Глава 8. Потери о приобретения

      Отец пророчил ей счастливое будущее.       Оставшись одна в подземелье под гнетущим взглядом профессора, Корнелия впервые усомнилась в этом. — Что вы успели записать?       Безобидный вопрос влек за собой чудовищные картины. Не требовалось обладать блестящим умом, чтобы понять обреченность собственного положения. Корнелия попыталась сохранить при себе уверенность, когда взяла наполовину пустой пергамент и двинулась к профессорскому столу. Подземелье пустовало уже несколько минут, растягивающихся в отвратное желе. — Не думаю, что вы хотите это видеть, — исподлобья взглянув на собственный почерк, произнесла Корнелия. — Я могу проговорить вам всё, что запомнила.       Её до сих пор снедала притупленная в затылке боль, что сползала ледяной крошкой по позвонкам. С каждой новой секундой Корнелия будто бы становилась всё ниже и ниже. Не из-за растерянности или, быть может, растущего волнения. Она, замерев, следила за тем, как Блэк вчитывался в её кривые слова. Расширенные зрачки перебегали с одного предложения на другое. Зеленые радужки напоминали затягивающую болотную топь.       Наблюдая за ним некоторое время, создавалось впечатление, что он никогда не спускался ниже пятой строки. По-крайней мере в чужих работах. В её конспекте строк было двадцать. Корнелия боролась с накатившим ощущением усталости. Её начинало трясти от последствий Легилименции, как в прошлые разы.       Неужели… теперь так будет всегда? — Покажите ваши руки, — Калеб, вздохнув, оставил в покое её измученный конспект. — Зачем? — Корнелия стиснула двумя ладонями юбку. Практически незаметно. — Я не прошу вас раздеться или станцевать, — он наклонил голову вбок, и тень раздражения, пробежавшая по его лицу, стала заметнее. — Руки, мисс Хейл. Вытяните их на уровне груди.       Моргнув несколько раз, Корнелия неохотно выполнила указание, чувствуя себя подопытным зверьком. Сколь бы сильно она ни хотела смотреть куда угодно, её глаза возвращались к левой руке. Дрожащей. Нет, даже трясущейся в мелком треморе. Ни идеальный рукав молочного цвета, ни тонкий изящный браслет из золота не привлекали столько внимания, как тонкая кисть, пораженная недугом.       Едва слышно скрипнули зубы. Корнелия поджала губы, мысленно давая этому представлению не более пяти секунд. Как только они пройдут… — Почему вы не заколдуете перо? — Он прислонился к спинке кресла. Очень удобного на первый взгляд. — В Министерстве достаточно бюрократии. Как вы собрались там работать?       Потребовалось каких-то пару мгновений, чтобы собраться. Корнелия, выдохнув, резко опустила руки и процедила, почти что с ненавистью, словно именно профессор был виноват в этом. — Не могу. Заклинание не поддается моей палочке. — А сколько раз вы пробовали? — Непринужденно спросил Блэк, продолжая смотреть на её подрагивающую кисть. — Если бы проклятие отразилось на палочке, ваша магия бы изменилась и Дамблдору бы пришлось протащить вас по всем магическим комитетам, прежде чем вы бы приступили к обучению. Мне кажется, вы чего-то боитесь, — его зоркое внимание вновь вернулось к застывшему девичьему лицу. — Или сомневаетесь в себе. Поэтому палочка не реагирует на попытки зачаровать перо.       Она едва не задохнулась от его открытых рассуждений, полоснувших по нежной коже и по самолюбию. Неприятно запульсировало левое предплечье, будто бы услышавшее его твердые и непрошенные заключения. Будто бы сама идея страха, мешающего ей облегчить себе жизнь, была унизительнее беглого осмотра.       Уж точно нет. Чувство, так часто возникающее вместе с опасениями, не имело в этом вопросе никакого значения.       Корнелия подавила судорожный вздох, зацепившись за край рукава и натянув его до предела. — Почему вы решили, что это проклятие? — Спросила она. Поборов навязчивое воспоминание, что лезло под радужки. Кровь и дым. Тогда всё пахло гарью. — Сложил два и два. — А если серьёзно? — Если серьёзно, то вы должны мне четыре развернутых сочинения по действию и противодействию Легилименции и две лекции о проклятиях, — он поднялся, схватив с подлокотника мантию. — И у меня остался один вопрос.       От него пахло иначе. Сладко. Первая мысль настигла мгновенно, стоило ей втянуть воздух глубже и распознать цветочные компоненты. Мелисса и сирень. Мягкое сочетание заставило её невольно вообразить образ его возможной спутницы. Носила ли она лодочки на тонком каблуке. Собирала ли роскошные волосы в высокий хвост, не зализывая специальными маслами макушку. Подбирала ли утонченные платья под цвет его галстука.       Была ли она Блэк.       Приглушенный звук щелкнувшей застежки вернул Корнелию в реальность. Она, внезапно засмущавшись своего воображения, опустила подбородок. — Какое такое счастье свалилось на вашу голову, что вы справились с Окклюменцией? — Его крупная тень коснулась правой части её туловища.       Услышанное не сразу дошло до ума. Столкнулось с чередой беспорядочных чувств, среди которых отчетливее слышалась паника. Та, что жгла не сразу, набирая обороты где-то в подсознании, ещё пребывающем в аромате духов.       Сердце, замерев, избавило от необходимости переспрашивать. Корнелия, выпрямившись, учащенно заморгала прежде, чем столкнулась с его долгим взглядом. Профессор стоял рядом, поправляя воротник мантии. Его непринужденность усугубляла её состояние.       