2. No.8. Dance with Goblets

На следующий день Тайлер приезжает в Метрополитен совсем рано. Объезжает вокруг квартала прекрасных зданий Линкольн-центра, сворачивает на парковку и, получив на охране постоянный пропуск, съезжает в подземелье, пытаясь сориентироваться в поисках отведённого ему места. Машин ещё совсем немного, но всё равно паркинг производит неприятное гнетущее впечатление, совсем не монтирующееся с просторным, полным воздуха и света красно-золотым фойе с окнами в весь фасад. Свет здесь только от блеклых люминесцентных ламп, развешанных под низким потолком, серые дорожки уходят вдаль, теряясь в темноте, и приходится напрягать зрение, чтобы разглядеть намалёваные на полу номера мест. Тайлер медленно едет вдоль пустых рядов, пытаясь разобраться в направлении движения и то и дело всматриваясь в указатели. Потом наконец находит знак своего ряда и поворачивает. – Твою мать! Возглас вырывается совершенно непроизвольно, и нога автоматически упирает педаль тормоза в пол. Огромный «Шевроле Сильверадо» дёргается, резко тормозя, и Тайлер оцепенело застывает в салоне. Только через несколько мгновений он понимает, что задержал дыхание, и медленно выпускает из лёгких воздух, разжимая вцепившиеся в руль пальцы. Прямо перед ним, явно собираясь на выезд, точно так же замер огромный чёрный «Кадиллак Эскалейд». В темноте его салона, дополнительно скрытого бликами лобового стекла, совершенно не видно водителя; Тайлер только замечает, как тот взмахивает рукой в вопросительном жесте, явно означающем «какого хрена?!» Тайлер выдыхает и оглядывается в поисках указателя. И тут же чувствует себя последним идиотом, поняв, что повернул под табличку «Выезд» и сейчас явно находится на встречке. Хорошо, что ехал с черепашьей скоростью. Водитель «Эскалейда» явно теряет терпение, о чём сигнализирует возмущённым морганием фар. Тайлер успокаивающе приподнимает руку над рулём – «сейчас-сейчас, не торопись, я сейчас сдам» – и поспешно меняет передачу, пятясь назад. «Кадиллак» не ждёт, пока он освободит дорогу, так и продолжает десептиконом напирать на него, пока Тайлер не минует поворот и не сворачивает в другую сторону. Резко взревев, вторая машина быстро разворачивает и, совершенно не соблюдая скоростной режим передвижения на закрытом паркинге, уезжает к выезду, Тайлер даже не успевает разглядеть водителя. – Псих какой-то, – бурчит он себе под нос, следуя по указателям. Наехать на такой автомобиль не хотелось бы ни в прямом, ни в переносном смысле. И пусть по габаритам роскошный «Эскалейд» и старый верный «Сильверадо», подаренный отцом на совершеннолетие, были более-менее равны, по стоимости они различались на порядок, не говоря уж о бездонной пропасти, что лежала между их владельцами. Интересно, кого это привезли в такую рань? Стараясь не думать, чем могла обернуться даже пустячковая царапина на глянцевом бампере «Кадиллака», Тайлер находит забронированное для него место, аккуратно паркуется и забирает с пассажирского сидения свой извечный фоторюкзак. Всю технику уже привезли Джон и Картер, отрапортавовшись ещё полчаса назад, что они на месте и готовятся к съёмке, так что Тайлер не переживает об оборудовании. Находит выход с паркинга, сообщает на охране свои данные и, получив ещё один пропуск, поднимается прямиком в кабинет Торнхилл. – Привет! – здоровается она, когда он закрывает за собой дверь. – Ты опять рано. – Зато без кофе, – усмехается Тайлер, ставя рюкзак у кресла. – Не возражаешь, если я пока окопаюсь у тебя? – Конечно, располагайся. – Мэрилин указывает рукой на шкаф в углу и, пока Тайлер убирает куртку, опять переводит взгляд на свой ноутбук. – Твои ребята уже приехали и вроде как всё настроили, Уимс уже здесь, так что через несколько минут можем начинать. – Это не с её «Кадиллаком» я столкнулся на парковке? – усмехается Галпин, закрывая дверцу шкафа. – Что, прости? – не разбирает женщина. – Да на паркинге чуть не столкнулся с каким-то «Кадиллаком», – отмахивает Тайлер, поняв, насколько вообще глупо звучит его жалоба. – Вот и подумал, может, это водитель мисс Уимс привёз? – Даже не знаю, у кого такой может быть, – пожимает плечами Мэрилин. – У Уимс «Бентли», а Крэкстоун и вовсе пешком ходит, он живёт буквально в соседнем квартале. – Она заканчивает печатать и, нажав на сохранение, закрывает крышку ноутбука. – Ладно, пойдём. Ларисса будет рада, если мы начнём раньше. – Только давай кофе захватим? – просит Тайлер. – Я не успел взять по дороге. Торнхилл опять кивает, и они вдвоём выходят в коридор. На этот раз он уже внимательнее следит за дорогой и обращает внимание на лестницы, повороты и указатели. На кухне они делают себе кофе и по бесконечным переходам доходят, наконец до фойе. Джон и Картер возятся на площадке главной лестницы. Тут уже установлены камеры и софиты, стоит обитое бархатом кресло, на столе разложены бумаги и пристроен изящный кофейный сервиз на одну персону с термосом рядом. Тайлер пожимает партнёрам руки и окидывает взглядом результат их трудов. – Ну давайте пристреляемся, – усмехается он, подходя к камерам. – Мэрилин, можно тебя попросить? Сядь на место Уимс, хочу посмотреть, как это будет выглядеть. – Я ниже её на две головы, туда скорее тебя сажать надо, – усмехается Торнхилл, но проходит к креслу и встаёт коленями на сидение, чтобы хоть как-то сравняться ростом с высоченным худруком. – Ага, отлично, – отвлечёно отвечает Тайлер, смотря на экран камеры. – Посмотри на меня, пожалуйста. Они тратят несколько минут на корректировку, пару раз передвигают кресло, поворачивают вторую камеру. Наконец Тайлер и Мэрилин довольны получающейся картинкой, и Торнхилл отходит в сторону, чтобы позвонить Лариссе Уимс и пригласить её на съёмку. Тайлер допивает свой кофе и смотрит на часы. Время совсем раннее, чуть перевалило за восемь, но балетные классы, насколько он понял из вчерашнего вводного курса Мэрилин, уже начались. Кажется, Алекс Уиндер вчера говорил, что Уэнсдей Аддамс торчит в репетиционных залах и вовсе с семи утра. Интересно, сегодня она тоже начала свой день безбожно рано? – А во сколько примерка? – вспоминает он, когда Мэрилин, закончив разговор, опять подходит к ним. – В двенадцать, – сообщает она. – Сейчас у артистов классы, потом репетиции, и в полдень начинаем примерку. Аддамс и Уокер хотели поставить её на утро, но Танака отказалась приезжать так рано. – Танака? – удивляется Тайлер. Конечно, это имя он тоже узнаёт. В прошлом году его привлекали для съёмок Нью-йоркской недели моды и, хоть на сам показ японского модельера Йоко Танаки он не попал, он прекрасно запомнил это имя. Йоко Танака тогда прогремела своей коллекцией на весь Нью-Йорк, став главной сенсацией. – Да, Йоко Танака, – кивает Мэрилин. – Уимс сразу хотела, чтобы костюмы делал какой-нибудь интересный модный модельер, и после продолжительного обсуждения было решено предложить ей контракт. Я видела костюмы — в принципе, они очень классические, как и любит Влад, но в них виден характер персонажей. В отношении Одетты и Одиллии, сам понимаешь, это очень важно. – Будет интересно посмотреть, – улыбается Тайлер. – Сегодня увидишь. О, вот, кстати, с кем я тебя ещё хотела познакомить, – Мэрилин кивает ему за плечо. Тайлер оборачивается. К ним подходит высокий парень в очках, с гладкими каштановыми волосами и широким добродушным лицом. В руках парень держит профессиональную «Лейку», и Тайлер присвистывает от зависти, прекрасно понимая, что такой фотоаппарат стоит не меньше полноценной кинокамеры. – Тайлер, это Роуэн Ласлоу, штатный фотограф Мет, – представляет его Мэрилин. – Я пригласила его сделать несколько фотографий процесса, для истории. Они пожимают друг другу руки, потом Роуэн обращает внимание на аппаратуру для съёмки, и Тайлер с удовольствием принимается объяснять особенности настроек, найдя благодарного слушателя, который может понять все сложности процесса съёмки и нюансы построения кадра. Несколько минут пролетают в одно мгновение. – Доброе утро, господа, Мэрилин, – раздаётся уже знакомый голос Лариссы Уимс. – Если вы не против, предлагаю сейчас же и начать. Сегодня на Уимс костюм-двойка из светлого платья с поясом и узкой юбкой и длинного пиджака. Следом за ней следует полная темнокожая женщина с чемоданчиком, который она ставит на стол прямо на бумаги. Это оказывается огромная профессиональная косметичка и, пока Уимс устраивается в кресле и терпит возню Мэрилин с петличным микрофоном, женщина принимается колдовать кисточкой над лицом Уимс. – Спасибо, Ричи, не