1. No.1. Scène

Мэрилин Торнхилл встречает его на служебном входе в административное здание оперного театра. Миниатюрная женщина, достигающая ему максимум до плеча, она производила какое-то странное, уютное впечатление, как учительница биологии в какой-нибудь провинциальной школе, которую обожали все ученики. Возраст её угадывался с трудом – казалось, ей могло быть как двадцать пять, так и пятьдесят: аккуратное отросшее каре с длинной чёлкой было выкрашено в ярко-рыжий, на лице почти не было заметных морщин, а тёмные глаза за массивной оправой модных очков сияли по-юношески задорно. Да и её свободный стиль одежды никак не соответствовал её высокому статусу пресс-секретаря АБТ. – Тайлер! – Мэрилин привстаёт на носки своих странных тёмно-красных сапог, и, умудрившись зажать в пальцах одной руки телефон, ежедневник и многоразовый стакан с кофе, второй рукой притягивает его к себе, приобняв за шею, и быстро чмокает в щёку. От неё пахнет кофе, шерстью и лавандой, но не туалетной водой, а скорее саше, которое вешают в шкаф, чтобы уберечь одежду от моли. – Отлично, что ты пришёл пораньше, посмотришь класс. – Привет, Мэрилин, – обнимает её в ответ Тайлер, терпя фамильярность своей новой не то коллеги, не то руководительнцы. – Я, вообще-то, надеялся, что ты проведёшь мне экскурсию по зданию, чтобы я научился здесь ориентироваться... – На то, чтобы здесь ориентироваться, тебе понадобится не одна неделя, – усмехается Мэрилин. – Хорошо если к премьере начнёшь. А вот класс Уиндера посмотреть стоит, там сейчас почти все собрались, познакомлю тебя с основной труппой. Тайлер не видит необходимости спорить: в конце концов, огромное здание Метрополитен станет ему чуть ли не вторым домом на ближайший месяц, он будет приходить с первыми монтировщиками и уходить с последними уборщиками, незаметной тенью следуя за артистами и персоналом, фиксируя всё на камеру. Собственную постановку «Лебединого озера» в классической хореографии Мариуса Петипа ждали в Нью-Йорке слишком долго. Вся пресса, хоть сколь-нибудь уделяющая внимание классическому театру, уже называла грядущую премьеру главным культурным событием года, если не последних нескольких лет. Ажиотаж к постановке был огромнейший: рекламные колонны всего Манхэттена были оклеены афишами с чёрным и белым лебедями; несколько модных брэндов уже выпустили в продажу коллекции, посвящённые романтической сказке о любви и предательстве; ведущие артисты то и дело мелькали в прайм-таймовых телешоу и у популярных блоггеров... и это при том, что билеты на весь полуторанедельный премьерный блок спектаклей были раскуплены подчистую ещё в первые дни продаж. Строго говоря, Тайлер никогда не любил и не понимал балет, считая его чертовски скучным видом искусства. Он, выросший под присмотром угрюмого отца-одиночки в захолустном городишке Джерико, штат Вермонт, население пять тысяч семьдесят человек по данным последней переписи населения, был к балету и классическому музыкальному театру так же близок, как Нил Армстронг — к жизненному пути офисного клерка с депрессией, алкогольно-никотиновой зависимостью и смертью от рака печени в пятьдесят три года. Но разбрасываться такими предложениями было равносильно выстрелу в собственную ногу, поэтому Тайлер согласился, не раздумывая, а потом честно несколько дней потратил на изучение истории легендарного балета и знакомство с постановками. – А, кстати, какой будет финал? – интересуется Тайлер, пока Мэрилин ведёт его по лабиринтам бесконечных коридоров служебных помещений театров. – Грустный или счастливый? – Грустный, – усмехается женщина. – Счастливый финал ставила труппа Нью-Йорка буквально лет пять назад, их хвалили за технику и декорации, но сюжетно получилось достаточно слабо. Ну и, знаешь, принято считать, что классический конец у «Озера» несчастливый. Хотя... – она задумывается, делая глоток своего кофе. – Сутеш что-то там такое навертел в хореографии финала, что я ещё пока сама не поняла. Он обещал предоставить мне полное либретто. – Стоит готовиться к сюрпризам? – вскидывает брови Тайлер. – Вряд ли. – Мэрилин качает головой и опять улыбается, смотря на него открытым взглядом из-за своих огромных очков. – Влад Сутеш всё-таки очень традиционалист. Хотя и может даже традиционную хореографию поставить так, что получается что-то диаметрально противоположное. Посмотри его «Жизель», которую он поставил в прошлом сезоне в Берлине, – советует она. – Вроде всё то же, классическая постановка, а получилось гораздо мрачнее, чем все привыкли. – «Жизель» — это же там, где призраки девушек убивают мужчин на кладбище? – невпопад уточняет Тайлер. Про этот балет он читал, когда готовился к нынешней работе, но никогда не заострял внимание. – Куда уж мрачнее-то! – Ну вот он умудрился. Должно быть, трансильванские корни, – хитро замечает пресс-секретарь. – Именно после «Жизели» Уимс и решила привлечь его в АБТ для «Озера». Кофе? – неожиданно спрашивает она, указывая рукой куда-то в сторону. Тайлер скользит взглядом вдоль очередного ничем не примечательного коридора и мотает головой. – Нет, я выпил по дороге. – Ну, как хочешь, – пожимает плечами Мэрилин. – Там находится небольшая кухня и кофе-пойнт, чай и кофе всегда есть. – И я уже потерял туда дорогу, – усмехается мужчина. Они продолжают движение по помещениям театра, спускаются по лестницам, здороваются с какими-то людьми. Откуда-то звучит музыка, доносятся голоса, хлопают двери. Где-то неподалёку что-то с диким грохотом передвигают. Наконец они оказываются в тупиковом коридоре одного из нижних этажей оперы, наверняка уже под землёй. Из-за плотно закрытых дверей, расположенных на значительном расстоянии друг от друга, доносится приглушённая размеренная фортепианная музыка. Мэрилин приоткрывает одну из дверей и, жестом попросив Тайлера не шуметь, приглашает его пройти вслед за ней внутрь. Они оказываются в светлом прямоугольном зале, заполненном народом. Вдоль одной из длинных стен во всю длину тянется огромное, метра в три высотой, зеркало; остальные стены покрашены в белый цвет. Под высоким серебристым потолком видна мощная система кондиционирования. В углу стоит огромный концертный рояль, на котором играет немолодая женщина в строгом пиджаке. Зал заставлен переносными хореографическими станками, у которых стоят, замерев в вытянутых вверх позах, юноши и девушки, совсем не похожие на тех возвышенных романтических героев, которых Тайлер видел на видео в интернете. Одетые в бесформенные спортивные костюмы, со смешными мягкими дутыми сапогами на ногах, а кто и вовсе в толстых шерстяных носках, как будто связанных любимой бабушкой, сейчас труппа больше похожа не на грациозных лебедей, а на толпу спортивной шпаны из социально неблагополучных районов Бостона или Детройта. – ...