Решительность, возникнувшая ранним утром, стекала по ребрам. Они ныли от тяжести этих капель. — Поняла, что не больше не могу тратить столько времени на одно заклинание, — на одном дыхании проговорила Корнелия, отступив на шаг. Словно это могло придать её голосу твердости. — И это мне говорит человек, который пропустил практически два учебных месяца? — Калеб выгнул бровь, взглянув на неё так, что внутри немедля закипело от негодования. — И только это? Что мешало вам додуматься до такой мысли при первом занятии. — Смерть матери, — сухо промолвила она, не заметив, как от накатившей злости выронила несколько заметок. — Знаете, профессор, я начинаю думать, что вам ни разу не доводилось хоронить близких.       Злость слепила, направляя её по неверной дорожке. Лезла под язык, марая речь и намерения. От неё густела кровь, едва добираясь до кончиков пальцев. Невыразимо хотелось сбить с него спесь. До болезненных сокращений. До содрогающихся в крови губ, что молили бы о прощении. Сделать хоть что-нибудь. Не стоять, имея право лишь на предательское молчание.       Корнелия стиснула челюсти и посмотрела на него без опаски. Не задумавшись даже на секунду о Седрике, волшебных палочках и опасности, таящейся в его бездействии. Ярость помыкала ею, ловко забравшись в череп. Окрасив его в тон, что подошел бы квадратным запонкам и пуговицам жилета. — Не забывайте следить за вашим тоном, — чуть наклонившись к ней, без запинки проговорил Калеб. С холодом, что прорезал воздух между ними. — Мне нужно ваше знание теории, поэтому к вечеру будьте готовы либо рассказывать, либо писать. И возьмите учебные пособия, по которым обучились Окклюменции. Я обязательно взгляну.       Мерлин. Дополнительные занятия, на которых настоял директор Дамблдор. Из-за событий, перевернувших её беззаботные будни, она совершенно позабыла об этом. Уперевшись в изучение Окклюменции, упустила столь важный момент, что сейчас, расслышав его с расстояния небольшого шага, недоуменно приподняла брови. — Имеете в виду взять ваши учебные материалы?       Профессор молчал. В ту же секунду Корнелия мысленно обратилась к изученным линиям рун. Казалось, неосторожный вдох, и он вновь предпримет попытку влезть в сознание. И ни совесть, ни разум, словно покрывшиеся защитной коркой, не спаслись бы в этот раз.       Просто потому, что вокруг них было тихо. — Вы просто безобразно врёте, — подметил Калеб спустя мгновение.       Вместо штрафных очков — нога, придавившая её листы. Не успев их собрать, Корнелия отчужденно проследила за ним до самой двери. Бурый отпечаток выделялся на светлом и ровном пергаменте. Было унизительно поднимать его и отряхивать. Опускаться на колени после боли, резко вспыхнувшей в её висках.       Эта деталь, как и сирень, застрявшая в её волосах, спровоцировали выброс раздражения. Аккуратные ноготки впились в кожу. Раздался хлопок двери. Ощутимо упала температура воздуха, заставив её сжаться. Раскатистый шум пронесся через переплетения эмоций, разорвав образовавшиеся узлы.       Корнелия смотрела на дверь долго, не унимая усилившийся дрожи в руке. Горло сдавило от поднявшейся желчи. Она порывисто выдохнула, заметив, что пергамент с её лекцией остался на его столе. На самом видном месте.

***

— Он сделал тебе выговор? — Хай Лин принялась поправлять косы, глядя в круглое настенное зеркало.       В сток стекала ледяная вода, наполняя помещение мерным шумом. Промочив пальцы, когтевранка придирчиво прилизала несколько волосков. Ветер, бивший по ставням, в очередной раз напомнил о метле, дожидавшейся своего часа и об увеличенном количестве тренировок по Квиддичу. Девушка пребывала в восхитительном настроении, намереваясь спустить все силы на плодотворное занятие. — Нет, — сказала Корнелия, усевшись на шершавый подоконник. — Его внезапно заинтересовала моя рука. — Сначала рука, потом ноги, — весело пробурчала Лин, удовлетворившись отражением. — Я бы написала тебе лекцию, если бы знала, что он будет собирать листы. Когда он попросил тебя задержаться, я думала, что тебе конец. — Я тоже, — честно поделилась девушка, скрестив лодыжки. — От него пахло женскими духами.       Хай Лин замерла, мгновенно поймав в зеркале задумчивый взгляд подруги. Старые, пожелтевшие разводы и жирные отпечатки пальцев на зеркальной поверхности не помешали ей внимательно вглядеться в выражение её лица и подметить неподдельную озадаченность. — Ты что… — Её осторожное, но полное забавы, восклицание тотчас перебилось твёрдым и непоколебимым тоном. — Ты сморозила чушь про ноги, — Корнелия уставилась на Хай Лин. — Он вцепился в мою руку потому, что впервые увидел мой почерк. Я стояла там, как подопытный кролик. — Значит, профессор не одинок, — протянула когтевранка, закрыв вентиль и отвернувшись от раковины, пережившей десятки нервных срывов и ударов. — Хотя… странно. Когда я последний раз смотрела на их фамильное древо, место рядом с ним пустовало. — Ты вообще слышишь, что я тебе рассказываю? — Обиженно спросила Корнелия, прислонившись к продуваемому окну. — Почему тебе так хочется поговорить про его личную жизнь?       