надо делать из меня Анджелину Джоли в «Туристе», – хмуро произносит Ларисса, когда гримёр пытается обновить ей яркую губную помаду. – Мы не на сцене, в акцентах нет никакой необходимости. Темнокожая толстушка — Ричи — послушно отходит, убирая палетку с помадой. Мэрилин проверяет кадр за камерой. – Повернитесь ко мне, пожалуйста, мисс Уимс… Да, вот так. Отлично, никакой дополнительный макияж не нужен. – Она подходит к бывшей балерине и невесомо касается её сложной причёски, убирая невидимый волосок. – Думаю, можем начинать. Картер включает аппаратуру. Тайлер цепляет на голову наушники и встаёт за камеру. – Скажите что-нибудь, мисс Уимс, – просит он. – Проверить звук. – Я не буду считать от одного до десяти, мистер Галпин, – усмехается Ларисса. – Если хотите, могу начать декламировать вам стихи Бёрнса. – Думаю, в этом нет необходимости, – успокаивает её Галпин, отмечая про себя профессионализм Картера: звук был настроен идеально. – Можем приступать. – Хорошо… – выдыхает Мэрилин, касаясь экрана своего планшета. – Начнём с основного. «Лебединое озеро». Почему именно этот спектакль, и что означает постановка для балетной труппы и Метрополитен в общем? Тайлер включает запись. – «Лебединое озеро» – знаковый спектакль для всей истории балета в целом, – начинает Ларисса, сцепив на коленях руки и глядя на пресс-секретаря. – Вся история балета разделилась на до премьеры в тысяча восемьсот семьдесят шестом году и после. Одним своим шедевром Пётр Чайковский и Мариус Петипа… – Стоп-стоп-стоп, – тормозит съёмку Тайлер, нажимая на паузу. – Роуэн, не снимай, пожалуйста, во время записи: слышен звук затвора, мы его потом не уберём, – поясняет он, оборачиваясь на фотографа. Тот послушно кивает и, опустив фотокамеру, примирительно вскидывает руку. – Прошу прощения, мисс Уимс, ещё раз, – просит Тайлер. – Со слов «одним своим шедевром». Уимс согласно кивает, перецепляет перед собой руки и ждёт начала записи. – Одним своим шедевром Мариус Петипа и Пётр Чайковский задали новые правила в балете, или, вернее, перечеркнули все правила. Именно «Лебединое озеро» продемонстрировало, какую роль в балете играет символизм и полутона. Этот балет — показатель уровня для любой труппы, и поставить его в Нью-Йорке было для нас делом чести. Мы очень горды, что нам была оказана честь работать с либретто Юрия Григоровича, ведь именно эта постановка считается синонимом традиционного, классического балета. И, несмотря на то, что история давным-давно известна, мы считаем, что нам удастся привнести в неё что-то новое, не выходя за рамки классического сюжета и проверенной столетиями хореографии. Она замолкает. Несколько мгновений никто не говорит ни слова. Тайлер переводит взгляд на Мэрилин, и та кивает, вполне удовлетворённая ответом. – Исполнители, – озвучивает следующий вопрос Торнхилл. – Уэнсдей Аддамс, Кент Ривгрейв, Лукас Уокер. Уимс наливает в изящную фарфоровую чашку кофе из высокого кофейника, делает глоток и опять выпрямляется в кресле. – Нам очень повезло с исполнителями, – начинает рассказывать она. – Когда мы только планировали постановку, мы даже не обсуждали, кто должен танцевать главную партию. Уэнсдей Аддамс — исключительно универсальная балерина, ей одинаково легко даётся и классическая хореография, и современный балет. Это очень полезное качество, поскольку в «Лебедином озере» исполнительнице главной партии, по сути, приходится танцевать две роли. Уэнсдей Аддамс изумительно удаётся показать как романтичную, нежную Одетту, так и безжалостную Одиллию. И наблюдать за её дуэтами с Кентом Ривгрейвом и Лукасом Уокером — истинное наслаждение. Уимс говорит плавно, размеренно, не торопясь, но и не делая ненужных пауз. Тайлеру вдруг кажется, что, живи эта женщина в позапрошлом веке, она была бы по меньшей мере герцогиней, столько в ней аристократизма и интеллигентности. – Это удивительные профессионалы, несмотря на то, что для Кента Ривгрейва это его первый полноценный сезон в Нью-Йорке. Но он как нельзя лучше уловил метания Принца, запутавшегося между любовью и страстью. Строго говоря, ведь не Ротбарт же оказывается в итоге главным злодеем. Вы так не думаете? – усмехается она, переводя взгляд точно в объектив. Пауза затягивается, а Ларисса Уимс продолжает всё также лукаво смотреть на невидимых будущих зрителей. Мэрилин кашляет. – Лукас Уокер, – напоминает она. Спокойное, бесстрастное выражение лица возвращается к Уимс, как будто знакомая маска. Она едва уловимо качает головой и опять переводит взгляд в сторону, чтобы не смотреть прямо в камеру. – Лукас Уокер отказался танцевать Принца Зигфрида, хотя такое предложение было, – соглашается она с предложенной темой. – Его имя не нуждается в представлении, и партия Злого Гения для него — это новый вызов, стремление выйти за рамки романтических персонажей. Я должна признать, что это было правильное решение, бешеная энергетика Лукаса Уокера как нельзя лучше подходит для образа коварного волшебника, преследующего свои цели. Тайлер ещё не знаком с этим Лукасом Уокером, но вспоминает о таком же неизвестном ему Дэне Сойере, которого Торнхилл и Аддамс считали идеальным кандидатом на роль главного злодея. Мир балета оказывается гораздо сложнее, чем можно подумать, глядя на записи постановок в интернете. Интервью с Лариссой Уимс записывают достаточно быстро: она знает, как надо отвечать на давно заготовленные и утверждённые вопросы, и не позволяет себе отвлечься, чтобы надо было делать дополнительные дубли. Наконец Мэрилин командует, что всё готово, всё записано, Роуэн делает ещё несколько снимков, и Уимс прощается, сообщив, что ей надо идти на прогон второго состава «Коппелии». Тайлер оставляет Картера и Джона собирать оборудование и следует за Торнхилл в её кабинет. – Сейчас проходят репетиции кордебалета, танцы лебедей из финала первого акта, если я ничего не путаю, – сообщает Мэрилин, когда они оказываются в её кабинете. – Можешь посмотреть, если тебе интересно, но, сам помнишь, мы не планировали включать это в видео. – Мне интереснее посмотреть главных исполнителей, – сообщает Тайлер. Наглая ложь. Ему интереснее посмотреть репетицию Уэсндей Аддамс, которая даже в абсолютно чёрном костюме умудряется выглядеть сказочной романтической героиней, что так мечтает о спасении прекрасным принцем. – Королёва сейчас занята в «Коппелии», а Ривгрейв — в «Баядерке», – пожимает плечами Мэрилин. – Аддамс опять репетирует с Кинботт «Юношу и Смерть», они просили их не отвлекать. У всех основных исполнителей, насколько я знаю, «Лебединого озера» сегодня в графике нет. Если хочешь, потом я проведу тебя на репетицию корды… Это разочаровывает. Вчера Тайлер полночи просидел в интернете, изучая фанатские записи той же «Баядерки», где Аддамс танцевала вместе с Бьянкой Барклай и Лукасом Уокером. Роскошная индийская принцесса в сверкающей самоцветами розовой пачке совсем не была похожа на ту девушку в чёрном трико, что крутила фуэте в полутьме сцены вчера днём, и Тайлер даже засомневался, а правильно ли автор видео проставил теги. Но во время поклонов он поставил видео на паузу и вгляделся в лицо Гамзатти — и это без сомнений была Уэнсдей Аддамс. Красивая, уверенная в своём статусе и своём таланте, она царила на сцене, как будто кроме неё никого и не было. В интернете были видео, где Уэнсдей Аддамс исполняла и заглавную партию храмовой танцовщицы Никии, но, сравнив ролики, Тайлер увидел разницу. Несмотря на сложность главной партии, Аддамс, казалось, было скучно в этой роли: она старательно выводила все элементы, изображала из себя убитую горем девушку — но в ней не было и толики той ярости, что она вкладывала в партию принцессы-злодейки. Заметить это, наверное, можно было только при многократном просмотре и сравнении исполнений, технически Уэнсдей Аддамс была совершенна в обеих ролях, даже Тайлер был вынужден это признать, но… но что-то было не так. В партии Гамзатти Аддамс сверкала, вкладывая в неё всю душу, словно она действительно была избалованной дочерью махараджи, почувствовашей угрозу в лице красивой соперницы за сердце знаменитого воина. В партии Никии… Аддамс оживала лишь в сцене попытки убийства той самой Гамзатти, когда она вновь давала волю своей ярости и эгоизму. Тайлер сделал себе мысленную пометку почитать отзывы прессы и выбросил постановку «Баядерки» из головы. В конце концов, он сейчас работал совершенно не над этим спектаклем. – Тайлер! – певуче окликает его Торнхилл. – Ты меня слышишь? – Прости, Мэрилин, задумался, – обезоруживающе