Так, давайте закончим простой комбинацией, гранд-батман, и сделаем его с двух ног, – говорит высокий, статный, хотя уже несколько обрюзгший мужчина в простых чёрных спортивных штанах, но элегантной тёмно-серой рубашке, проходя среди замерших у станков артистов. Найдя свободное место, он останавливается, кладёт одну руку на палку, и обращается к своей аудитории: – знакомая для вас комбинация. Ноги разгрузим, но… постараемся не халурить. Итак. – Он отводит свободную руку в сторону и начинает невысоко махать ногой вперёд, одновременно комментируя: – вперёд, вперёд, третий пике, закрыли. Задняя нога, то же самое, если кому места не хватает — на эффасе. В сторону, – он демонстрирует махи в сторону: – и раз, и два, третий пике. И далее: ронд на пике, три баленсуар – раз, два, три – и в пятую позицию, сутеню и левая нога, всё то же самое. Развернувшись, мужчина вкратце демонстрирует всё то же самое, и Тайлер поражённо следит за ним: несмотря на абсолютно седую голову, аккуратные очки в тонкой золотистой оправе, вроде бы неудобную одежду и совсем уже не балетное телосложение, наставник двигается с такой лёгкостью и пластичностью, о которой Тайлер никогда и мечтать не мог. – Итак, приступаем! – командует мужчина, отсупая от станка. – После отдохнём чуть-чуть. Ингрид, – обращается он к женщине за роялем, – давай нам что-нибудь повеселее, что-нибудь маршевое, да? Женщина – Ингрид – начинает бодренький фортепианный пассаж, и все артисты вмиг приходят в движение, принимаясь за выполнение комбинации. Но как Тайлер не может тягаться с их преподавателем, так и сам репетитор – всего лишь бледная тень той красоты и грации, которую олицетворяют молодые артисты. Они легко вскидывают ноги почти вертикально вверх, тонкими ветвями тянут руки, по-кошачьи прогибаются в спинах, и всё это производят пусть и не с по-армейски отточенной синхронностью, но в удивительном общем порыве, как единый организм. Мэрилин бесшумно проскальзывает дальше в зал и садится на невысокую ступеньку, идущую вдоль всей зеркальной стены, где уже сидит какой-то молодой человек с папкой и телефоном в руках. Торнхилл кивает ему, потом складывает на коленях все свои вещи, ставит на пол стакан с кофе и похлопывает по месту рядом, приглашая Тайлера сесть. – Это Алекс Уиндер, педагог-репетитор, – шёпотом представляет она, кивком головы указывая на седого мужчину в тёмно-серой рубашке, что так и ходит среди балерин, счётом проговаривая все элементы. – Легендарный в прошлом премьер, закончил карьеру примерно двадцать пять лет назад и перешёл в преподавание. – Ладно, давайте потянемся и перейдём на центр, – тем временем говорит Уиндер, складывая руки за спиной. – Ингрид, будь добра, нам какие-нибудь плавные растяжки. Опять начинает звучать музыка. Артисты заметно расслабляются: девушки преимущественно все закидывают одну ногу на станки и принимаются тянуться, захватывая ступню ладонью. Юноши тренируют шпагаты на полу. Кто-то тянется за водой, откуда-то раздаются разговоры и смех. – Я сказал «растяжки», а не «устраиваемся на пикник», – усмехается Уиндер и, заметив наконец Торнхилл, отвлекается от своих подопечных. – Привет, – здоровается он, подходя к ним. – И тебе доброе утро, – кивает Мэрилин, поднимаясь со своего места. – А Аддамс где? – Аддамс с семи утра здесь носилась, а перед началом забрала Фредсена и умчалась на малую репетиционную сцену репетировать с Кинботт смерть, – усмехается Уиндер. Тайлер не понял практически ни слова из того, что сказал бывший танцовщик, поэтому только недоумённо хлопает глазами, с интересом прислушиваясь. – Получается, Уимс её отпускает за неделю до премьеры? – хмурится Мэрилин. – Пока, как я понял, расклад такой, что отпускает, – равнодушно пожимает плечами Уиндер. – Сойер вроде приезжает на следующей неделе, они вместе прогон делать будут. Он попросился прийти в класс. – Любопытно... – задумчиво произносит Мэрилин. Несколько мгновений она молчит, отрешённо покусывая губы и смотря в точку где-то на противоположной стене. – О чём речь? – напоминает о себе Тайлер. Мэрилин вздрагивает, словно очнулась от гипноза. – Прости, – качает головой она. – Алекс, это Тайлер Галпин, оператор-постановщик для документального фильма в блоге. Я сегодня хочу познакомить его с труппой. Не возражаешь, если мы посидим у тебя на экзерсизе? – Да сидите, только под прыжки не попадайтесь, – по-доброму улыбается педагог. – Ладно, леди и джентльмены, достаточно, – громко говорит он артистам. – Убираем палки, и выходим на центр. У кого силы остались, – со по-доброму злорадной усмешкой добавляет он. Юноши и девушки с синхронными стонами принимаются парами оттаскивать тяжёлые станки к стенам зала, освобождая пространство в центре. Кто-то принимается переодеваться, и прямо на глазах смешные девчонки в объёмных спортивных костюмах превращаются в изящные фарфоровые статуэтки, облачённые в обтягивающие трико и короткие летящие юбки. Некоторые пользуются паузой, чтобы попить воды и традиционно залипнуть в телефон. Некоторые тихо переговариваются, от небольшой компании у противоположной стены доносится взрыв хохота. В целом, обстановка настолько расслабленная, что чем-то напоминает урок физкультуры в начальной школе, и ни за что нельзя сказать, сколько поистине титанического труда стоит за кажущейся лёгкостью экзерсиза. – Ну всё, всё, отдохнули и хватит, – вновь привлекает к себе внимание Алекс Уиндер. – Делимся на две… нет, давайте лучше на три группы, нас сегодня много. Начнём с адажио, запоминайте. Он выходит в центр зала и принимается вполсилы демонстрировать комбинацию, проговаривая каждый элемент: – Томбе. Ронд-де-жамб, с пор-де-бра. И встаём в атитюд с эффасе. Пасе. Потом… потом встанем в атитюд экарте. – Он легко разворачивается, вскинув вверх одну руку в характерном «лебедином» жесте. – Дальше деми-ронд, заводим на эффасе. Затем… Тайлер как зачарованный смотрит за плавными, тянучими движениями его рук. – …первый арабеск, на полупальцах. Фаи, потом подбиваем ногу, делаем ранверсе. Па-де-буре ан-турнан. Гранд-фуэте до первого арабеска и садимся в плие. Уходим в па-де-буре, желательно на полупальцах, чтобы продолжить… От обилия непонятной французской терминологии голова идёт кругом, а Тайлер никогда не был силён в иностранных языках. Представив, что указания наставника являются обычным рабочим белым шумом, он принимается рассматривать артистов труппы. Все внимательно наблюдают за своим педагогом, некоторые одними кистями рук повторяют его движения, чтобы лучше запомнить, хотя как можно запомнить продолжительную очерёдность этих элементов, выше его понимания. Но юношам и девушкам, видимо, не привыкать, потому что когда спустя пару минут Уиндер отходит в сторону, вся труппа послушно делится на три большие компании. – Ну, кто первый? – весело спрашивает репетитор. – Давайте, не боимся, я подскажу. И то, что заняло несколько минут на объяснение, вдруг сжимается в стремительный, не дольше девяноста секунд номер под нежную музыку. Постепенно композиции усложняются, становятся продолжительнее и разнообразнее, возрастает скорость. Постепенно Тайлеру надоедает