Девушки притихли, когда дверь в туалет отворилась. Их уединение нарушила компания учениц из Гриффиндора — их робкая манера и мгновенная тишина, возобладавшая в доселе громком разговоре, указывали на невинный возраст и неокрепшие клычки.       Хай Лин, поправив теплую накидку, подошла к Корнелии и игриво пихнула её в бок. — Потому что этого хочешь ты, — подмигнула она и, поймав возмущенное мычание, тихо хохотнула. — Мерлин, мне-то уж не ври. Ты способна говорить часами о своем парфюме, но про чужой и слова не скажешь. А здесь… представляю, насколько близко пришлось стоять к нему, чтобы почувствовать. — Не пришлось. Его мантию будто бы облили. — Какая же там собственница прячется, — цокнула когтевранка, намеренно задев её колени. — Пойдем. Проводишь меня до поля.       Корнелия соскользнула вниз, прихватив пальто и поймав на себе беглый взгляд одной рыжеволосой девушки. Они не могли услышать остальную часть разговора, сколь бы близко ни караулили у двери. Ни о профессоре, ни об экзаменационных работах и предстоящем матче по Квиддичу — их голоса сливались с громким плеском воды и смехом Хай Лин.       Ударившись в эмоциональный рассказ о ссоре с соседкой, когтевранка уже вышла в коридор, когда раздалось неожиданное: — Интересно, какого это… медленно превращаться в нищенку, — забубнила та, что выделялась жемчужными заколками и мятым красно-оранжевым шарфом.       Острое восклицание, нашедшее отклик у усмехнувшихся собеседниц, застыло в воздухе, согретом дыханием. Корнелия не была уверена, что пару минут назад здесь держалась такая же высокая температура. Едва они вошли в пустую комнату, как ноги у обеих покрылись мурашками, несмотря на длинную юбку и плотные штаны.       Она остановилась у самой двери, практически успев потянуть за ручку. Пальцы замерли в миллиметре от ровного покрытия. Хай Лин так и не возвратилась. — Повтори.       Хейл обернулась, цепко поймав два прямых взгляда и настороженный, принадлежавший самой низкой из золотой тройки. Нервно дернулись плечи под мантией, сшитой по кривым лекалам — она видела пляшущие стежки даже с такого расстояния. На коже постепенно проступали красные пятна, переходящие в яркий оттенок коротких волос. Вилл Вандом.       А рядом с ней, вероятно, шестой курс. — А? — Состроив глупую физиономию, уточнила одна из них. — Ой. Мы не про тебя, — небрежно махнула она рукой, мгновенно прижавшись спиной к дверце кабинки. — Не подумай плохо.       Высокий лоб, тронутый маленьким шрамом. Смуглая, с впечатляющей копной кудрявых волос, напоминающих шоколадное облако. Не стесняясь, Корнелия придирчиво рассмотрела её, так и не поняв, откуда ей знаком этот растянутый акцент. Такой же, как и свитер на ней.       Несколько секунд у неё ушло на то, чтобы раскусить тон, нарочито дружелюбный, с приторной гнильцой, что чувствовалась на конце каждого слова. Плохо верилось, что некто, обладающий настолько плохими качествами, чтобы попасть в Гриффиндор, мог бросить ей такое. Выглядеть настолько плохо, что становилось бесполезным разглядывать торчащие нитки и дальше. — Влияние моего отца ещё позволяет мне лишить ваших родителей работы и оставить их без гроша в кармане, — скрестив руки на груди, фыркнула Корнелия, запоминая, как губы мулатки растянулись в мерзкой ухмылке. — Думаешь, смогла бы окончить Хогвартс после такого? — Хорошо, что мои родители находятся вне зоны влияния твоего папаши, и мы никогда не узнаем ответ на этот вопрос, — она цинично хмыкнула, приподняв очки. — А. Так передо мной сборище грязнокровок, — Корнелия заинтересованно подошла ближе, остановившись прежде, чем до неё дошел бы запах их выцветших вещей. — И вот это, — она беззастенчиво ткнула в её грудь, намеренно зацепив ногтем старую пряжу, — будет говорить что-то о бедности моей семьи? — Тарани, давай не будем, — вцепившись в руку гриффиндорки, взмолилась Вилл. Видимо, только опомнившись. — Корнелия, мы можем поговорить…       Тарани, сбросив ладонь, вперила в девушку недовольный взгляд. Третья из них деловито накручивала каштановую прядь на короткий палец, вероятно, наслаждаясь устроенным зрелищем. — Буду. Потому что это единственный способ поставить на место таких зазнаек, как ты. — Ты зелье храбрости выпила? — Послышался грубый голос Хай Лин, стоявшей в дверях. За её спиной отчетливо виднелись силуэты тех, кто пытался попасть в туалет. — Быстро вышла на поле, пока тренировка не началась. Я не собираюсь задерживаться из-за цирка, который ты устроила.       Корнелия беззвучно произнесла имя грязнокровки, сосредотачивая её образ в памяти. Конечно же, между представителями чистой и грязной крови часто случались конфликты, но ни разу их местом действия не становился… туалет. Но, вполне возможно, магглы считали обыденным выяснять отношения среди унитазов, пахнущих чистящими средствами.       В обстановке, навевающей не чувство ярости, а омерзение.       Она не имела ни малейшего понятия об их привычках, но казалось занимательным, что гриффиндорка набралась смелости выступить против нее именно в окружении крошечных зеркал, отражающих каждый нервный залом на её лице. Корнелия резко потянула за уродливый шарф, успев второй рукой вынуть палочку из кармана мантии.       