улыбается он. – Повтори, пожалуйста. – Через полчаса репетиция танца с кубками под руководством Сутеша, – сообщает женщина. – Тебе в любом случае надо с ним познакомиться, да и номер эффектный. Не хочешь посмотреть? Что ж, это бы не самый интересный вариант, но у Тайлера и мысли нет отказаться. – Записывать можно? – с усмешкой спрашивает он, поднимаясь. – Да, это стоит записать, – усмехается Мэрилин. – Пойдём, покажу тебе, где хранится ваше оборудование. Пока они идут по очередным коридорам в хозяйственные помещения, Галпин пишет ребятам, что они сегодня ему ещё понадобятся, так что пусть не уезжают. Мэрилин проводит его в огромное техническое помещение, которое им выделили для хранения техники – Джон и Картер как раз возятся там, проверяя и упаковывая камеры, светотехнику и пульты в огромные жёсткие кофры. Тайлер тормозит их, сообщая, что они сейчас идут на запись очередной репетиции, и с подсказки Мэрилин отбирает необходимый инвентарь. – У меня же сейчас съёмка для того сенатора… – робко напоминает Джон. Ах ты чёрт! На политические заказы Тайлер соглашался редко, но они всегда хорошо оплачивались, поэтому игнорировать их, уже подписав контракт, он не любил. – Ты вполне справишься один, – пожимает плечами он. – Или вызови Лесли, она всё равно возмущалась, что мы бросили её в студии за монтажом. Картер, ты давай со мной, у тебя на сегодня вроде не было задач. Мэрилин вызывает нескольких техников из команды театра, и вместе они перетаскивают необходимую аппаратуру на репетиционную сцену. Тут темно, освещена только сама сцена, но её света хватает, чтобы разобрать подобие зрительного зала из нескольких рядов, тянущихся вдоль стены. В помещении уже присутствуют ребята из кордебалета, проводят растяжки, репетируют прыжки — словом, все заняты своим делом. На появившихся людей со съёмочным оборудованием никто не обращает внимания. Тайлер привычным взглядом оценивает поле работы, прикидывая углы съёмки, потом даёт своим подчинённым указание размещать камеры и принимается возиться с плечевым стедикамом. Он как раз подтягивает ремни, когда Мэрилин мягко касается его плеча. – Тайлер… Он оборачивается и, проследив за её взглядом, видит высокого худого мужчину средних лет, одетого в светлые джинсы и элегантный серый пуловер поверх рубашки. – Это Влад Сутеш, – тихо говорит Мэрилин. – Пойдём, я вас познакомлю. Сутеш, мягко говоря, не в восторге, что им в процессе репетиции будет мешаться операторская команда, но не спорит, когда Тайлер заверяет его, что они не будут располагать камеры непосредственно на сцене, а вести съёмку в движении и вовсе будет он один. С некоторым сомнением хореограф позволяет прицепить на себя миниатюрный микрофон и, пока Картер занят настройкой звука на пульте за импровизированными кулисами, проходит в центр сцены. – Доброе утро, мадам и мсье, – произносит он, обращаясь к артистам. – Как вы уже поняли, нас сегодня будут фиксировать на видео, так что для вас дополнительный повод стараться. Как твоё колено, Майкл? – спрашивает он кого-то. Один из артистов отвечает, что всё в порядке, и он готов к работе. – Отлично, – удовлетворённо кивает румын. – А где… А, вот он. Гаррис, давай, присоединяйся! Сегодня опять без принца будем, но когда-нибудь мы его поймаем… Тайлер, отвлекшись от стедикама, наблюдает, как один из танцовщиков проходит вперёд, разминая плечи. У парня атлетическое телосложение с широкими плечами и тонкой талией и копна лохматых чёрных кудряшек, делающих его похожим не то на мексиканца, не то на цыгана. – Готов к фуэте? – интересуется Сутеш и, получив в ответ утвердительный кивок, поворачивается в сторону, где за огромным роялем уже устроился немолодой мужчина в очках. – Начинаем с па-де-труа Наставника, потом продолжаем соло Шута. Принца у нас нет, так что я тебе подскажу. Картер помогает Тайлеру затянуть ремни стедикама на корпусе, крепит камеру на штатив и отходит в сторону. Галпин поправляет видоискатель и крутит настройки, подстраиваясь к яркому контрастному освещению. Артисты принимаются суетиться по сцене, занимая изначальные позиции. Юноши отходят в стороны, стараясь вжаться в стены; девушки полукругом выстраиваются перед ними. В одном углу замирает в ожидании своего выхода поджарый, уже немолодой танцовщик; тот самый Гаррис пристраивается на полу в противоположном углу среди ног балерин. – Ричард, приступаем, – командует Влад. Занявший место за роялем солидный мужчина в очках кивает, опускает пальцы на клавиатуру, на миг замирает и начинает играть. Вся сцена приходит в движение. Поджарый мужчина в углу выходит в центр сцены, сопровождая двух балерин, и тут же ему наперерез бросается тот самый Гаррис. Суетится под ногами танцовщицов, корча смешные рожицы, мешает персонажам, внося сумятицу. – Так, отлично, Сабо, прекрасно! – комментирует Влад. – Хонор, меньше агрессии, он тебя веселит, а не злит… Девушки, па-де-буре, следим, аккуратно… Эвелин, рука! Так хорошо, и вращение… Отлично! И… замерли в аттитюде… Джереми, не надо так сильно поднимать ногу, ты умудрённый старец, не надо нам беса под рёбра… Всё, уводишь партнёрш… Сабо, твой бенефис! Покажи, на что ты способен! Пока немолодой танцовщик уводит двоих партнёрш за кулисы, на авансцену вылетает Гаррис и, даже не сделав паузы, начинает вращаться вокруг себя, не забывая при каждом повороте к залу скривить смешливую рожицу. Тайлер невольно сравнивает мужское фуэте с танцем, который он вчера видел в исполнении Уэнсдей Аддамс, и в очередной раз поражается, сколько поистине титанического труда стоит за кажущейся лёгкостью и элегантностью движений. – Корпус держи, корпус! – прикрикивает на Шута Влад. – И… раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре… Тайлер переводит объектив с танцовщика на хореографа. Влад Сутеш стоит неподалёку от него с краю сцены и кивает музыке в такт, дополнительно суфлируя себе рукой. – Отлично, – выносит вердикт он, когда Гаррис Сабо заканчивает фуэте, становясь на одно колено. – Отступай назад, тут принц уводит свою мать. Гаррис Сабо бросается назад, пока Влад Сутеш, наоборот, захватывает пространство в центре действия. Он делает вид, что сопровождает другого персонажа, кланяется пустому воздуху и командует: – Кубки! Гаррис Сабо подбирает с пола у задника сцены реквизит и, дождавшись соответствующей мелодии, подскакивает к руководителю, в поклоне протягивая ему изготовленный из пенопласта бокал. – Слишком торопишься, – комментирует Влад, но принимает кубок и оборачивается на собравшихся за его спиной танцовщиков. – Стюарт, локоть! Третий ряд, слишком тесно, наступаете друг на друга!... Замерли! Тайлер проводит объективом по застывшим в одинаковых патетических позах танцорам: одна рука с кубком поднята вверх, вторая упёрта в бедро, нога отставлена назад. И лица у всех такие возвышенно-благородные, что от этого хочется смеяться, потому что одеты эти благородные юноши-друзья принца кто как: кто в обтягивающих лосинах, кто в трико, кто в подвёрнутых чуть ли не до состояния трусов коротких облегающих шортах. На некоторых артистах Тайлер замечает футболки с логотипом труппы, на ком-то обычные майки, на одном он даже видит футболку с изображением Супермена. – Начали! – командует Сутеш. Концертмейстер ударяет по клавишам, сразу беря резкий, маршевый ритм. Вся команда, как один, приходит в движение: переступают ногами, резкий прыжок с выбросом ноги в сторону, подбить снизу второй, приземлиться, два шага вбок, взмах ногой в сторону — батман, как уже успел выучить Тайлер — обойти по кругу, ещё один батман, и заново… – Резче, господа, резче! – командует постановщик. – Майкл, выше, это что за умирающий лебедь! Филипп, опаздываешь! Шире шаг! И ещё раз!... Так, маэстро, стоп! Ричард за роялем быстро прекращает играть и словно для верности убирает руки с клавиатуры на колени. – Стюарт, выйди! – командует Сутеш. Тайлеру кажется, что в голосе хореографа проскальзывает некая злоба. – Это что, кабриоль? – повышает голос он. – Ты так в первых классах школы должен был прыгать! Ну-ка, покажи мне кабриоль! Живо, без музыки! Вышедший парень понуро опускает голову, поводит плечами, но тут же распрямляется и демонстрирует прыжок, ударяя в воздухе ногами друг о друга и с глухим ударом приземляясь на подмостки. – Ещё раз! – требует Влад Сутеш. Танцовщик повторяет движение. – Вот! Можешь же! – цокает языком хореограф. – А в группе почему едва не сбиваешь всех?! Завалишься один — завалишь всех соседей! Вы, господа, не то что