вникать в разницу между пор-де-бра и па-де-бурэ, и он принимается рассматривать лица артистов, пытаясь разглядеть знакомые, кого он видел в ток-шоу, рекламе или тех нескольких записях на ютубе, которые удосужился посмотреть, принимая решение о работе с театром. Но без тяжёлого грима, сложных причёсок и вычурных сценических нарядов практически все они сливаются в единую серую массу, совершенно не привлекающую внимание. Уиндер ходит вдоль стены, указывая на ошибки при исполнении тех или иных элементов, напоминая о нюансах и даже умудряясь шутить. – Всё, отлично позанимались, теперь: девушки, встаём на пальцы. Синхронности, с которой стонут балерины, позавидовал бы и самый знаменитый оперный хор. Тайлер хмурится: – В смысле — на пальцы? – спрашивает он у Мэрилин. – На пуанты, – поясняет она. – После класса большинство уходит на полноценные репетиции, на разминку времени не будет, так что переобуваются ещё здесь. Смотреть, как балерины стягивают с ног простые мягкие балетные туфли, чтобы повязать на ступни жёсткие пуанты с длинными лентами и массивными мысками, оказывается не менее интересно. Откуда-то вытаскивают поднос с канифолью, но, к удивлению Галпина, почти никто из девушек им не пользуется. Движение справа привлекает внимание и Тайлер поворачивает голову. В зал входит ещё одна балерина. После неброской палитры костюмов присутствующих артисток она выделяется своим полностью чёрным спортивным костюмом, чёрные волосы девушки заколоты на затылке, на одном плече висит объёмная сумка из чёрной кожи, на втором она тащит плоскую балетную пачку, тоже, разумеется, чёрную. Единственным цветом в ней оказываются тёмно-красные пухлые губы, которые Тайлер замечает даже с такого расстояния. Не с первого взгляда, но он узнаёт её. Он видел её точёное кукольное лицо не только на сайте Американской балетной труппы, но и на рекламных билбордах ювелирных и парфюмерных брендов на Таймс-сквер. Девушка быстро оглядывает зал, на миг задерживаясь на Тайлере, потом кому-то кивает и пристраивает сумку в углу рядом со входом. Мэрилин ловит взгляд Тайлера и машет пришедшей рукой. Балерина поводит пальцами, не столько здороваясь в ответ, сколько просто сигнализирует, что заметила. Затем перехватывает пачку поудобнее, подбирает сумку и, неслышно подойдя к ним, грациозно садится рядом. Бросает взгляд на сидящего в отдалении мужчину с телефоном, делает какой-то знак рукой и поворачивается к Торнхилл. – Привет! – Мэрилин быстро пожимает пришедшей тонкую ладонь. – Тайлер, вот человек, который станет для тебя основным объектом на это время. Познакомься: Уэнсдей Аддамс. Тайлер тоже протягивает руку для приветствия и осматривает её с чёрной макушки до носков чёрно-серебристых дутых сапог на ногах. Конечно, он слышал это имя: Уэнсдей Аддамс уже пятый год являлась примой-балериной Американской балетной труппы, перетанцевала все ведущие партии в значимых постановках, деля место на сцене со знаменитой Бьянкой Барклай, выступала как приглашённая звезда в Лондоне, Милане и Берлине, американские театры боролись за право заключить с ней контракт хотя бы на один блок. Её имя то и дело мелькало на страницах светской хроники, её лицо не сходило с рекламных плакатов на Таймс-сквер... И Тайлер оказался совсем не готов к тому, что видит перед собой. Уэнсдей Аддамс, несмотря на претенциозную партию Белого лебедя, оказывается блядской чёрной дырой. Чёрный костюм, чёрные волосы, до черноты тёмные карие глаза, тёмно-винные губы без намёка на помаду. И взгляд — тяжёлый, мрачный, придавливающий на месте, как будто одним движением своих изящных пальцев обратила в ледяную статую. – Уэнсдей, это Тайлер Галпин, оператор-постановщик, – представляет его Мэрилин. – Он будет снимать финальные репетиции для документального видео. – Тайлер... – произносит Уэнсдей Аддамс, и на миг её нижняя губа дёргается в подобии улыбки. – Да, меня предупреждали. Приятно познакомиться. Она согласно пожимает его руку. Ладошка у неё оказывается совсем маленькой и какой-то хрупкой, как у ребёнка, зато пальцы – нечеловечески холодные. Запястье, кажется, можно обхватить большим и указательным пальцами, и фаланги ещё наложатся друг на друга. – Аддамс, отлично! – восклицает Алекс Уиндер, заметив её появление. – Наконец-то ты соизволила до нас снизойти. Готова к прогону, или нужно ломать? – Алекс, доброе утро, – кивает Уэнсдей, поднимаясь. – Я сейчас с вами немного займу центр, и можно будет приступать. Дай мне минут десять-пятнадцать на перестройку. Уиндер окидывает её взглядом, проверяя состояние, но удовлетворённо кивает. – Хорошо, мы как раз приступим к парам, – говорит он и поворачивается к основной труппе. – Так, последнее упражнение, и потом попробуем быстро пройтись по дуэтам, буквально пару композиций сделаем... Аддамс принимается раздеваться: скидывает с себя дутый тонкий пуховик, оставаясь в чёрном гимнастическом купальнике с длинными рукавами и высоким воротником, потом садится перед зеркалом и спускает по ногам тёплые штаны, оставаясь в лёгкой полупрозрачной юбке, тоже чёрного цвета. Стягивает с ног дутые сапоги, и Тайлер замечает, что у неё на ногах уже повязаны пуанты, неожиданно стандартного бело-бежевого цвета. К тому времени, как она заканчивает приготовления, Уиндер как раз проводит остальных танцовщиков по последней композиции. Аддамс проскальзывает между рядов коллег и останавливается рядом с красивым высоким парнем с длинными волосами, забранными в хвост. – Хорошо, давайте минутку на отдых, и попробуем пары, – говорит Уиндер. – У нас времени совсем ничего осталось, много не успеем. Потом разбегаемся. Кордебалет, вас забирает Сутеш... что вы там сегодня будете готовить? – Вальс из первого действия, – отзывается кто-то из артистов. – Отлично, значит, и парням, и девушкам будет дело, – удовлетворённо хлопает в ладони Уиндер. – Ну а мы с вами, – он переводит взгляд на Аддамс с её партнёром, – опять возьмёмся за белое адажио. Понимаю, оно уже у всех в печёнках сидит, но в первом акте это центральный момент, надо отточить всё до совершенства. – Нам все два акта надо отточить до совершенства, – хмыкает стоящий за Аддамс длинноволосый парень, бесцеремонно укладывая локти на плечи своей партнёрши и пристраивая подбородок ей на макушку. – И ты, Ривгрейв, чертовски прав, – подтверждает репетитор. – Так, приступаем. Ингрид, давай нам что-нибудь с кодой. Композицию возьмём такую, из «Щелкунчика». «Стульчик» делать не будем, но на поддержки сразу перейдём... Он принимается объяснять последовательность элементов, в одиночку демонстрируя жесты. Тайлер достаёт телефон и делает несколько кадров, ловя интересные ракурсы. – С кем танцует Уэнсдей Аддамс? – тихо спрашивает он у Мэрилин, когда танцовщики принимаются отрабатывать элементы. – Кент Ривгрейв, – в тон ему отвечает Торнхилл. – Премьер из Атланты. Это его первый сезон в Нью-Йорке, но у Сутеша к нему большой кредит доверия, поэтому сразу ведущая