Древко заискрилось, уловив состояние хозяйки. — Для меня это всё равно последний школьный год. И в Азкабане будет поприятнее сидеть в компании отца, — она, прищурившись, направила палочку вперед. — Так что не думай, что я побоюсь тебя убить, грязнокровка, — процедила Корнелия, подобравшись вплотную. — Посмеешь сказать подобное снова, захлебнешься собственной кровью. — Ты мне угрожаешь, — Тарани глянула на своих так, словно наконец убедила их в какой-то правде. — Побойся Мерлина… — Больно ты сдалась Мерлину, грязнокровка.       Тонкие пальцы, обтянутые плотной кожаной перчаткой, настойчиво потянули её к выходу. Из него уже тянуло увлеченными перешептываниями, шорохом и тихими взбудораженными голосами. — Стоит только произойти беде, как эти засранки тут как тут, — горячо высказалась Хай Лин, взяв Корнелию под локоть у самых дверей. — Не обращай внимания. Им только дай повод над нами посмеяться.       Сколь же сильно хотелось обернуться, чтобы взглянуть в глаза, покрытые наглым блеском. Закипала кровь от мысли, что недоразумение, облаченное в аляповатые цвета, действительно назвало её нищенкой. Пересилив себя, Корнелия убрала палочку обратно в карман и выдохнула. Глупые головы, столпившиеся у туалета, разбежались, стоило Хай Лин первой выйти в коридор. — Нищенка, — повторила Корнелия, нервно выдернув свою руку. — Поверить не могу. Никто и никогда не называл меня так! — Я столкну её с метлы, если тебе станет легче, — проговорила Хай Лин, направив их мимо лестницы по коридору. — Год назад она всем уши прожужжала на Квиддиче, что ты пролила на неё зелье и не извинилась. Видимо, Ирме ты когда-то наступила на ногу, что она пришла поддержать.       Услышанное не принесло никаких веских оправданий поведению грязнокровки. Более того гнев только усилился, превратившись в обессиленную дрожь.       Подумать только. Заявить такое об её отце, не зная ничего, кроме сплетен, что никак не ассоциировались с доблестью, честью и храбростью, за которые так и восхваляли Гриффиндор.       Злая усмешка слетела с губ. Грязнокровки снова не отличились. Едва наследники чистокровных семей заговаривали о финансовых делах семьи, как магглы проявляли забавную невоспитанность: закатывали глаза, рьяно утыкались в книги и, переглядываясь между собой, сокрушенно качали головой.       Будто бы само существование больших денег оскорбляло их еще больше, чем магловская кровь в жилах.       Но подобное положение вещей никогда не становилось истиной. Они были просто магглами. Вредными, хитрыми, несносными и злопамятными. — Знаешь, в такие моменты я начинаю понимать, почему Он был так против грязнокровок, — прошипела Корнелия, как только они оказались во внутреннем дворике, соединяющем северное и западное крыло.       Хай Лин, обогнав её, замерла ровно перед Корнелией. Её глаза, расширившиеся от ужаса, смотрели только на девушку. Вокруг них ходили профессора, недоуменно оглядываясь на учениц, перегородивших дорогу другим. — Во имя Мерлина! — когтевранка схватилась за её холодную руку и мельком окинула настороженным взглядом живой поток учеников, вероятно, не услышавших запретные слова из-за ветра.       По-крайней мере, Хай Лин молилась на это, продолжая неистово сжимать запястье Корнелии. — Никогда не говори так! — В сердцах ответила девушка. Её волосы быстро растрепались. Несколько прядей выбилось из правой косички, задевая щеку. — Не смей даже думать о таком, если не хочешь навлечь на себя беду.       Её обеспокоенный голос разбивался о судорожное дыхание. Об удивление, принявшее форму чистого шока и заползшего в глубины черных радужек. Рука, не привыкшая держать что-то тяжелее снитча, сжимала её кости с неистовой силой, словно смысл сказанного мог дойти только через физическую силу.       Корнелия болезненно ахнула и потянула ладонь, освобождаясь из хватки. — Я просто, — она прикрыла веки, собираясь с гремящими мыслями. Тем было так мало место, что на секунду ею завладела безысходность. — Зла. Как бы ты отреагировала, если бы Тарани так сказала про твою бабушку?       Губы девушки скривились от сдерживаемой словесной мерзости. Хай Лин не просто любила свою семью. Выросшая в глубокой привязанности к ним и нежности, когтевранка ценила преданность им наравне с собственной жизнью и гордилась собственным происхождением. — Ты знаешь ответ, — она вымученно улыбнулась. — Но я бы никогда не опустилась до таких слов, — грозно, но без жалящего осуждения добавила она. — Перестань придавать такое значение их тупости. Они никогда не добьются и крупицы того, что заполучила твоя семья.       Корнелия закивала, наконец, избавившись от багровой пелены, застилающей глаза. Она глубоко вдохнула, возвращая себе прежний настрой — щепотку скуки и сосредоточенность перед предстоящими занятиями. Настроиться на спокойствие было проще с тем окружением, что плыло вокруг неё.       То тут, то там красиво закручивались в вихре пожелтевшие листья. Небо напоминало растаявшее масло. Солнечные лучи мягко прорывались сквозь густые облака, придавая замку волшебный вид. В некоторых мощеных углах ещё виднелись лужи после ночного дождя, но едва в воздухе чувствовалась сырость.       Корнелия поправила растрепанные ветром волосы. Так и не надев пальто. — Ладно, — она кивнула, взяв Хай Лин за руку. — У меня скоро начнется Магическая этика, поэтому пойдем. Не хочу опоздать. — Фу-у, зубрежка законов, — Хай Лин состроила брезгливую гримасу, чем рассмешила обеих. — Лучше бы со мной на метле летала.