умирающие лебеди — вы вымирающие птеродактили! Мы отсюда не уйдём, пока вы не сделаете идеально! У Тайлера возникло ощущение, что он смотрит сценку из «Цельнометаллической оболочки», когда вспыльчивый сержант Хартман кричит на необстреляного новобранца. Он подавляет рвущийся наружу смешок и оглядывает взглядом остальных танцовщиков, на миг пересекаясь глазами с Гаррисом Сабо, который так и стоит сбоку. Тот криво усмехается и хулигански подмигивает, не выходя из шутовского образа. Тайлер не сдерживается и всё-таки коротко хохочет. – Вот, над вами уже и оператор смеётся! – по-своему трактует его реакцию Сутеш. – Ещё раз, сразу с кубков. Ричард, прошу вас. Пристыженный Стюарт возвращается в строй, и вся группа повторяет сцену. Влад Сутеш ходит перед ними с кубком, суфлируя движения массовки и то и дело выкрикивая команды. Потом отходит с Сабо, делает вид, что пьёт свой напиток и бросает кубок шуту в руки. Гаррис шутливо заглядывает в якобы опустевший кубок, корчит расстроенную рожицу и исчезает сбоку, пока четыре пары занимают центр сцены. Сутеш то и дело выкрикивает замечания, корректируя элементы, хвалит кого-то из балерин, потом резко ударяет в ладони: – Сабо, мы тебя ждать не будем, выходи сразу же, не жди, пока они отступят! Гаррис мигом выскакивает на угол сцены, замирает на одной ноге, согнув вторую и уперев пальцы в колено. Потом живо бросается вдоль всей авансцены, покрывая пространство широкими, мощными прыжками. – Так, хорошо, резче давай, иииии… держи равновесие! Шут замирает на противоположном краю, вытянувшись вверх на цыпочках одной ноги. Разворачивается и без промедления бросается обратно, резко разворачиваясь при каждом прыжке. Весь его танец — вариация, вспоминает Тайлер верное название — больше похож даже не на балет, а на акробатические трюки: сложные, эффектные, но не дотягивающие до балета по уровню лёгкости и изящества. – Отлично! – постановляет Влад, когда музыка стихает, а Сабо оканчивает последний прыжок приземлением на одно колено и игриво вскидывает вверх руку, упирая вторую в талию. – К Шуту единственному претензий нет, так держать. Тайлер выдыхает и переводит камеру на хореографа. Тот подходит к артистам. – Минута на водопой и опять приступим, – сообщает он. – Стюарт, что у тебя с прыжками? То хорошо, то упасть готов!... Майкл, с ногой точно всё в порядке?... Саманта, путаешь па-де-буре, начинаешь не с той ноги, исправляйся!... Пока танцовщики и балерины роются в своих вещах в поисках кто телефонов, кто бутылок с водой, Влад подходит к Тайлеру. – Не снимайте пока, мистер Галпин, – просит он. – Труппа явно переживает, что попадёт под запись для фильма, а все ошибки мы потом разберём. Тайлер согласно кивает. Строго говоря, массовую сцену они сегодня и не планировали снимать, им просто повезло. К тому же он понимает, что за эти недели они отснимут десятки часов репетиций, из которых в итоговый монтаж попадёт от силы минут двадцать, так что сейчас он вполне может позволить себе просто понаблюдать, примечая на будущее наиболее выигрышные ракурсы и моменты. – В другой раз, когда Принц будет, – соглашается он, выключая камеру. – Да, без Ривгрейва вся сцена теряет смысл, – кивает Сутеш. Тайлер выключает камеру и нащупывает на спине фастекс ремней стедикама. – Вы отлично говорите по-английски, – замечает он. – Совсем без акцента. – Я родился в Бухаресте, но учился в Лондоне, а потом долгое время работал в Америке и Германии, – поясняет Влад, качнув головой. – Пожалуй, по-английски я сейчас уже говорю лучше, чем на родном румынском. Так, всё, мадам и мсье, закончили отдых, возвращаемся в замок Владетельной Принцессы. Джереми, давай опять с танца Наставника. Ричард, прошу вас… Пока концертмейстер перелистывает ноты обратно на начало сцены, а танцовщики занимают свои места на сцене, Тайлер скидывает оборудование и устраивается в кресле второго ряда. Картер бросает на него вопросительный взгляд, но Тайлер качает головой: если съёмки с движения больше не будет, то стационарная камера на бегунке пусть пока работает, пишет с одного положения, тем более что Сутеш явно забыл про микрофон. Джереми Хонор как раз заканчивает свой танец с двумя партнёршами, когда Тайлер краем глаза замечает какое-то движение справа, а потом в кресло рядом с ним падает чёрное пятно с бледным лицом. – Да чтоб тебя! – на выдохе восклицает он. – Что происходит? – интересуется Уэнсдей Аддамс, закидывая ноги в дутых сапогах на спинку кресла перед ней. – У тебя привычка — пугать людей? – спрашивает Тайлер, чувствуя, как быстро бьётся сердце, не то от её неожиданного появления, не то от близости. Прима поворачивает к нему бесстрастное лицо, окидывает нечитаемым взглядом и вновь принимается смотреть на репетицию. – Скорее хобби, – усмехается уголком губ Аддамс. – Танец с кубками? Она машет рукой Гаррису Сабо, и тот отвечает ей быстрым кивком. – Ага, – подтверждает очевидное Тайлер. – Мэрилин разрешила поснимать немного, но Сутеш так на них ругается, что попросил пока не писать видео. – Это он умеет, – кивает Уэнсдей. – Вымирающие птеродактили уже были? – Были, – усмехается Тайлер. – А ты откуда знаешь? – У него это любимое ругательство, ни одной репетиции без него не обходится. Он даже меня так иногда обзывает. – Тебя-то за что?! – Ну, я тоже не с первого па могу сделать всё идеально, – пожимает плечами девушка. – А что ты тут делаешь? – хмурится Тайлер. – У тебя же была репетиция Смерти? – Мы с Вал решили пока притормозить. Трудно танцевать дуэт без постоянного партнёра, – поясняет она. – Вот и выдалось свободное время. Собиралась пойти на класс, но решила посмотреть, как Влад гоняет корду. Всегда весёлое зрелище. На сцене как раз происходит перерыв, и Влад Сутеш в очередной раз чехвостит танцовщиков. На этот раз под раздачу попадает парень в футболке с Суперменом. – Думала сходить на ланч, – бросает Аддамс в пустоту. – Может, присоединишься? – неожиданно предлагает она. Галпин смотрит на часы — время только перевалило за десять утра. – А не рано ли? – не верит он. – Рано, – подтверждает Уэнсдей. – Я обычно обедаю после двух, когда основные репетиции закончились, перед классом и вечерними репетициями. Но сегодня с этой примеркой весь график слетел к чёрту, так что лучше поесть пораньше. Тайлер пока не голоден, но отказываться и в мыслях нет. Он бы соврал, если бы сказал, что не хочет узнать Уэнсдей Аддамс получше. Всё-таки, ведущая прима-балерина Нью-Йорка после ухода со сцены Бьянки Барклай, лицо элитных ювелирных и модных брендов, наверняка ей есть, что рассказать. Встретиться с ней за обедом точно будет интересным опытом. – Можно, – кивает Галпин. – Подожди минут пятнадцать, хорошо? – просит он. – Я уберу технику и отпущу помощника. – Хорошо, мне всё равно надо пока переодеться, – с лёгкостью соглашается балерина и, игриво перебросив в воздухе ногами, встаёт со своего кресла. – Давай встретимся через пятнадцать минут на служебном выходе. Тайлер кивает и только тут обращает внимание, что она всё ещё одета в репетиционный костюм из плотных лосин и спортивной кофты, на которую накинута тонкая пуховая безрукавка. – Ладно, через пятнадцать минут, – кивает он. Аддамс удаляется в сторону выхода. Тайлер тоже поднимается со своего места и машет рукой Картеру, подзывая его к себе, чтобы попросить отнести всю технику в подсобку, оставив в кабинете Торнхилл только камеру с ручным штативом. Через десять минут он ждёт на улице, залипая на блог Уэнсдей Аддамс. С первого же взгляда становится понятно, что её сети ведут профессиональные пиарщики: там нет никаких личных фото, за исключением нескольких, на которых она готовится к каким-либо мероприятиям, но и там в тегах указаны марки модельных домов или косметических брендов. В остальном же — репетиции, кадры из спектаклей, вылизанные рекламные снимки, официальные фотографии с премьер или светских раутов. Тайлер хмурится, разглядывая фотографию с последнего Мет-гала. На всех фотографиях, если на Аддамс не сценический костюм, она всегда одета в чёрное, с крайне редкими вкраплениями белого, серого или серебристого. И только на сцене она надевает что-то яркое: розовая пачка Гамзатти, разноцветный дирндль Сванильды из «Коппелии», красное платье Китри в «Дон Кихоте», шотландская клетка Эффи на старых фотографиях из «Сильфиды». И даже когда она выходит из служебного входа Метрополитен, она одета практически во всё чёрное: облегающие чёрные джинсы, заправленные в грубые мартенсы, чёрная водолазка, на которую накинут