партия. Сейчас начнём непосредственно репетиции, и я представлю тебя основным составам. Тайлер принимается наблюдать за репетицией, уже совершенно не пытаясь вникнуть в сложный балетный сленг и заумную франкоязычную терминологию. Взгляд то и дело цепляется за чёрную фигурку Уэнсдей Аддамс, и даже на его дилетантский взгляд он должен отметить, что она на голову сильнее всех остальных балерин. Высокая, стройная, из-за своего чёрного костюма кажущаяся ещё тоньше, она, кажется, замирает в воздухе на прыжках, приземляется абсолютно бесшумно, а её растяжке могут позавидовать и олимпийские чемпионки по фигурному катанию — мама обожала смотреть трансляции, так что что-то Тайлер да и запомнил. Кенту Ривгрейву, кажется, не требуется ни малейшего усилия, чтобы поднять её в воздух — Аддамс действительно взлетает ввысь эфемерной чёрной птицей, и создаётся впечатление, что партнёр, наоборот, удерживает её у земли, а не подбрасывает в воздух. – Отлично! – завершает тренировку Уиндер после нескольких минутных дуэтов. – Всё, корда свободна, вас ждут на репсцене. Ну а мы с вами, – он усмехается, окидывая взглядом замершие ближе всех к нему три пары, – переходим к самому вкусному. Класс приходит в движение. Артисты начинают одеваться в тренировочные костюмы, кто-то жадно припадает к бутылкам воды, кто-то сразу утыкается в телефон. Сидящий неподалёку от Тайлера и Мэрилин мужчина подрывается со своего места и подходит к Уэнсдей Аддамс. О чём-то они пару минут переговариваются, потом парень уходит, а Уэнсдей возвращается к стене и принимается развязывать юбку. – Как прошла репетиция смерти? – интересуется Торнхилл. – Фредсен меня чуть не уронил, – ровным голосом отвечает Аддамс, скатывает юбку в небольшой комок и запихивает её в сумку, вместо неё вытягивая оттуда длинные полосатые чёрно-белые гетры. – Надеюсь, Дэну удастся прилететь раньше, чтобы мы прогнали хотя бы пару раз. – О чём речь? – вежливо интересуется Тайлер. Балерина кидает на него скучающий взгляд, но вместо ответа поднимает с пола свою пачку и принимается натягивать её на себя. – Уэнсдей предстоит гала в Сан-Франциско, – поясняет Мэрилин, поняв, что девушка не собирается отвечать. – Она будет танцевать партию Девушки в балете «Юноша и Смерть». Тайлер вскидывает брови. – Интересная роль, учитывая название, – замечает он. Аддамс застёгивает пачку на пояснице и вперивает немигающий взгляд в Галпина. – Девушка и есть Смерть, – припечатывает она. Оу... Кажется, Уэнсдей Аддамс совершенно не расположена к вежливым беседам, даже если они касаются её ролей. Усевшись на пол, она зачем-то отряхивает потрёпанные пуанты и принимается натягивать на ноги полосатые гетры. – Уэнсдей танцует с Деннисом Сойером, это премьер театра в Сан-Франциско, – поясняет Мэрилин. – Уимс хотела пригласить его в «Лебединое озеро» на партию Ротбарта, но он отказался. Почему, кстати? – интересуется она у Аддамс. – Потому что в аду Дэн видел классический балет, – фыркает та. – Он же больше по современному. – Вот, кстати, зря он так, – пожимает плечами Торнхилл. – Он был бы потрясающим Ротбартом, учитывая, как он покрывает сцену. – Даже я оказалась бессильна перед его упрямством, – отвечает Уэнсдей. – Ему это не надо. Его и так Гамбург и Милан разрывают на части. – Тебя разрывают на части Лондон, Вена и Париж, – усмехается Торнхилл. – Согласись, Сойер зарыл свой талант. – Сойер танцует то, что ему интересно и близко, – равнодушно отзывается Уэнсдей. – Как я люблю классический репертуар, так он довлеет к современному. Каждому своё. – И всё равно жаль, что он ушёл из «Баядерки». Аддамс мимолётно кривит уголок губ. – Танец с барабаном занимает полторы минуты, – говорит она. – Есть много хороших трюкачей. – Но стоячую овацию посреди действия заработал пока только он. Балерина вновь кривит губы, поправляет на груди какой-то кулон, скрытый под чёрной тканью купальника — а потом вдруг происходит что-то удивительное. Она приподнимается на пуантах, прогибает позвоночник, вскидывает руки, отклоняет назад голову — и вмиг вместо нахмуренной девушки, препирающейся с коллегой, перед Тайлером возникает лебедь, изящный и грациозный в своём совершенстве. Аддамс разводит ладони, перебирая пальцами невидимые струны, мелко-мелко переступает ногами и, кажется, вот-вот взлетит притягательным миражом идеального образа. – Хорошо, давайте начнём, – раздаётся голос Уиндера. – Ингрид, знаешь что... А где Ингрид? – с каким-то по-детски непосредственным удивлением спрашивает он, заметив, что концертмейстера нет за роялем. Оставшиеся в зале артисты посмеиваются, потом кто-то поясняет, что женщина вышла за водой и вот-вот вернётся. Уиндер согласно кивает и велит ещё раз уделить эти пару минут растяжкам. Мэрилин поднимается со скамьи. – Алекс, разреши вас отвлечь, пока есть время, – просит она. – Я бы хотела представить вам одного человека. Уиндер кивает, делая шаг назад, и Тронхилл жестом просит Тайлера подняться и пройти в центр зала. – Тайлер Галпин, – говорит она. – Он будет заниматься съёмкой репетиций для фильма в блоге. Тайлер, ты уже знаком с Уэнсдей Аддамс, – оборачивается она. – И это Кент Ривгрейв. Вблизи Кент Ривгрейв оказывается ещё смазливее, чем со стороны. У него абсолютно классическое широкое лицо, как у бестолкового принца из диснеевских мультфильмов, с правильными чертами и пухлыми губами, светлые ярко-голубые глаза с интересом оглядывают оператора, а ладонь при рукопожатии оказывается мягкой и тёплой. – Дивина Ривгрейв, – следом представляется красивая девушка с такими же каштановыми волосами и такими же удивительными, как у Кента, глазами. – Сестра этого придурка, если что. Второй состав. Тайлер с интересом смотрит на неё. Дивина Ривгрейв оказывается и в самом деле похожей на своего брата, хотя в её лице присутствует женственная мягкость крупных черт. Она примерно одного роста с Уэнсдей Аддамс, но на каких-то полдюйма шире. Эта мизерная разница оказывается слишком заметной, когда девушки стоят рядом: сама по себе стройная и изящная, тоненькая, как травинка, рядом с ведущей примой вторая исполнительница главной партии кажется крепко сбитой и приземленной. А про третью балерину нельзя сказать даже и такого. Во-первых, она оказывается заметно выше Уэнсдей и Дивины; во-вторых, из-за идеально круглого лица кажется какой-то не по-балетному крупной, хотя умом Тайлер понимает, что её вес, несмотря на производимое впечатление, не превышает положенных ста десяти фунтов. – Хелен Королёва, – представляется девушка. – На самом деле Елена, но для американского уха привычнее Хелен. Она и в самом деле говорит с заметным акцентом, хотя лексически и грамматически идеально правильно, как могут говорить только образованные европейцы. Тайлер вскидывает брови. – Вы из России? – догадывается он. – Да, я танцевала в Большом, – кивает Королёва. – А до этого закончила Московскую академию хореографии. Ого! Тайлер внутренне присвистывает. Даже он, далёкий от балета