***

      К тому моменту, как она вошла в библиотеку, большая часть столов была занята. Мадам Пинс, перебирая списки книг, подсчитывала палочкой их количество на стеллаже, посвященном истории магии. Атмосфера умиротворения и искреннего рвения к знаниям моментально завлекла, заставив Корнелию опустить все лишние тяготы и направиться к любому свободному месту.       Отодвинув стул, она расположилась у длинного окна с потрясающим видом на Чёрное Озеро, залитым солнечным светом. Несколько мгновений глаза её заворожено смотрели на разодетые в золото деревья. Замечали плывущие в тёплом воздухе мелкие пылинки, что оседали на деревянной поверхности и тут же исчезали. За спиной прогремело замечание: кто-то по неосторожности уронил книгу при мадам.       И хоть Корнелия пока не брала никаких книг, её место ничуть не отличалось от мест других учеников. Те же пергаменты, перо и учебник по трансфигурации. Помимо зельеварения, это был ещё один предмет, по которому Корнелия преуспевала меньше остальных. К седьмому курсу профессор МакГонагалл усложнила программу, загрузив студентов невообразимыми заданиями.       Не то чтобы Корнелия хотела быть зубрилой и превзойти всех по трансфигурации. Но для успешной сдачи «ЖАБА» не существовало исключительного отношения к предметам. Либо отлично завершались все дисциплины. Либо…       Она посмотрела на перо. Затем на пальцы левой руки. В учебнике уравнение требовало письменного решения и обоснования результата трансфигурации.       Мелькнуло недовольство, испортившее приятное времяпровождение. Корнелия покосилась на остальных учеников, справляющихся с долгими конспектами и содрогнулась от мысли, что такое простое занятие, как письмо, доступно всем, кроме нее.       Ни зельеварение, ни исполнение заклинаний, ни успеваемость по тёмным искусствам — её ущербностью стало нечто настолько смешное, что верилось не с первого раза.       Сгорбившись, Корнелия опустила руки под стол. Пергамент оставался пустым.       Мысли, сконцентрированные на идее подтянуть навыки трансфигурации, мгновенно разлетелись. Помимо этого, Корнелия хотела потратить свободное время на поиск одного ответа. Оглядевшись, она заметила, что никому нет дела до её тягот. Все поглощали сведения из учебников, не поднимая голов.       На протяжении долгой ночи её не раз посещала мысль о сделке с Седриком. Глядя в потолок, Хейл размышляла, почему Лестрейндж поручил украсть волшебную палочку ей? Почему он не захотел справиться с Блэком самостоятельно? Ведь его силы и находчивость, непременно, позволили бы ему не задерживаться с поисками. — Почему? — Беззвучно спросила она, выводя на коленках замысловатые узоры. — Что такого ты скрываешь? — произнесла так, будто бы он сидел совсем рядом и мог услышать её.       О Лестрейндж писали мало. Возможно, потому что опасались использовать не то слово и навлечь на себя внимание Министерства. В книге о Священных двадцати восьми семьях этой фамилии уделялось меньше всего страниц — описание родового поместья занимало большую часть, а сведения о членах Лестрейндж были настолько скудны, что умещались в один небольшой абзац.       Седрик был единственным сыном Рудовика Лестрейндж и сознательную часть жизни воспитывался и жил во Франции. Корнелия помнила, что ребенком пыталась представить себе его внешность и не раз задавалась вопросом, почему он находился так далеко от семьи. Его сестры, напротив, учились и жили в Британии вместе с матерью, создавая расстоянием ещё больший разрыв со своим единственным братом. — Проклят. Или не мил им? — продолжала размышлять Корнелия, бубня под нос. — Обычно, дети чистокровных держатся вместе.       Она понимала, что никогда не видела мисс Лестрейндж. Ни разу. Ни на одном колдоснимке. Ни одну из них, чтобы заполнить пробел в памяти об их семье. Корнелия аккуратно встала, боясь потревожить покой в библиотеке пронзительным скрежетом. Подойдя к каталогу книг, она тихо задала пару названий, косвенно связанных с Лестрейндж и жутко расстроилась, когда тонкие блеклые лучи, вырвавшиеся из обложки, коснулись уже прочитанных книг. — Мадам Пинс, — вежливо обратилась она к женщине, перебиравшей старые издания. — Скажите, есть ли у нас какие-нибудь собрания о семье Лестрейндж?       Вопрос повис на пару секунд, пока мадам, поправив остроконечную шляпу, присматривалась к Корнелии. — Каталог вам уже показал возможные варианты, — придирчиво заявила Пинс, схватившись за потрепанное кожаное издание древних чар. — Больше ничем подсказать не могу.       Корнелия моргнула и, не поблагодарив, вернулась к своему месту. Неужели. Часть нее подвергалась сомнению, что в великой библиотеке Хогвартса не было более развернутых материалов о чистокровной семье.       Её хмурый взгляд скользнул к железным решеткам, ограждающим закрытую секцию библиотеки. Возможно, в книгах по темной магии содержались хоть какие-нибудь сведения. Но достать их, не прибегнув к помощи профессоров, было невозможно.       Стоило ей только подумать о вечере, столкнувшим её с профессором Блэком и Вилл, как уединение было нарушено.       И не кем-то, а самой гриффиндоркой. — Привет, — смущённо произнесла Вилл, остановившись в шаге от неё. Её руки были заняты впечатляющим количеством пергаментов, связанных красной нитью. — Тоже готовишься к уроку профессор МакГонагалл?       Корнелия с подозрением заглянула ей за спину, выискивая любой намек на присутствие надоедливых золотых девочек. Уловив недружелюбный настрой Хейл, Вилл мгновенно выставила руки. — Я здесь одна, — уверила она, отодвинув соседний стул. — Надеюсь, ты не против. — Ты что-то хотела? — Закинув одну руку на спинку стула, спросила Корнелия. Крайне враждебно, но не слишком. — Я люблю заниматься одна.       Опешив, Вилл не сразу нашла, что ответить. Её скованные движения превратились в нелепицу — смущение прошило каждый нерв, сделав язык её тела читаемым. Корнелия следила за тем, как Вилл, поборов навязчивые сомнения, продолжила раскладывать на столе свои предметы.       Подумать только. К ней подсела гриффиндорка. Грязнокровка. Между ними повисло напряжение, сжавшее воздух. И это была одна из самых узнаваемых и привычных вещей в жизни Хогвартса — ни Гриффиндор, ни Слизерин не находили компанию друг друга достаточно приятной и желанной.       