длинный объёмный чёрно-белый жилет явно ручной вязки, чёрная кожаная куртка. Вместе с чёрными волосами, так и собранными в пучок на затылке, и бледной кожей лица, она кажется монохромной, как фильтр из бесплатного онлайн-приложения для редактирования фотографий. – Прости, задержалась, – сухо улыбается она одними губами, натягивая на лоб чёрную кепку с белым силуэтом Эйфелевой башни. – Идём? – Идём, – кивает Тайлер, спускаясь по ступенькам. – Нам же к двенадцати надо вернуться? – Да, примерка в полдень, – соглашается Уэнсдей. – Давай дойдём до «Роберта»? Тут недалеко, буквально десять минут. Они ровным шагом, неторопливо, но вместе с тем не отвлекаясь, идут вниз по Бродвею в сторону Колонны Колумба. Сентябрь в Нью-Йорке выдался прохладным, но сухим и ясным, погода чем-то напоминает родной Вермонт, и Тайлер с наслаждением ловит солнце лицом. – Почему ты решила стать балериной? – спрашивает он, поняв, что сама девушка начинать разговор не спешит. – У меня не было выбора, – фыркает она. – Моя мама была прима-балериной. Мортиша Фрамп. Ты наверняка о ней слышал. Тайлеру действительно знакомо это имя — он встречал его в статье о Лариссе Уимс. В той самой постановке «Жизели», за исполнение партии Мирты в которой Уимс получила кучу премий, заглавную роль танцевала Мортиша Фрамп. Но он никогда не соотносил это имя с нынешней примой. – Встречал это имя в прессе, – кивает он. – Она недолго выступала, – морщится Уэнсдей в тени козырька кепки. – Предпочла семью карьере и после рождения моего брата оставила сцену. – У тебя есть брат? – вежливо интересуется Тайлер. – Да, младше меня на полтора года, – кивает Уэнсдей. – А у тебя? – Нет, – качает головой он. – Единственный ребёнок. Он всегда мечтал о младшем брате или сестре, но при той обстановке, которая царила у них в семье, это было несбыточным желанием. – Завидую, – загадочно комментирует Уэнсдей и, к его удивлению, направляется ко входу в Музей искусств и дизайна. – Пришли. Тайлер несколько раз бывал здесь во времена учёбы и знал, что на верхнем этаже вроде бы есть какой-то ресторан, но никогда не думал о том, чтобы там пообедать. По его мнению, все забегаловки при музеях существовали только для того, чтобы выкачивать деньги из проголодавшихся туристов, и предлагали абсолютно безвкусные блюда за неадекватно завышенный ценник. Они поднимаются на лифте и Аддамс сворачивает в сторону стеклянных дверей с надписью «Роберт». Тайлер галантно распахивает перед ней створку и, стоит им переступить порог, как к ним подскакивает метрдотель. – Добрый день, мисс Аддамс, – здоровается мужчина. – Вы сегодня рано. – Такое вот у меня сегодня расписание, – пожимает плечами Аддамс. – Ваш обычный столик пока занят, мы не ожидали вас утром, – сообщает сотрудник ресторана. – У нас ещё не закончились завтраки… – Ничего, – отмахивается Уэнсдей. – Я сегодня всё равно не одна. Можно нам столик где-нибудь в углу? – Конечно! Он проводит их к столику в конце зала, прямо у панорамного окна. Снаружи открывается прекрасный вид на Круг Колумба и начинающий желтеть Центральный парк. Метрдотель отодвигает стул для Уэнсдей, пока Тайлер садится напротив. – Вам как обычно, мисс Аддамс? – Да, Джонатан, спасибо, – кивает она, стягивая с плеч свою куртку. Из-под широкого углового воротника её вязаной жилетки выскальзывает какой-то кулон на длинной тонкой цепочке, и Уэнсдей быстро ловит его, пряча обратно. – А для вас, мистер…? – мужчина замирает, вопросительно вскинув брови. – Галпин, – представляется он. – Я посмотрю меню. Тут же перед ним появляется тонкая книжечка в кожаном переплёте. Тайлер первым делом смотрит на цены — не настолько страшно, как он ожидал, но всё равно выше той ценовой категории ресторанов, в которые он ходил обедать. Буквально через пол-минуты рядом с их столиком материализуется официант, ставя перед Уэнсдей бутылку воды, большой полупустой бокал грейпфрутового сока и высокий стакан чёрного кофе со льдом. Тайлер, успев ознакомиться с предлагаемыми блюдами, выбирает себе бургер, сок и тоже заказывает кофе после еды. – Симпатичное место, – замечает он, когда официант удаляется. Обстановка в ресторане достаточно скромная, но по небольшому количеству столиков понятно, что это заведение статусом гораздо выше среднего. Из скрытых колонок тихо звучит Луи Армстронг. – Я бываю здесь почти каждый день, – сообщает Уэнсдей, сделав несколько жадных глотков кофе. – Бьянка с Лукасом показали мне это место. Мы с Лукасом иногда до сих пор ходим сюда обедать. – Бьянка… Барклай? – уточняет Тайлер. – Разве в балете есть друзья? – саркастично интересуется он, вспоминая расхожие стереотипы о балете. – В балете есть коллеги и партнёры, – усмехается Аддамс. – Но у нас с Бьянкой достаточно разные амплуа, чтобы мы не собачились из-за ролей. А теперь она, видимо, и вовсе решила пойти по пути моей матери. – Она делает ещё один глоток кофе. – Но, должна признать, если бы не её беременность, мы с ней бы ещё поругались за роль Одетты. Она ставит стакан на стол и скрещивает перед собой руки. Рукав водолазки задирается, и Тайлер замечает на белоснежной коже предплечья балерины тёмно-фиолетовые синяки. Несколько отчётливых пятен, до омерзения похожих на следы чужого хвата, портят её идеальное хрупкое совершенство. Уэнсдей ловит его взгляд, смущённо поправляет рукав и для верности прячет руки на коленях под столиком, глядя на него с надеждой, что он не будет задавать вопросов. Тайлеру хочется спросить, откуда это у неё, но он понимает, что это не тема для второй встречи и первого совместного обеда. К тому же, одёргивает он себя, этому вполне может быть какое-нибудь банальное объяснение: партнёр схватил слишком крепко, неудачно повернулась на репетиции, мало ли… Да, именно так. Неловко встала в поддержку и партнёру пришлось с силой схватить её за руку, чтобы она не упала. – А почему ты решил стать оператором? – интересуется Уэнсдей, словно пытается повести разговор в другую сторону. Тайлер ей благодарен. – Не знаю, – пожимает плечами он. – Я с детства любил фотографировать. На шестнадцать лет отец подарил мне видеокамеру, и я вечно снимал всё, что видел вокруг себя. Монтировал какие-то ролики, думал податься в блоггерство, но для этого у меня не хватает воображения. Он отстраняется, позволяя официанту поставить на столик их заказ: его бургер с картошкой и тёплый мясной салат и поджареные тосты с тунцом для Аддамс. – А я думал, балерины мало едят, – замечает он, распаковывая одноразовые перчатки. – Серьёзно? – усмехается Уэнсдей, агрессивно накалывая салат на вилку. – Ты видел, сколько сил мы тратим на репетициях? То, что балерины питаются одной зеленью — это самый абсурдный стереотип о балете! Да мы бы ни один класс не выдержали, если бы ничего не ели! Одной репетиции хватает, чтобы сжечь все калории! Я после спектакля целую пиццу могу схомячить, ещё и голодной останусь! Тайлер смеётся, уже не думая о синяках на её руках. Уэнсдей набрасывается на мясо с такой жадностью, словно действительно не ела много часов, и это удивительно не вяжется с её изящной хрупкой комплекцией. Он тоже отвлекается на еду, вгрызаясь в бургер. Стоит признать, что еда здесь великолепная, и он смакует каждый кусок, наслаждаясь идеальной прожаркой, сочностью овощей и остротой халапеньо. Уэнсдей откручивает крышку с бутылки, доливает воду в бокал, разбавляя сок, и делает глоток. – Какие ещё смешные стереотипы о балете ты знаешь? – спрашивает она, вытирая рот накрахмаленной салфеткой. Тайлер отмечает, что её губы всё равно сохраняют тёмно-винный цвет. Интересно, неуместно думает он, на вкус они тоже как вино? Мысленно даёт себе пощёчину за абсурдные мечтания и проглатывает пережёванный кусок мяса. – Ну, про перерезанные ленты и стекло в пуантах, – усмехается он. – Полагаю, эти стереотипы вечны, – качает головой Аддамс, поднимая с тарелки тост. – Вот серьёзно, как можно не заметить стекло в пуантах? Ты же когда ботинки надеваешь, даже случайную песчинку чувствуешь, а тут стекло… – Не знаю, я с балетом до этого дела не имел, – признаётся Тайлер, опуская свой бургер на тарелку. Чувствует, что соус течёт с губ на подбородок, и тоже берёт салфетку. – Так что ты мне расскажи. – Пожалуй, стекло в пуантах и строгая диета — самые распространённые стереотипы, – усмехается Уэнсдей. – Ну и ещё, наверное, что нельзя получить ведущую партию кроме как через постель спонсора. Она неожиданно замолкает и тянется к своему соку. Тайлер смотрит на её руку и вдруг вспоминает о синих пятнах на