и классического театра вообще, наслышан о марке, которую уже не одно десятилетие держит главный театр России. За танцовщиков классической русской школы шла борьба на самых престижных подмостках мира; получить себе приму из Москвы или Санкт-Петербурга считалось большой удачей для любого самого именитого театра. Последний танцовщик, высокий красивый мужчина с каким-то угловатыми чертами, высокими скулами и слегка прищуренными глазами, из-за чего его лицо казалось несколько зловещим, представляется Томом Уайтом. Тайлер пожимает ему руку и отходит обратно к скамейке как раз тогда, когда в класс возвращается концертмейстер Ингрид вместе с миниатюрный блондинкой с идеально прямой осанкой, одетой в светлый трикотажный костюм. – Это Валери Кинботт, педагог-репетитор Аддамс, Королёвой и Ривгрейвов, – шёпотом представляет её Мэрилин. – Почему на репетициях присутствуют педагоги, но нет главного постановщика? – интересуется Тайлер. – Влад сейчас занят постановкой кордебалета, – поясняет Мэрилин. – Важные вариации или дуэты ставятся первым делом, чтобы у солистов было время их вызубрить и проработать мелкие детали. Сейчас Алекс и Валери будут ставить нюансы техники, а потом при сборке Влад и Уимс сведут всё в единую картину, добавив драматических аспектов. Тайлер бестолково хлопает глазами. – Я потерялся на слове «вариация», – признаётся он. – Что такое кордебалет, я ещё знаю, но вариация, сборка – ты, чёрт возьми, о чём? Мэрилин по-доброму усмехается и жестом предлагает ему присесть. Уиндер и Кинботт распределяют пространство для артистов, потом Валери командует: – Ингрид, давай начинать, с самого начала, с выхода Одетты, и темп помедленнее, хорошо? Начинает звучать переливчатое фортепианное сопровождение, и голос приходится понизить по едва слышного шёпота. – Извини, – быстро улыбается Мэрилин. – Всё время забываю, что ты ещё не привык к нашему сленгу и терминологии. Вариацией называется сольный номер какого-то героя. – А сборка? Пресс-секретарь труппы усмехается. – Подготовка постановки напоминает создание сложного механизма, – принимается объяснять она. – Номера готовятся по отдельности, а потом выбирается время, когда все участники собираются вместе, и собирают спектакль в цельную историю, каждый исполняет свой номер. Это и называется сборкой. Сборку «Озера» мы начнём, может быть, на следующей неделе. Это всегда очень волнительный момент: впервые увидеть, как взаимодействуют друг с другом все артисты. Может быть такое, что по отдельности они каждый по-своему прекрасен и технически, а поставить вместе — и весь спектакль разрушится. Мэрилин печально усмехается, как будто вспоминает какой-то неприятный момент из истории театра. Тайлер решает не заострять на этом внимание: мало ли непредвиденных обстоятельств может возникнуть в процессе «сборки» любого спектакля. Наверняка есть какие-то свои традиции, привычки и суеверия, которые могут показаться глупыми и абсурдными на первый взгляд, но которым все артисты следуют беспрекословно. Интересно, есть ли собственные традиции у Уэнсдей Аддамс? Тайлер переносит внимание на центр репетиционного зала, наблюдая за странными, кажущимися нелогичными движениями танцовщиков. Уиндер и Кинботт тихо комментируют элементы, обращают внимание на какие-то жесты, то и дело звучит более-менее понятное «Держи корпус!» или «Стопа сзади!». Потом все вдруг останавливаются, и Королёва с Уайтом прыскают со смеху. – По-приятельски прошлись друг другу по ногам, – замечает Валери Кинботт, с улыбкой откидывая назад длинные светлые волосы. Артисты возвращаются в исходную позицию. Уиндер задумчиво поводит головой. – Кент, смотри, не надо так высоко поднимать руку, у вас уж больно героическая поза получается, – произносит он. – Том и Саймон тут очень правильно оттормаживают, ты тоже так не торопись. И не поднимай бедром ногу, просто отводи в сторону. – Давайте ещё раз, с прямой, – соглашается Кинботт. – Ингрид, ну ты поняла? Строгая женщина за роялем кивает и кладёт руки на клавиатуру. Все артисты безропотно встают в начальные позы; Уэнсдей, Дивина и Хелен стараются придать своим лицам возвышенное страдальческое выражение, хотя Тайлер замечает, как Аддамс то и дело недовольно сдувает чёлку, а Королёва закусывает изнутри щёку, чтобы не засмеяться опять. – Девушки, Одетты, милые, следите за руками, – едва ли не умоляюще просит Кинботт. – Все путаете позиции, кто-то больше, кто-то меньше. Сейчас пока держим везде открытую позицию. Уэнсдей, у тебя это чаще встречается, хотя ты быстро поправляешься, – замечает она, поворачиваясь к главной приме. – Но, всё-равно, давай без помарок, а то грязновато получается. На взгляд Тайлера, всё получалось безупречно, хотя он не понимал и сотой доли того, что объясняли Уиндер и Кинботт артистам. – Что означает – путать позиции? – шёпотом спрашивает он притихшую рядом Мэрилин. – Я не замечаю разницы… Торнхилл задумчиво рассматривает артистов, едва заметно хмурясь за своими тяжёлыми очками и периодически постукивая карандашом по нижней губе. Кажется, она сейчас уже занята решением какой-то очень сложной задачи, которая не имеет никакого отношения к репетиции романтического дуэта из балета, и поэтому на вопрос Галпина отвечает не сразу. – Ну, ты и многие другие могут не заметить, но, на самом деле, любой жест в балете, тем более в такой сложной и полной символизма постановке, несёт в себе огромный смысл. – Она дёргано улыбается и наконец-то прячет карандаш в ежедневник, после чего проверяет на телефоне время. – То, как у девушек поставлены руки, тоже играет на образ. Ты обратишь внимание, когда на следующей неделе начнутся репетиции на сцене. Тайлер решает поверить ей на слово. Несмотря на то, что он много раз перечитал либретто балета перед началом работы над проектом, он всё равно не улавливает, что означает тот или иной жест и какие эмоции скрыты за сложными танцевальными элементами с труднопроизносимыми французскими названиями. – Можно, я немного попишу? – спрашивает он, хотя сегодня не брал никакого профессионального оборудования, ограничившись верным «кэноном», без которого никогда не выходил из студии. – Для подготовки к будущим съёмкам. Потом пересмотрю вечером, продумаю ракурсы, выберу, на что обращать внимание… – Можно, – позволяет Мэрилин. – Только это уже рабочие материалы, и они не должны нигде публиковаться, – напоминает она пункт из официального договора. – Конечно, – согласно кивает Тайлер. Жаль, что не захватил с собой ручной стабилизатор, но кто же знал, что его буквально ото входа заберут на репетицию столь важного номера. Придётся обойтись одной камерой и стандартным штативом, который не покидал его фоторюкзак практически никогда. Тайлер прикручивает камеру к держателю, ставит конструкцию на пол рядом со своими ногами и, нажав на кнопку записи видео, принимается наблюдать за репетицией, уже не вслушиваясь, что говорят Уиндер и Кинботт. Три пары в просторном светлом зале, столь