И Корнелия бы могла смириться с близким присутствием гриффиндорки, представив, что они на одном из занятий.       Но они были в библиотеке. А с ней заговорила магглорожденная.       Утренний случай промелькнул в сознании, превратив её взгляд в острый лёд, что вот-вот мог вспороть душу. — Я не согласна с Тарани, — вздохнув, Вилл повернулась к ней. Наконец произнесла то, что терзало её несколько часов. Не сумев побороть дрожь в голосе. — И мне очень жаль. Не подумай, что я такого же мнения, как они. — Почему ты оправдываешься? — Корнелия, наклонив голову, уставилась на нее. — Мне плевать, как ты считаешь. Мнение грязнокровок меня не заботит. — Но слова Тарани сделали тебе больно, — мгновенно ответила Вилл, положив перед собой руки.       Не укрылось, как её задела грубость, проехавшись по болезненной ране. Она не оставляла в покое ни один курс, породив множество внутренних конфликтов. Не всегда они заканчивались мирно, чаще превращаясь в безумство. В сочетании с прямым взором, переполненным раздражением, сухой голос Корнелии чувствовался особенно… неприязненно. Искреннее стремление исправить ситуацию привело к ожидаемому противостоянию, ведь Корнелия не нуждалась в сочувствии.       Тем более от Вилл. — Они не сделали мне больно, — своенравно заявила Корнелия. — Удивительно, что тебе так показалось, ведь я была готова её разорвать на куски, а не бежать и плакаться директору Дамблдору. — Хорошо, — Вилл сокрушенно покачала головой, посмотрев на неё с нескрываемой печалью. Будто бы вела разговор с непоседливым ребёнком. — В таком случае даже лучше. Я могу спать спокойно. — А тебе-то чего бояться? Спи, конечно же. Пока ты не ведешь себя, как твоя подруга, никто тебя не тронет.       Гриффиндорка не удивилась прозвучавшей угрозе.       Посмотрев на Корнелию сверху вниз, она неожиданно улыбнулась и заправила за ухо красную прядь. Проявила завидную стойкость, пропустив мимо ушей непростительные оскорбления. Заявить об этом Дамблдору или профессор МакГонагалл было бы достаточно справедливо. Слизерину бы пришлось потерять несколько десятков очков и столкнуться с нравоучительными лекциями о важности каждого волшебника в мире. Будь то чистокровный маг или магглорожденный.       Но, конечно же, змеи даже не прислушались бы к столь правильным словам.       А Гриффиндор мог бы получить дополнительные баллы только за выявление этических нарушений. — Если захочешь поговорить, я всегда выслушаю, — внезапно с неподдельным дружелюбием произнесла Вилл на прощание. — И я не грязнокровка. Наша с тобой кровь не отличается по цвету. — Успокаивай себя дальше, — фыркнула Корнелия, демонстративно отвернувшись.       На короткий миг ею завладело презрение от услышанного. Недоумение. Оттенок крови мог быть и одинаковым, но её значение и происхождение определяли всё в магическом мире. Начиная от волшебных возможностей и заканчивая местом в обществе — влияние крови распространялось на каждую сферу жизни и не оспаривалось такими смешными доводами.       Потому Корнелия знала с самого детства, что положено ей по праву чистокровной наследницы. А Вилл оставалось лишь гадать, какой будет её взрослая жизнь.       Но не это смутило Корнелию настолько, что она поднялась и тотчас застыла.       Гриффиндорка отдалилась от неё достаточно, забрав с собой не только раздражающее присутствие. Осторожно закрылась главная дверь библиотеки, натолкнув на мысль, что ей просто не могло показаться.       Не здесь. Среди слабых запахов старой бумаги, кожаных переплетов и обработанного дерева.       Корнелия безошибочно слышала сладкую сирень, вяжущую легкие. Густой шлейф пропитал собой каждый дюйм маленькой и отдельной секции, зарываясь в её воспоминания сверкающими стеклами. За ошеломленностью, спутанной с подозрением, последовал ускорившийся сердечный ритм.       Быть того не могло.       Переборов тошноту, она вдохнула, предельно точно угадывая приятную сладость, что ещё утром доносилась от профессора. От его мантии.       Корнелия проморгалась. Удивленная усмешка коснулась губ. Несмотря на рациональные доводы и вполне себе логические объяснения такого совпадения, в воображение бесцеремонно пронеслись образы тайных свиданий, ночного неба, укрывающего возлюбленных под приятным полумраком и встреч в самых неприметных уголках Хогвартса.       Будто бы сама случайность, связавшая её с этим открытием, стоила больше, чем всякая драгоценная безделушка. Ведь речь шла не о ком-то незначительном. И возможная связь чистокровного с грязнокровкой вырвала из Корнелии пару порывистых выдохов.       Остановить поток размышлений пришлось практически пощечиной. Она мотнула головой, насильно избавляя себя от досаждающих подробностей, что с завидным рвением возникали в сознании.       Её не должно волновать это настолько, что позабылись бы все сложности, опутавшие её жизнь. Корнелия сдержанно коснулась шеи и вернулась к нерешенному уравнению.       Потом. Она обязательно подумает об этом позднее.

***

      Вечер подобрался достаточно быстро, заняв девушку иными заботами. Так и не решив дилемму с Седриком, Корнелия провела несколько часов на занятиях. Практически перестав всюду слышать назойливый аромат сирени. И ехидную усмешку, печатью скрепившую роковую сделку.       Теперь же её поглотило собственное отражение в спальне, окутанной прохладой. Отставив драгоценный гребень в сторону, Корнелия притронулась к флакону с бледно-розовой жидкостью. В её утреннюю рутину, помимо прочих дел, обязательно входило нанесение парфюма, привезенного отцом из жаркой Испании. Он не раз упоминал его восхитительный аромат, напоминавший ему о послеполуденном солнце, мандаринах на деревьях и песочном десерте, что подавали в каждом ресторане на побережье.       Корнелия тоже долгое время любила его. Он пах беззаботностью. Светлыми чувствами и приятной ностальгией, возвращающей в приятное прошлое.       Она встряхнула флакон, флегматично потерев полустертую наклейку. Сердце не отозвалось на яркое звучание, пробежавшее между зеркалом и её лицом. Будто бы перестало любить его невзрачность, тонущую в более тяжелых и шлейфовых ароматах.       