белой коже. – А это правда? – интересуется он. – Что нельзя получить ведущую партию кроме как через постель? Аддамс медленно ставит бокал на столик, откидывается на спинку своего стула и принимается крутить бокал за толстую ножку. – Скажем так: за каждой балериной стоят большие деньги, – произносит она, глядя в окно. – За кем-то более официальные, за кем-то менее. Можно сказать, что да, у нас есть покровители. Но, на самом деле, не имея таланта, не впахивая по десять часов на репетициях, нельзя стать этуаль. Какие бы деньги за тобой ни стояли, ты не станешь примой, если банально не тянешь. – И за тобой тоже стоят большие деньги? – уточняет Тайлер, поняв, что он нащупал — или вернее Уэнсдей подарила ему — верную ниточку разговора. – Моя мать была этуаль, – усмехается Аддамс. – Ларисса Уимс — моя крёстная. Мой отец — один из богатейших людей Нью-Джерси. Я встала к станку едва ли не раньше, чем научилась ходить. У меня не было другого выбора. – А если бы у тебя был выбор? – спрашивает Тайлер, стаскивая перчатки с рук: с бургером покончено. – Ты всегда хотела стать балериной? – Не знаю, – пожимает плечами Уэнсдей и запихивает в рот последний кусочек тоста. – В детстве я грезила стать патологоанатомом, даже ходила в медицинский кружок в свободное время. Но это очень сложно, для этого у меня не было времени и не хватало усидчивости. – Она делает глоток кофе. – Наверное, я хочу стать писательницей. Век балерины очень короток, лет через десять-пятнадцать мне надо будет задуматься о смене карьеры, а я не хочу быть, как моя мать, домохозяйкой, или хореографом, как Ларисса. Так что буду писать книжки. – В каком жанре? – интересуется Галпин. Подходит официант, забирает опустевшие тарелки и спрашивает, не принести ли им ещё кофе. Аддамс отвлечённо кивает. – Исторический мистический детектив, – признаётся она, когда официант вновь уходит. – Что-то вроде Мэри Шелли и Брэма Стокера. Я и сейчас иногда пишу, но времени мало, всё никак не закончу первый роман. – О чём он? – О девушке по имени Вайпер де ла Муэрте, – живо отвечает Уэнсдей. – Она — наследница богатой семьи, и расследует убийство партнёра своего отца. И узнаёт о таинственном ордене сверхлюдей, которые живут рядом с ними — ведьмы, оборотни, вампиры, всякое такое. Официант приносит кофе: опять чёрный со льдом для Уэнсдей и капучино для Тайлера. Аддамс смотрит на часы, просит перелить кофе в стаканы на вынос и запрашивает счёт. Время уже половина двенадцатого, примерка костюмов вот-вот начнётся, и им пора возвращаться в театр. – Я бы хотел прочитать, – замечает Тайлер. – Я дам тебе рукопись, когда закончу, – мимолётно улыбается она. Она никогда не улыбается искренне, – улавливает Тайлер. Каждая её улыбка — это всего лишь движение губ, не достигающая её глаз. Как будто она поставила себе целью контролировать все свои эмоции, и не позволяет им проявиться на своём лице, сохраняя общую бесстрастность. Официант приносит счёт. Тайлер уже тянется в карман за бумажником, но Уэнсдей резко качает головой. – Нет, я заплачу, – говорит она. – Я же сама тебя пригласила. Уверенность в её голосе предупреждает, что спорить не стоит. Тайлер согласно кладёт руки на стол. – Хорошо, – кивает он. – Но следующий обед с меня. Уэнсдей кивает и подписывает чек. Они встают из-за столика, забирают с собой свой кофе и направляются к выходу. Они успевают сделать три шага по улице, как их ловят: – Уэнсдей Аддамс! Девушка замирает, и по её обычно бесстрастному лицу прокатывается целая гамма эмоций: гнев, досада, испуг, недоверие, надежда… – Мисс Аддамс, можно взять у вас автограф? Они оборачиваются. Молодая девчонка с синими волосами смотрит на Уэнсдей с плохо скрытым восторгом, рядом стоит парень с выкрашенными в чёрный волосами и серьгой в брови. – Конечно, – со вздохом соглашается Уэнсдей, поправляя чёлку под чёрной кепкой. – Но никаких фотографий. Девчонка роется в сумке, достаёт оттуда какую-то тетрадку с ручкой и листает до чистой страницы. – Как вас зовут? – интересуется Уэнсдей, протягивая Тайлеру свой кофе и беря ручку в левую руку. – Моника, – представляется поклонница. – Я обожаю «Баядерку»! И я с нетерпением жду премьеру «Лебединого озера», я уже взяла билеты! Тайлер отмечает, что друг этой синеволосой Моники вынимает телефон, и, перехватив его взгляд, качает головой: не надо, она же просила не снимать… Тот делает вид, будто что-то проверял, и послушно прячет телефон обратно в карман. – Надеюсь, вам понравится, – говорит Уэнсдей, чиркая в тетрадке. – Хорошего дня, Моника. Она протягивает тетрадку обратно девчонке, забирает у Тайлера свой стакан и направляется дальше по улице. За их спинами раздаётся восторженный визг, а следом — возмущённое «что за нахрен?!» – Что ты ей написала? – интересуется Тайлер. – Пожелала успехов в учёбе и посоветовала не прогуливать, – фыркает балерина. – Это была тетрадка по истории. Они прогуливают занятия. Тайлер хохочет. – А из тебя и в самом деле вышел бы неплохой детектив, – замечает он. – Сочту это за комплимент, – отвечает Уэнсдей, и Тайлеру кажется, что он впервые видит на её лице подобие искренней улыбки. Они спокойно доходят до белоснежного знания Метрополитен оперы, и на входе Аддамс прощается, пообещав, что они встретятся буквально через несколько минут на примерке. Тайлер, не заходя в техническое помещение, сразу направляется в кабинет Торнхилл, чтобы забрать камеру. Примерка, согласно сообщению от Мэрилин, состоится в одном из репетиционных классов на верхних этажах. Тайлер пару раз путает лестницы, сворачивает не туда, но наконец находит нужный класс. Обычно пустое пространство заставлено манекенами с яркими нарядами, по бокам стоят переносные примерочные кабинки с золотыми шторами, вокруг суетятся сотрудники театра. Тайлер сразу обращает внимание на Йоко Танаку — высокая статная японка, даже в помещении не расстающаяся с круглыми тёмными очками, возится с костюмами, проверяя последние мелочи. Костюмов тут немного: роскошное богатое платье Владетельной Принцессы, яркое разномастное трико Шута, солидная мантия Наставника, сложный наряд Ротбарта… и рядом с ними, но отдельно — две похожих, но абсолютно разных пачки Одетты и Одиллии, столь резко контрастирующие своей утончённостью и изысканностью в сравнении с остальными костюмами. Тайлер сразу подходит к ним, думая, как они будут смотреться на красавице Уэнсдей Аддамс. Кажется логичным, что это чёрный и белый костюмы, учитывая, что Аддамс, как он подозревает, и не носит другие цвета. Это классические балетные пачки, с туго обтягивающим лифом и горизонтальной юбкой. Но, вглядываясь в них, Тайлер видит не только разницу, но и соответствие характеру Уэнсдей Аддамс, какое он успел уловить за пару встреч. Костюм Одетты — белый, воздушный, из шёлка, бархата и перьев, украшенный прозрачным храусталём и жемчугом. По жёсткой пачке идёт рисунок крыльев, обозначенный такими же мерцающими кристаллами; глубокий вырез украшен белоснежным пухом, перламутром и атласными лентами. Он переводит взгляд на костюм Одиллии рядом. Несмотря на схожий силуэт, сразу видно, что это диаметрально противоположный персонаж. Там, где стилизованные перья на пачке Одетты завёрнуты назад, подобно сложенным лебединым крыльям, у Одиллии они направлены перпендикулярно талии, напоминая ножи в веерах героини компьютерной игры. Вместо атласных лент лиф героини очерчен полосками тонкой чёрной кожи, а чёрные перья вдоль такого же глубокого декольте, зафиксированного прозрачной сеткой, украшены россыпью сверкающих чёрных и красных камней, подобных рубинам и обсидианам. – Сваровски, – слышит Галпин голос рядом с собой. – Из-за этого весь костюм весит почти килограмм, но Уэнсдей сказала, что её не пугает такой вес. Тайлер оборачивается. Рядом с ним стоит Йоко Танака, засунув руки в карманы своих широких укороченных штанов. Кажется, она свалилась в Нью-Йорк не только из другой страны, но и из другой эпохи: тяжёлые ботинки, гладкие расчёсанные на прямой пробор волосы и круглые тёмные очки, которые она сделала своим отличительным знаком и никогда не снимает даже в помещении, больше подходят атмосфере азиатских боевиков семидесятых годов прошлого века, чем гламуру современной высокой моды. – Тайлер Галпин, верно? – здоровается она, протягивая ладонь для приветствия. – Мэрилин предупреждала, что вы будете снимать примерку. – Рад познакомиться, – пожимает ей руку Тайлер. – Жаль, не получилось снять ваш выход на Неделе моды. – Это было уже давно, – пожимает плечами