разные, но вместе с тем похожие, как будто кто-то нажал ctrl+c и ctrl+v, исполняют одни и те же элементы, но в каждой паре присутствует своя индивидуальность. Рослая Хелен Королёва и такой же высокий Том Уайт бросаются в глаза своей техничностью — все их движения отличаются резкостью и просчитанностью, и постепенно Тайлер начинает понимать, о чём говорят педагоги. В этой паре, несмотря на лёгкость исполнения, присутствует некая механичность — несмотря на общее гладкое впечатление, Тайлер замечает милисекундные паузы, когда артисты меняют позиции, из-за чего их танец выглядит несколько неровным, словно собранным из разных элементов. Дивина Ривгрейв и её партнёр Саймон Уандер — некрасивый лицом, но удивительно пластичный, с каким-то внутренним утончённым аристократизмом — выделяются, наоборот, плавностью переходов, но как раз техничности им пока не достаёт: в их дуэте оказывается много мелких ненужных движений, они то и дело меняют сцепки рук, переступают ногами там, где не надо, и пару раз Кинботт приходится даже остановить репетицию, чтобы поправить поддержки. И, конечно, взгляд то и дело замирает на паре Уэнсдей Аддамс и Кента Ривгрейва. В их дуэте, на взгляд Тайлера, всё идеально — плавные жесты перетекают из одного в другой, физической подготовки танцовщика с лихвой хватает, чтобы легко поднять приму даже на самых высоких и сложных поддержках, и рядом со статным, широкоплечим партнёром Уэнсдей кажется совсем лёгкой, какой-то воздушной, практически прозрачной, несмотря на мрачный чёрный костюм. Тайлер настолько погружается в наблюдение за черновым вариантом первой встречи принца Зигфрида и королевы белых лебедей Одетты, что не замечает, как проходит положенное время и Уиндер останавливает занятие. – Так, ну пока достаточно, – произносит он. – Отлично поработали. Сейчас, давайте, сделаем перерыв, потом я ухожу репетировать невест, – добавляет он с хитрой довольной усмешкой. – После нам дают основную сцену. Кент и Уэнсдей, мы с вами попробуем пройти полностью белое адажио и, может быть, попробуем успеть апофеоз, хорошо? – Хорошо, – кивает Уэнсдей, разминая плечи. – Валери, мы сейчас за «Баядерку» возьмёмся? - спрашивает она. Рядом Дивина Ривгрейв несерьёзно хнычет, запрокинув голову назад. – Да, мне не всё нравится в противостоянии Никии и Гамзатти, – подтверждает Валери Кинботт. – Дивина, не ленись, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Хелен, у тебя сейчас что? – Мы с Томом уходим к мистеру Владу работать над чёрным па-де-де, – сообщает русская балерина. – Потом у меня с Лукасом репетиция «Коппелии». – Саймон? – интересуется Уиндер. Танцовщик с практически аналогичной фамилией отрывает от губ бутылку воды. – Самостоятельная репетиция, мы с Джейн Буффэ договорились тоже поработать над дуэтом Франца и Сванильды, – сообщает он. – Отлично, все при делах! – довольно хлопает в ладоши Алекс Уиндер. – Потом ещё стоило бы что-нибудь из дуэтов Клары и Принца прогнать, чтоб не расслаблялись… – Алекс, побойся бога, до «Щелкунчика» ещё сколько времени, а я Клару уже лет десять танцую… – усмехается Уэнсдей. Она проходит к своей сумке, несколько мгновений роется внутри, достаёт из её недр телефон, что-то быстро проверяет на экране, мимолётно усмехнувшись, потом тоже вытаскивает бутылку воды. – Ты — да, а вот для Ривгрейва это будет ввод, так что стоит начать заранее, – хитро заявляет ретепитор и одёргивает рубашку. – Всё, свободны. Кент, Уэнсдей, жду вас через полтора часа на основной сцене. Артисты принимаются одеваться. Тайлер перехватывает взгляд Уэнсдей Аддамс и улыбается. Девушка, вскинув брови, больше никак не реагирует. Галпин сворачивает штатив и запихивает его в сумку. – Пойдём, – касается его руки Торнхилл. – Надо обсудить завтрашнее интервью с Уимс, и я покажу тебе локацию. – А посмотреть на репетицию противостояния Никии и… как её… – Гамзатти, – подсказывает Мэрилин. – Это «Баядерка». – Никак не получится? – заканчивает он свой вопрос. – Извини, но у меня потом очень много дел, так что давай сейчас быстро разберёмся с опросником, а потом можешь посмотреть репетицию белого адажио на сцене, – предлагает пресс-секретарь. – Поверь, это гораздо интереснее, чем наблюдать за склоками двух влюблённых девиц. Тайлер решает не спорить, справедливо рассудив, что за то время, что ему предстоит работать с АБТ, он посмотрит не одну репетицию и, может быть, получится увидеть даже подготовку к рождественскому «Щелкунчику». Они с Мэрилин опять идут по лабиринтам коридоров административного корпуса, по пути здороваясь со случайными встречными. У лифта они сталкиваются с крайне примечательной женщиной — достаточно высокая, она отличается поистине королевской статью, белые волосы уложены в сложную причёску, на лице тяжёлый броский макияж. При виде её Мэрилин как-то мимолётно тушуется, но быстро берёт себя в руки и приветственно улыбается. – Добрый день, мисс Уимс, – почтительно здоровается она. – Как удачно, что мы вас встретили. Ларисса Уимс — догадывается Тайлер. Знаменитая в прошлом балерина, из-за своего роста не достигшая вершин карьеры и закончившая выступать достаточно рано, чтобы сделать блестящую карьеру сначала хореографа, а потом и руководителя балетной труппы. Тайлер читал о ней в интернете, готовясь к нынешнему проекту. У Лариссы Уимс была всего одна ведущая партия — в «Сильфиде», но пресса до сих пор вспоминала её исполнение роли Мирты в «Жизели» тридцать лет назад, отмечая, что высокая, бледная, техничная солистка подарила второстепенной партии поистине леденящую потусторонность и неотвратимость смерти. Не к месту вспомнилось, что точно также восхваляли за эту же партию и Уэнсдей Аддамс, одновременно задаваясь вопросом, почему она не исполняет заглавную партию Жизели. – Здравствуйте, мисс Торнхилл, – снисходительно кивает Ларисса, незаинтересованным взглядом скользя по Галпину. – Вы были на классе Уиндера? – Наблюдали за нами по видео? – улыбается Мэрилин. – Это Тайлер Галпин, – представляет она своего спутника. – Он будет снимать видео для фильма в блог. – А, мистер Галпин, очень приятно. – Уимс протягивает ему руку, и Тайлер отмечает перчатку из тонкой белой кожи, в которую затянута ладонь бывшей балерины. – Меня предупреждали, что у нас с вами будет интервью. – Да, завтра, – подтверждает Мэрилин. – Мы хотели сегодня посмотреть локацию. – В фойе, если я правильно помню? – вскидывает брови Ларисса. Тихо тренькает звоночек лифта, и створки раскрываются. Все проходят в кабину, и уже в последний момент внутрь проскальзывает ещё один человек. – А, мистер Пол, здравствуйте, – здоровается с ним Уимс. – Как ваши черепашки? Лохматый мужчина оглядывает компанию в лифте и пожимает плечами. – Надо купить ещё корм, – сообщает он. – Нужен свежий белковый корм. – Свежий белковый? – не понимает Уимс. – Да. Тот, который сейчас, – мистер Пол принимается жестикулировать. – Это сухой, ну и овощи с салатами, что, конечно, тоже