Потому пальцы её нащупали другой бутылек. Это была своего рода ожившая амортенция — Теон, почуяв её, не смог оставить мысль воссоздать собственное влечение.       Корнелия получила подарок в канун Рождества. Её поразило, что для него она была переспелой вишней. Жасмином, а не сливочной ванилью и малиной, как часто шутил он, зарываясь носом в изгиб её шеи. Отчего-то именно сейчас столь контрастное и тяжелое сочетание просилось на кромку запястья хотя бы каплей. Не брызгами. А всего лишь крупицей.       Она шла с усиливающимся чувством тревоги по подземным проходам, не встречая никого на пути. Близился ужин. Успеть на него казалось невозможным. Не потому что предстояло длительное занятие. Корнелия подозревала, что оно может кончиться в самом деле плачевно, если вдруг они займутся практикой Окклюменции. Костяшки ударили по двери дважды, согнав сумрачную тишину с длинного коридора.              Дыхание сбилось на пятую секунду счета вместе с заготовленными объяснениями.       Она вошла, приняв затянувшееся молчание, как приглашение. — Профессор Блэк, — Корнелия кивнула, остановившись порога.       Он едва взглянул на неё, неопределенно махнув рукой на ряды столов.       И было в этом жесте что-то ещё, что Корнелия приняла на личный манер. Обычно, профессора приветствовали и указывали, какое место должен занять ученик. Она закрыла дверь, убедившись, что не зацепит юбку. Прошла к левому ряду, усевшись на первый ряд. — Готовьтесь заколдовать ваше перо, — бросил Блэк, стремительно перечеркнув чей-то пергамент. — Надеюсь, мне не потребуется напоминать о необходимом эмоциональном состоянии, — полувопросительно уточнил он, по-прежнему держа глаза на кипе письменных работ.       Корнелия замкнулась. Взгляд, чуть растерянный, уткнулся в порезы у ногтей, не задержавшись там дольше нескольких секунд. Тяжесть молчания могла бы посоревноваться с грузом на сердце, как только ей пришлось признать, что спокойствие не находило её достаточно привлекательной этим вечер.       И всё из-за тайн, отвлекающих её от главного. Из-за слов грязнокровок, упорно не покидающих сознания. — Конечно, — ответила она, поправив юбку, что даже не требовала никаких манипуляций.       Корнелия покосилась на свое перо, представив, как то свободно движется по воздуху. Едва фантазия нарисовала желаемую действительность, нечто в ней заглушило порыв направить палочку на вещь. Рука невольно упала на жесткое сидение, зацепив за собой древко. Болезненный спазм прошиб кончики пальцев, двинувшись вверх по предплечью.       Она сморщилась. Сталкиваться с поражением в одиночку все еще казалось более милосердным. — Пробуйте еще, — велел профессор, закончив с проверкой поразительных в своей глупости доводов. — Вы не сосредоточились. — В этом нет никакого смысла! — выдохнула Корнелия, пожав плечами. — Я пробовала зачаровать перо столько раз, сколько вы и представить не можете. Проклятие коснулось всего, что подразумевает под собой письмо. Может быть, мы приступим к более полезным вещам? — Что с вами случилось? — Он поднял голову и внимательно посмотрел на неё, словно почувствовал через тон голоса, что скрывалось за опрятным видом.       Её сразило удушливым чувством на каждый миг его внимания. Корнелия не была уверена, что хотела бы забиться в темный угол, потому что этот взгляд не казался липким и странным, предвещающим беду. После тех взоров, что выламывали её барьеры, этот почти не прикасался. — Травма, — коротко пояснила она, затолкав красочные подробности в подкорки памяти. Им тут было не место. — Я не про это.       Она застыла, посмотрев на него более серьезно, нежели пару секунд назад. Прежде чем её губы раскрылись бы в неправдоподобных рассказах, Калеб поднял руку, чем насторожил её. — Вы не сможете воспользоваться заклинанием верно, если не направите все свои силы на концентрацию. Я вижу, что думаете вы обо всем сразу, но не о пере и собственной руке, — немедля объяснил он. — Видите? — Не удержалась Корнелия, чуть не рассмеявшись. — Или вы уже здесь? — Она мгновенно прикоснулась к виску, разглядев в его реакции довольство. Потеху. — Вы бы меня сразу почувствовали, — без какой-либо иронии заявил Блэк.       Она отвела взгляд, не выдержав натиска. По дороге сюда её ум анализировал множество вариантов развития событий, но ни одно из них не касалось пера и её недуга. Всерьез полагая, что он просто потешался, Корнелия постаралась забыть этот эпизод как можно скорее и заняться чем-то более приятным и расслабляющим.       Пока её планы не нарушила троица, занявшая туалет.       Чувство ненасытной ярости заклокотало от одной мысли, что сейчас девушки могли разносить омерзительные слухи по всей гостиной Гриффиндора. И их бы никто не остановил. Корнелия поджала уста, позабыв о том, что от неё ждали ответа предельно долго.       Хотя занятие только началось. Но едва ли профессор одобрил бы молчание, не связанное с вырванным языком и перерезанной гортанью.       Она повела плечом, призадумавшись над тем, могла ли так явно спрашивать у него подобное. Даже несмотря на то, что изначальный интерес проявил он, вероятно, вознамерившись услышать что-нибудь менее серьёзное. — Позволите вопрос? — всё же уточнила Корнелия, поставив локти на стол. — Если это поможет зачаровать перо, то пожалуйста. — Как вы относитесь к магглорожденным? — Произнесла она, присмотревшись к его спокойному лицу.       В полумраке казалось, что глаза его отражали безликую темноту. Радужки, при свете дня завлекающие зеленью, обретали глубокий темный оттенок в присутствии мерцающих звезд. И пусть это была игра света, Корнелия не могла не заметить эту деталь.       Будто бы ей открывались грани чего-то нового. Странного в своей привлекательности и недосягаемости.       И поскольку профессор не был ей хорошо знаком, Корнелия на инстинктивном уровне старалась понять, что он за человек. — Как и полагается любому чистокровному магу, — спустя короткое мгновение ответил профессор, не придав своему голосу ничего, кроме бесстрастности. — Полагаю, вас высмеяли маглорожденные. Поэтому вы до сих пор не можете прийти в себя.       Корнелия схватилась за перо, принявшись играть с длинными и мягкими пушинками. Бездействие всегда выступало её врагом, ведь именно в нём потаенные мысли и чувства начинали просачиваться под кожу, марая внешнюю холодную безупречность. — Мы не сошлись во мнениях.       