Танака. – Не ожидала, что буду работать с Мет. – Как и я, – усмехается Тайлер, поднимая камеру. – Повторите ваши слова про Сваровски под запись? Японка опять пожимает плечами, равнодушно кивает и, дождавшись, когда Тайлер начнёт запись, принимается рассказывать о контракте с австрийским ювелирным брендом. – Они же изготовили головные уборы для главных героинь, – сообщает она, поднимая со стола сверкающую диадему. – Основа из гибкой плотной лески, на которую нанизаны кристаллы. Короны Одетты и Одиллии схожи в своей стилистике, но если у Одетты перья покрывают её голову, как чепец, то у Одиллии они подняты наверх, как рога. – Попробуйте смять диадему, если это нестрашно, – просит Тайлер. Йоко опять пожимает плечами и с силой проводит пальцами по хрустальной диадеме Одетты, сгибая зубцы. Головной убор послушно приминается под её рукой, но тут же восстанавливает свою форму, сверкая гранями в свете ярких ламп репетиционного зала. – При разработке для нас было главным, чтобы головной убор был лёгким и не мешался исполнителям, – рассказывает модельер. – Поэтому мы старались сделать как можно меньше цепляющих деталей, но, вместе с тем, обе короны должны показывать положение героинь. Она откладывает корону Одетты и берёт в руки диадему Одиллии из чёрных, красных и золотых камней. Сейчас на ней нет высоких перьев, но даже так видны различия: там, где у Одетты — нежность и хрупкость, у Одиллии — роскошь и гордость. Тайлер смотрит на чёрно-рубиновые бусины и думает, какая из этих корон больше подходит Уэнсдей Аддамс. У него нет ответа. – Прошу прощения, но нам пора приступать к примерке, – звучит голос Мэрилин. Он оборачивается. Рядом с Торнхилл стоят Гаррис Сабо, Джереми Хонор, незнакомая ему высокая балерина и Лукас Уокер, с которым он ещё не успел познакомиться, но про которого читал при подготовке в работе — редкий в мире темнокожий премьер, супруг знаменитой Бьянки Барклай, первый премьер всей Америки. Тайлер отвлекается от костюмов Одетты и Одиллии и принимается делать запись примерок остальных персонажей, хотя Мэрилин и предупреждает его, что вряд ли они войдут в итоговое видео. Конечно, всем интересна Уэнсдей Аддамс и её два костюма противоборствующих лебединых принцесс. Аддамс появляется в зале во время примерки костюма Злого Гения. Лукас Уокер размахивает широким плащом, вскидывает голову с высокой короной и, кажется, хочет захватить пространство. Но всю импровизированную сцену одним своим появлением забирает Уэнсдей Аддамс, войдя в зал в сопровождении молодого человека в очках, которого Тайлер уже видел на классе, и высокой девушки со светлым каре, кончики прядей которого окрашены в нежные розовые и голубые оттенки. – С чего начнём? – интересуется Танака, когда Уокер удаляется в одну из примерочных, чтобы переодеться. Аддамс бросает взгляд на чёрный и белый костюмы. – С Одетты, – решает она. – Слишком давно я этого ждала, подожду ещё немного. На ней всё ещё надета её водолазка, в которой она ходила в ресторан, но на ногах уже тёплые спортивные штаны с дутыми сапогами, а не джинсы и удобные ботинки. Поверх водолазки опять надет тонкий пуховой жилет, на плече болтается знакомая объёмная сумка. Тайлер вспоминает синяки на её руках и понимает, почему она носит такую одежду. Становится не по себе. Сопровождающая Уэнсдей блондинка вместе с помощниками Танаки снимает костюм с манекена и утаскивает в примерочную. Уэнсдей приветственно кивает Тайлеру, а потом расстёгивает жилетку, скидывая её прямо на пол, и тут же снимает спортивные штаны, оставаясь в одних полупрозрачных белых лосинах под чёрной кофтой. На её ногах, как отмечает Тайлер, уже повязаны пуанты. – Ну что ж, момент истины, – усмехается Аддамс и скрывается в кабинке за золотистой шторой. Помощники Танаки выходят из-за ткани, оставляя приму наедине с высокой блондинкой. Несколько минут из-за шторы доносятся тихие голоса, какой-то шорох, потом блондинка тоже выходит, напоследок заглянув за ткань. – Йоко, ты потрясающая! – сообщает она, восторженно вскидывая кулачки в победном жесте. – Фантастическая работа! – Интересный заказ, – флегматично отзывается японский модельер, переводя взгляд на шторку примерочной кабинки. Тайлер ловит себя на том, что он тоже следит за тканью, наведя объектив. Проходит пара мгновений — и Уэнсдей решительно выходит в зал, чеканя шаг пуантами. В белом сверкающем костюме с глубоким декольте, жёсткой пачкой и плотно обтягивающим лифом, подчёркивающим её и без того тонкую талию, она кажется совсем невесомой, практически прозрачной, миражом совершенного образа, готовым рассеяться с первыми лучами солнца. И ни бледное лицо без какого-либо макияжа, ни иссиня-чёрные волосы, ни тяжёлый взгляд тёмных глаз не способен разуверить: Перед ними в зале стоит Одетта, зачарованная принцесса лебедей, прекрасная настолько, что принц Зигфрид полюбил её с первого взгляда, а, совершив страшную ошибку и неосознанно предав её любовь, потерял смысл жизни. Кажется, все в помещении забыли как дышать. Аддамс поднимается на пальцы, вскидывает руки и делает характерные взмахи, имитируя махи крыльями. Отводит руки назад, осторожно переступает на высоких мысках, прогибается в пояснице и аккуратно поднимает ногу назад практически вертикально, едва согнув в колене. Тайлеру кажется, что она сейчас упадёт, но Уэнсдей идеально удерживает равновесие, словно эта совершенно нехарактерная, невозможная для обычного человека поза не причиняет ей никаких неудобств. Он скользит взглядом по её рукам и неожиданно обращает внимание, что синяки на предплечье уже не так бросаются в глаза, а остальные присутствующие их, кажется, и вовсе не замечают. Под тугим лифом Тайлер замечает очертания плоской груди с острыми сосками. Неуместная эротичность в костюме героини, ставшей олицетворением чистой, возвышенной любви, действует не хуже пощёчины, напоминая, что за непорочным образом стоит очень сильная характером и физически женщина, из живой плоти, и Тайлер сам смущается своих мыслей. Так же медленно, как она встала в элемент, Аддамс опускает руки и ногу, сразу вставая в очередную позицию — кажется, это четвёртая, если он правильно запомнил вчера слова Алекса Уиндера на классе, когда ноги поставлены одна за другой на значительном расстоянии и повёрнуты в противоположные стороны. Руки Уэнсдей опускает перед собой, чуть округлив локти, чтобы они не касались туловища, ладони повёрнуты наверх. – Где, чёрт бы его побрал, Ривгрейв? – слышит Тайлер возмущение блондинки. – Нам пиздец как нужен Зигфрид! Аддамс бросает на неё недовольный взгляд, делает вдох — и срывается в движение, как вчера в бесконечные пятьдесят пять туров фуэте. Но сейчас она не вращается вокруг себя, а всего лишь быстрыми невысокими прыжками переступает ногами на месте, резко сгибая ногу в колене и вместе с тем ни на секунду не останавливая руки, что порхают над её головой, подобно настоящим крыльям. Тайлер не сводит с неё взгляда, примечая тонкие, но очевидно крепкие мышцы на руках, явственно проступающие под кожей косточки грудины, чётко очерченные ключицы и пару отчётливых синяков на напряжённом изгибе между плечом и шеей. Понимание приходит запоздало, давая ему секунду на испуг. Но никакие это не синяки, а самые банальные засосы. Он грустно усмехается сам себе, отрывая взгляд от балерины и переводя его на видоискатель камеры в своих руках. Смотреть на Аддамс на небольшом экране гораздо безопаснее. И в самом деле, женщина из живой плоти. Неужели он всерьёз думал, что она проводит вечера и ночи в одиночестве? Аддамс тем временем останавливается, даже не запыхавшись, поправляет прозрачные бретельки, удерживающие костюм на её плечах, и опять прячет под лиф свой кулон на длинной цепочке. – Йоко, лиф болтается, – сообщает она. – Необходимо ушить как минимум на полдюйма. Кент не удержит меня при таком напуске. Йоко и разноцветная блондинка тут же подскакивают к ней. Японка принимается расстёгивать многочисленные крючки на спине балерины, тогда как вторая девушка зажимает складки по бокам, уточняя размер. Тайлер опускает камеру, прекрасно понимая, что это ни в коем случае не войдёт в итоговый вариант. Танака и блондинка возятся вокруг примы, что-то комментируя, потом модельер отворачивает ткань, пробираясь пальцами под бок балерины, чтобы, наверное, зафиксировать какую-то складку, и Тайлер против своего желания бросает взгляд на бледную кожу спины. И с удивлением видит кусок огромной татуировки, простирающейся от бока Уэнсдей Аддамс почти до