хорошо. Но нужен белок — мелкие рыбки там, личинки, креветки. – Практически балетная диета, как её представляют себе дилетанты, – усмехается Уимс. – Надеюсь, черепашки у нас не голодают? Тайлер замечает, что Мэрилин изо всех сил старается если не рассмеяться, то хотя бы скрыть улыбку от этого откровенно абсурдного разговора. – А то так не пойдёт, черепашки тоже должны хорошо кушать, – усмехается Уимс. – Вот и я так думаю, – горячо подтверждает мужчина. Продолжение Тайлер уже не слышит, потому что лифт останавливается и Мэрилин за руку вытягивает его в коридор, наконец дав волю смеху. – Господи, ну ты слышал? – едва ли не скулит она. – Черепашки! И этот человек так шпыняет кордебалет, что заикой можно остаться! – Я даже не знаю, бояться мне её теперь или нет, – тоже смеётся Тайлер. Ледяной фасад Лариссы Уимс, своим чертовски дорогим светлым костюмом напоминающей Снежную королеву, катастрофически не монтировался с её беспокойством о черепашьем пропитании. – Фуууух! – Мэрилин протяжно выдыхает, успокаиваясь. – Ларисса всё же удивительный человек. Нам повезло, что она согласилась возглавить труппу, хотя её приглашали в Милан. – Почему же она отказалась? – А зачем ей соглашаться, если АБТ не менее престижная труппа, а в Нью-Йорке у неё семья? – пожимает плечами Мэрилин, перекладывая в руках все свои вещи и доставая из кармана свой пропуск. – Это будет в интервью? – уточняет Тайлер. – Нет. – Женщина прикладывает пропуск к валидатору замка и толкает одну из дверей. – Хотя в следующем году исполняется пять лет, как она возглавила труппу, и мы планируем сделать отдельный фильм о её работе в АБТ. Там можно будет спросить и про Милан, и про черепашек. Тайлер усмехается и проходит вслед за ней в небольшой, но уютный кабинет, заставленный цветочными горшками. Мэрилин кидает свои вещи на стол в углу и оборачивается, взмахнув рукой. – Не обращай внимания, – говорит она. – Ботаника — моё хобби, в свободное время я постоянно вожусь с цветами, как мистер Пол — с черепахами. Тайлер никак не комментирует, пристраивая рюкзак на одно из свободных кресел и садясь на соседнее. Мэрилин проходит за стол, включает макбук и принимается рыться в своём ежедневнике. – Так, давай сейчас обговорим вопросы Лариссе Уимс, а потом я покажу тебе место съёмки, – предлагает она. Они погружаются в работу. Вопросов не планируется много — согласно сценарию, в итоговом результате это должно выглядеть больше как монолог, а не диалог, и Мэрилин уже давно всё подготовила и обсудила с руководителем труппы. Тайлер мало что знает о Лариссе Уимс за исключением статей на общедоступных интернет-ресурсах и периодических заметок в прессе, но в память врезалось, что именно сотрудничество Метрополитен с Лариссой Уимс вывело АБТ на уровень европейских трупп, сосредоточившись на классических гранд-балетах с высокой классической академичностью. Да, до уровня Парижа, Москвы или Лондона АБТ было ещё далеко, но многочисленные международные балетные премии, завоёванные как постановками в целом, так и артистами по отдельности, указывали, что Мет был на верном пути, чтобы наконец-то встать на одну ступеньку с Большим театром или Оперой Гарнье. Спустя час Мэрилин спохватывается, что у неё совсем скоро созвон не то с кем-то из совета директоров, не то и попечительского совета, и торопит Галпина в фойе самого театра, чтобы показать, где завтра они будут снимать мисс Уимс. Тайлер локацией недоволен: здесь слишком темно, много контрастных тонов, придётся долго и муторно настраивать освещение. Но Мэрилин успокаивает его, что они сами выстроят композицию, задействовав сценических светотехников, и ему надо будет только подобрать ракурсы и снять видео. Потом Торнхилл указывает ему рукой на вход в зал и убегает обратно в свой кабинет, чтобы начать долгий и муторный разговор с руководством или спонсорами. Когда Тайлер проходит в партер, репетиция белого адажио с участием Уэнсдей Аддамс и Кента Ривгрейва уже идёт полным ходом. Тайлер бесшумно проходит к первым рядам, приветственно машет рукой обернувшемуся на него Алексу Уиндеру и принимается устанавливать штатив с камерой перед оркестровой ямой. Аддамс и Ривгрейв не обращают на него никакого внимания, всецело сосредоточенные на объяснении в любви своих героев. – …и крылышком, крылышком его обнимаешь, – певуче произносит Валери Кинботт. – Нет, не надо бить Кента пяткой по уху… да, вот так, ручку тянешь… Тайлер включает запись, надеясь, что карты памяти хватит и в очередной раз ругая себя, что не взял внешний диск, и усаживается в кресло в центре первого ряда. – Так, хорошо. Ингрид, стоп, – командует Уиндер. – Кент, давай попробуем вот как… Он подскакивает к артистам, принимаясь что-то тихо объяснять. Уэнсдей и Кент его внимательно слушают, изредка кивая; Ривгрейв руками демонстрирует какие-то движения, уточняя позиции. – И давайте сделаем три пируэта, – добавляет Кинботт, когда её коллега заканчивает. – Три таких хороших, широких пируэта, да? – в её голосе слышится зловредность, как будто она не верит, что артисты справятся с поставленной задачей. – Сделаем, только давайте начнём чуть раньше, – соглашается Уэнсдей. – Я ещё вот что хочу проверить… Когда я там… – она рукой указывает на правый край сцены, – и он меня… – Ловит, – подсказывает Кент. – Да, ловит, – кивает прима. – Да, вот, когда та-та-та-та-там… – пропевает она. – Вот отсюда, Ингрид, ладно? – Да, давайте начнём с разворота, – соглашается Уиндер. – Чтобы ты долго не ждала. Уже знакомая Ингрид, сидящая за огромным тяжёлым фортепиано в углу сцены, принимается наигрывать бодрый мотив первой встречи Зигфрида и Одетты. Аддамс разворачивается спиной к сцене, отведя назад руки, и поднимается на пуанты. Тайлер наблюдает за танцем, уже не отвлекаясь на окружение. Кент-Зигфрид мягко касается запястья своей партнёрши, приглашая её развернуться к нему — и Уэнсдей-Одетта поворачивается, с надеждой подаваясь навстречу юноше. – И… замри! – командует Кинботт. На миг Одетта и Зигфрид застывают, глядя друг на друга, а потом Аддамс начинает дрожать, мелко перебирая пуантами. – Так, верно, – одобряет Валери. – Раскрываетесь… крыло открываешь… и идёшь за ним… и впереди слегка… Уэнсдей кружит вокруг своего партнёра, и Тайлер, кажется, как наяву видит невидимые нити, что связывают принца-идеалиста и заколдованную девушку. И для него на сцене вдруг оказываются не Уэнсдей Аддамс и Кент Ривгрейв, не прима и премьер балетной труппы, а Зигфрид и Одетта, испуганные, взволнованные, но вместе с тем окрылённые внезапной любовью. И пусть на Зигфриде сейчас простая синяя футболка и короткие спортивные шорты, а чёрная пачка Одетты больше подходит её сопернице коварной Одиллии, но Тайлер видит перед собой юных обречённых влюблённых, которые на короткий миг поверили, что их любовь подарит им счастье свободы. Он забывает, как дышать, и даже не замечает, когда камера сигнализирует о заполненной карте памяти и прерывает запись. Уэнсдей