Уголок его рта дернулся от усмешки, впечатавшейся в её веко. — Разве вы хоть с кем-то можете сойтись мнениями? Добровольно, — тут же добавил он, заметив, как приподнялись её брови. — Я не раз соглашалась с вашим мнением. Добровольно, — Корнелия опустила перо обратно, прозвучав не менее уверенно. — Я попробую снова.       Говорить с ним о чем-то личном, что непременно бы показало уязвленность, совершенно не входило в её планы. Корнелия не знала, был ли Блэк в курсе всех событий её семьи, но его молчание, подразумевающее большое, навлекло мрачные терзания.       Она замолкла, ощутив, как края чего-то острого, медля, впивались в разум, будто бы желая его расщепить. Отделить от её личности. Моментальный испуг настиг в ту же секунду, стоило Корнелии понять, насколько близко профессор был к её мыслям. Потребовалось несколько мгновений, чтобы собрать воедино силы и отгородиться. Притвориться внешне столь невозмутимой, что не возникло бы ни единой мысли об её догадках и попытках утаить важное.       Что, конечно же, не осталось без его внимания.       Блэк поднялся, напугав её на долю секунды. Корнелия внутренне содрогнулась, когда он подобрался достаточно близко, чтобы заметить её нервные сглатывания и быстрое движение зрачков. Мерлин. Успокойся. — Есть прогресс? — Непринужденно спросил он, положив ладонь на край стола. — Никакого.       Калеб кивнул, задумчиво повертев в пальцах её перо, а после — палочку. Корнелия подавила вопросительный возглас, ощутив себя крайне неуютно без древка, что, удивительно, не выпускало искр в чужих руках. Оно часто реагировало так. Не позволяло другим завладеть им, пусть даже и на пару секунд. — Возьмите палочку. Вы помните название заклинания? — Да, — Корнелия послушалась, едва не вырвав древко.       Лёгкое круговое движение рассекло воздух над злосчастным пером. Он мог бы усмехнуться, и, признаться, она только этого и ждала, раз за разом произнося заклинание и бессмысленно жестикулируя.       До момента, пока его ладонь не легла на её пальцы в крепком хвате. Тело замерло. Потому что больше не было вязкой сирени. Корнелия, застыв, медленно вдыхала, пока профессор придавливал её левую руку к столу. До неё не сразу дошло, что его предплечье целиком закрывало дрожь кисти, не позволяя Корнелии увидеть даже изгиб рукава. — Пробуй еще раз, — наклонившись, сказал профессор.       Вероятно, такой подход должен был избавить от гнетущего ощущения. Некой неуверенности в своих силах. Придать решимости и заставить позабыть о том, что с её рукой что-то не так. Корнелия заморгала, заметив, что смотрит исключительно на его костяшки.       Магия, поддавшись, пронеслась через переплетения жил к древку. Усилилась, словно прикосновение профессора выступало питающим её очагом. Это чувствовалось даже сквозь одежду. Кожа к коже. В каждом сантиметре теплого касания.       Слабый магический импульс рассыпался на части, почти добравшись до пера. Корнелия порывисто вдохнула, возжелав спрятать нервозность за сменой позы. Если не получалось даже так… — Пробуй, — вновь повторил профессор, поправив положение палочки. — Дело не в… — Мне напомнить, сколько тем ты должна мне сдать в письменном виде? — Сурово перебил Блэк, кивнув на пустой пергамент. — Мне всё равно, что тебя останавливает. Делай.       Пальцы левой руки не шевелились из-за ничтожного кровотока. Его тело… Оно пахло тем же. Пряностью. Ромом и кедром. Укрывало от подрагивающего пламени свечей, оставляя их в холодной, словно дышащей, тьме. Корнелия прислушалась к чувствам. Внезапно притихшим. Потерявшим всякую глубину в сердце.       Оно забилось ровнее.       У неё ушло не более двух минут на то, чтобы справиться с заклинанием. Под конец вокруг образовалась полупрозрачная дымка, как последствие излишка магии. Корнелия отстранилась от стола, не веря, что перо самостоятельно подлетело к пергаменту, требовательно постучав по нему. — Проклятие — это наиболее разрушительная форма темной магии, — вобрав воздух, проговорила она то, что знала лучше всего.       Кончик задвигался по листу, быстро переписывая текст каллиграфическим почерком. — Наиболее тяжелыми считаются проклятия крови и Непростительные заклинания, — продолжила Корнелия, становясь все более воодушевленной. — От порчи и сглаза их отличает более сильная воля и темные намерения, напрямую связанные с эмоциями волшебника.       Это определенно была широкая улыбка. То, что заставило её замолчать. Корнелия обернулась, чтобы поблагодарить профессора, но заметила, как он увлеченно читал заметки по Окклюменции, что принадлежали когда-то Хай Лин — когтевранка овладела искусством защиты на прошлых летних каникулах с помощью бабушки.       Китайские иероглифы, написанные по бокам, дополняли ровные заметки, образуя целое пособие с различными методиками. Она сомневалась, что он мог их прочесть. Оставалось секунд пять до мгновения, разрушившего бы её радость. И Корнелия не готовилась к неминуемому.       Вместо этого её настороженный взгляд нашёл несколько родинок на линии его челюсти. Продолговатый шрам на изгибе шеи не казался чем-то незначительным и безболезненным. От него веяло режущим проклятием. — Эта книга из моей коллекции, — он выпрямился. Только сейчас Корнелия разглядела аккуратный том, лежавший всё это время позади них на свободном столе. — Третья и десятая глава повествуют о нейтрализации проклятий. В школьных учебниках вы бы не нашли такую информацию, потому что некоторые приемы требуют тёмных артефактов и реликвий, о которых не принято говорить. Позже я спрошу у вас о них. Пока переписывайте и запоминайте.       Профессор направился к столу, так и не посмотрев на неё. Но прихватив заметки Хай Лин. Глядя ему вслед, Корнелию полоснуло чувством, чаще возникающем после необдуманных поступков.       Она прижала к животу руки. Кожа продолжала гореть в том месте, где он давил. Между ними взыграло молчание, поведавшее больше, чем мог бы сказать взгляд. Больше, чем слова, написанные столь впечатляющим почерком. Разум укололо непрошенной мыслью, что придавила её сидению.       Это было не просто касание. От разбросанных воспоминаний разило болью.