Аддамс завладевает всем его вниманием: её Одетта мечется по сцене, встревоженная встречей с юношей, узнавшим её тайну, и вместе с тем Тайлер чувствует, как в груди белого лебедя зарождается надежда, что именно этот человек и подарит ей освобождение от власти жестокого колдуна. Час проходит, как одно мгновение. Ингрид прекращает аккомпанировать, Уиндер и Кинботт собирают свои вещи, Ривгрейв сразу уходит за кулисы. Уэнсдей усаживается прямо посреди сцены, вытягивает перед собой ноги, скрещивая их в лодыжках, и с лёгкостью, присущей только опытным балеринам, складывается пополам, протягиваясь руками к носкам своих ног и пряча лицо в коленях. С минуту она сидит так, выравнивая дыхание, потом поднимает голову. – Пара минут у нас ещё есть? – спрашивает она. – Здесь сейчас будет репетиция «Кармен», – сообщает Уиндер. – А что? – Ингрид, вдарь коду из па-де-де третьего действия, – просит балерина, вновь поднимаясь на ноги. – По кругу, не останавливаясь. Хочу пробить, сколько получится. – Уэнсдей, может, не стоит? – с сомнением спрашивает Кинботт. – Мы не брали сегодня фуэте. Через пару дней начнём чёрное па-де-де… – Я недолго, – просит Аддамс, отходя выше по сцене. – Начни с пируэтов принца, я подстроюсь, – бросает она в сторону концертмейстера. – Только не останавливайся, продолжай по кругу, хочу выжать максимум. От Тайлера не ускользает, каким встревоженным взглядом переглядываются Кинботт и Уиндер, но никто из них не решается спорить. Аддамс замирает посреди сцены, отведя ногу и выставив вперёд руку, чтобы одним толчком запустить себя в торнадо самого эффектного балетного элемента. Ингрид начинает играть. Проходит пара тактов — и Уэнсдей срывается из неподвижного положения, вмиг превращаясь в одно бесконечное стремительное движение на одной точке, оборачиваясь вокруг себя, при каждом повороте выбрасывая в сторону ногу и раскрывая руки, придавая себе ещё больше скорости. Кажется, законы физики и физиологии перестали действовать, полностью подчинённые совершенству балетной техники. Лёгкость, с которой Аддамс движется, не поддаётся описанию, а плавность и точность каждого поворота выверены настолько, что кажется, что сейчас на сцене не человек, а существо из другого мира, слишком прекрасное, чтобы жить в Нью-Йорке и каждый день приходить в театр и уставать на выматывающих репетициях. Уэнсдей смотрит на него. При каждом повороте она резко оборачивает голову, ловя взгляд Тайлера. Мимолётно опускается на пятку, и, раскинув руки-крылья, вновь ускользает небесной птицей в неудержимом вихре. Тайлер пытается считать, но сбивается на двенадцатом пируэте. Дальше он может только смотреть, не моргая, не дыша, только восхищаясь этим совершенством, что сейчас сотворялось на его глазах. Это была квинтэссенция балета, искусство в его чистом проявлении, подвластное лишь единицам. Наконец Уэнсдей замирает. Звонко ставит правую пуанту на пол, быстро переступает ногами, ловя равновесие, и вскидывает руки вверх, торжествующе улыбаясь. – Ингрид, стоп! – громко командует она. Музыка затихает, и вместе с ней исчезает улыбка с лица примы-балерины. – Пятьдесят два, – сообщает Уэнсдей, недовольно упирая руки в бока. – Я насчитал пятьдесят пять, – замечает Уиндер, недовольно морщась. – Что уже почти в два раза больше необходимого. – Я буду считать, что было пятьдесят два, – фыркает Аддамс. – Ингрид, спасибо большое. Концертмейстер во второй раз за репетицию закрывает крышку клавиатуры и машет кому-то за сценой. Аддамс тяжело выдыхает, волной сбрасывает с тела напряжение и обмякает, повесив руки и ссутулившись. Ставится заметно, что многочасовые репетиции — Тайлер проверяет время: половина первого, а она тут, если верить словам Уиндера, с семи утра — и финальный аккорд в виде сложнейшего элемента не прошли для неё бесследно. Девушка явно устала, и Тайлеру хочется завернуть её в одеяло, усадить в уютное кресло и сунуть в руки большую тёплую кружку с какао. Какая идиотская мысль, – усмехается он собственным размышлениям. Уэнсдей Аддамс — признанная звезда мировой балетной сцены, несколько часов репетиций со сложнейшими номерами для неё — всё равно что скучный день для обычного офисного клерка. Он запоздало вспоминает про камеру и сожалеет, что не записал фуэте. Убирает камеру в рюкзак, складывает штатив и по мостику сбоку оркестровой ямы поднимается на сцену. – Фантастика, – произносит он, останавливаясь рядом с Аддамс. – Серьёзно, это было потрясающе. – Ты так думаешь? – она отвлекается от своей сумки и смотрит на него снизу вверх. – Вообще-то, я налажала. Обычно я беру шестьдесят четыре, но сейчас без тренировки получилось всего пятьдесят два. – Или пятьдесят пять, – вспоминает Тайлер слова ушедшего Уиндера. – Я предпочитаю думать, что недокрутила, – признаётся девушка и, встав на ноги, натягивает на себя лёгкий тонкий пуховик от японского бренда повседневной одежды. – В любом случае: я никогда не видел ничего подобного, – признаётся Тайлер. – Я, признаюсь, пытался считать, но сбился на двенадцатом пируэте. – Туре, – механически поправляет его балерина. – Вращения в фуэте называются «туры». – Прости, я совершенно не разбираюсь в вашей терминологии, – неловко смеётся Тайлер. И обрывает смех, когда замечает, каким непроницаемым взглядом воззаривается на него балерина. Она ниже его, но твёрдость, с которой она смотрит, вызывает инстинктивное желание попятиться. Уэнсдей склоняет голову к плечу, как будто оценивает его, словно подбирая для него партию в очередной постановке. От этого неморгающего взгляда по затылку проходят мурашки, и Тайлер дёргает плечами, пытаясь сбросить неприятное ощущение холода. – Это ничего, – произносит Уэнсдей, наклоняясь к своей сумке. – В скором времени привыкнешь, – бросает она. – Прости, что не могу остаться дольше поговорить, но мне надо ехать, у меня встреча с рекламным агентом. Увидимся завтра, Тайлер, – кивает она, забрасывая сумку на плечо. – Завтра? – недоумённо переспрашивает Галпин. – Завтра финальная примерка костюмов, – напоминает Уэнсдей. – Наверняка Мэрилин привлечёт тебя на съёмку. Ах да, точно. Торнхилл же присылала ему график основных событий в Мет, которые точно надо будет заснять, но он настолько заинтересовался репетициями, что совершенно забыл, что подготовка спектакля — это не только работа с артистами, но труд десятков, если не сотен людей, скрытых за кулисами. – Верно, – тянет он. – Тогда увидимся завтра. – До завтра, Тайлер. – Уэнсдей протягивает ему руку. Он покорно пожимает тонкие пальцы и про себя отмечает, что после всех репетиций они уже не отдают тем могильным холодом, что запомнились ему при знакомстве. Кивнув на прощание, Уэнсдей Аддамс направляется прочь со сцены, чеканя шаг в удлинённых пуантах, что так и стягивали её ступни. С гордым разворотом плеч, с торжествующе вскинутой головой, она даже сейчас похожа на птицу, ускользающую из его рук, и Тайлер думает, что более удивительной девушки он не встречал.