позвоночника. Чёрно-белые перья какой-то птицы, распростёршей крылья в полёте. Интересно. Из того, что он успел прочитать про балет, он знал, что балеринам нельзя иметь татуировки. – Костюм Одиллии будешь сейчас смотреть? – интересуется блондинка. – Йоко, а он сделан по тем же лекалам? – уточняет Аддамс. – Абсолютно, – кивает Танака, продолжая возиться с изнанкой. – Они друг друга зеркалят. Ну-ка, давай попробуем вот так. Она застёгивает крючки на спине и отступает. Уэнсдей распрямляется, опять взмахивает руками, встаёт на пуанты, пытаясь прочувствовать новые габариты костюма. Делает резкий поворот вокруг себя в подобии фуэте, потом резко опускается на одно колено и складывается пополам, протягивая руки к выставленной вперёд ноге. Распрямляется и, всё ещё и сидя на полу, кивает. – Да, вот так лучше, – говорит она. – Можно забрать ещё буквально пару миллиметров для верности, я сейчас после ланча. Сколько времени тебе надо на подгонку? – Не больше дня, – деловито сообщает Танака. – Завтра уже будет готово. Одиллию точно не будешь пробовать? – Нет, я тебе верю, – пожимает плечами Уэнсдей и поднимается на ноги. – Давай тогда завтра ещё раз проверим, я задержусь после репетиций. Помоги мне переодеться. Она в сопровождении модельера опять скрывается в примерочной. Блондинка с разноцветными волосами прячет в кармане телефон, на который снимала разговор Аддамс и Танаки, и оборачивается к Тайлеру. – Тайлер Галпин? – интересуется она. Он кивает. – Энид Синклер, – представляется она. – Пресс-секретарь и рекламный агент Уэнсдей. Рада видеть, что Мет всё-таки привлёк тебя для съёмки фильма. – Привлёк меня? – удивляется Тайлер. Энид Синклер широко улыбается. – Мне рассказали о тебе коллеги по ведению социальных сетей, – говорит она. – Я посмотрела твои видео и порекомендовала тебя Мэрилин. Ты реально очень крут! – Ну… спасибо, – смущается Тайлер. Он, конечно, догадывался, что не мог попасть на такой масштабный проект с улицы, но никогда не думал, что рекомендация будет идти практически от самой Уэнсдей Аддамс. – Давно ты с ней работаешь? – интересуется он. – Несколько лет, – признаётся Энид. – Перешла к ней, когда начались рекламные контракты, а вскоре она получила статус прима-балерины. До этого я работала в «Неверморе», но работать с Уэнсдей гораздо интереснее, к тому же мы неплохие подруги. У неё тренькает телефон и, извинившись, девушка отходит в сторону. Тайлер наблюдает, как Йоко выходит из примерочной с пачкой в руках и принимается давать указания своей команде, указывая на изнаночную сторону костюма. Тайлер начинает откручивать камеру от штатива. Уэнсдей выходит из примерочной, уже опять в спортивных штанах и водолазке. – Мне написал Юджин, ему звонили из «Лонжин», какие-то неувязки в договоре, – подскакивает Синклер. – Не возражаешь, если я сейчас займусь этим вопросом? – Конечно, Энид, увидимся потом, – кивает Аддамс, поднимая с пола свою жилетку, и оборачивается к Тайлеру. – Пойдём? – приглашает она. Он пожимает плечами, соглашаясь. Строго говоря, на сегодня у него больше не было заданий, так что почему бы не продолжить общение с Уэнсдей в неформальной обстановке. В крайнем случае, снимет её подготовку к очередной репетиции. – Да, идём, – кивает он. – Потом технику отнесу. Он машет рукой Мэрилин, которая общается с Йоко Танакой, кивает на прощание Синклер и следует за Уэнсдей к выходу из класса, не спрашивая, куда они идут. Уэнсдей ведёт его по лестницам и коридорам, потом заворачивает в какой-то очередной тупик и останавливается у последней двери. – Моя гримёрка, – сообщает она. – Ну, наша с Дивиной, но Ривгрейв сегодня весь день на репетициях. Она открывает дверь, приложив карту к электронному замку на стене. Тайлер проходит вслед за ней и с интересом оглядывается. Они находятся в небольшой, но просторной комнате, разделённой на две части стоящим в центре туалетным столиком с высоким, до потолка, зеркалом в обрамлении матовых ламп. С задней стороны зеркало подпирает большая тахта-оттоманка с высокой покатой спинкой в изголовье; напротив неё стоит такой же туалетный стол с таким же зеркалом, за которым виднеется дверь в соседнее помещение. Вдоль противоположной стены стоит небольшой шкаф и несколько вешалок, уже полностью погребённых под одеждой: от ярких, явно парадных сценических балетных пачек до старых растянутых кофт и рейтузов. В углу у входной двери примостилось пустое полукресло, на которое Тайлер кладёт камеру. Уэнсдей проходит к столику у стены, вешает сумку на спинку стула и достаёт оттуда телефон. – Я так понял, «Лебединое озеро» — роль твоей мечты? – спрашивает Тайлер. Уэнсдей отвлекается от телефона. – Прости? – переспрашивает она. – Ты сказала, что очень давно ждала примерки костюмов, – поясняет Тайлер, присаживаясь на тахту и упираясь локтями в расставленные колени. – А… да, – кивает Аддамс, кладя телефон на столик. – Я действительно давно хотела станцевать Одиллию. Таких ролей в балете почти и нет. – Каких — таких? – не понимает он. Уэнсдей усаживается в кресло перед зеркалом, подтягивает к себе ногу и кладёт подбородок на колено. Удивительно, насколько в личном общении она не похожа на тот образ, который транслируют многочисленные интервью и рекламные фотографии. В жизни Уэнсдей Аддамс кажется моложе, чем на плакатах, проще, доступнее. Вот так, сидя напротив неё, когда она удобно устроилась в своём кресле, по-детски подтянув под себя ногу, очень легко забыть о её фотографиях в сверкающих балетных нарядах или рекламу «Картье» и «Ив Сен Лоран». – Злодейка, – сверкнув глазами, говорит она. – В мировом балете почти нет партий злодеек, ты знаешь? В смысле, есть, конечно, злые ведьмы в «Сильфиде» или «Спящей красавице», но вот чтобы такие, для прима-балерины, со сложными вариациями и полноценными адажио… Только Гамзатти, Эгина и Одиллия. Даже Мирта не столько злодейка, сколько просто потусторонняя сущность. А играть злодеек всегда интереснее, чем сказочных принцесс! Впервые за всё общение Тайлер видит на её лице искреннюю заинтересованность в теме. Глаза Аддамс сверкают каким-то нездоровым блеском, она сдувает с лица выпавшую из пучка прядку, даже на щеках, кажется, проступил едва заметный румянец. – Открою тебе тайну. Когда балерина говорит, что она мечтает станцевать «Лебединое озеро», она говорит не об Одетте, а об Одиллии! – А в чём разница? – Проще показать. Уэнсдей вскакивает со своего стула, скидывает жилетку и поднимается на пуанты. – Смотри, вот Одетта. Она взмахивает руками, поворачивается вокруг себя, сгибается пополам, протягивая руки к носку ступни, а потом вытягивается вверх, поднимая за спиной вторую ногу и запрокидывая голову в аттитюде. – И вот Одиллия. Она повторяет все те же движения, только… Только они выглядят теперь иначе. Тайлер не может ткнуть пальцем в конкретную разницу, но он явственно видит, что сейчас перед ним совершенно другой персонаж. При второй демонстрации Уэнсдей движется неуловимо резче, в её жестах присутствует практически неуловимая сексуальность; там, где была нежность и трепетность, теперь присутствуют гордость и самоуверенность. – Кажется, я понял, – усмехается он. – Наверное, мне стоит посмотреть полностью, чтобы оценить разницу. – Да, это особенно хорошо видно в костюмах, – кивает Уэнсдей, вновь усаживаясь на свой стул. – Я танцевала в «Лебедином озере» в Париже, правда, самая заметная партия у меня была Испанская невеста, но я очень хорошо понимаю разницу между Одеттой и Одиллией. Влад даже акцентирует на этом внимание положением рук. Она, вытянув перед собой руки, демонстрирует разницу движением локтей, но Тайлер пока не улавливает, как это будет смотреться на сцене. Тем интереснее. – У тебя же татуировка на спине? – вспоминает он. – Что? – Аддамс моргает, удивлённая неожиданной сменой темы разговора. – А, да. Уже давно. Ох и попало мне от Уимс за неё! – Потому что нельзя? – усмехается Тайлер. – Ну, строго говоря, да, – с наигранным смущением признаётся Уэнсдей. – У танцовщиков классического балета не должно быть заметных рисунков на теле. Поэтому аист у меня так, чтобы всегда был скрыт лифом. А в современном балете с этим проще, но я редко танцую современный репертуар. – Аист? – переспрашивает Тайлер. Он заметил чёрно-белое крыло на примерке, но не понял, что это была за птица. – Ага. Аддамс разворачивается на стуле к нему спиной и, ни капли не смущаясь, задирает свою чёрную водолазку до лопаток, обнажая бледное тело. – Я, кстати, потому и отказалась от партии Никии, – добавляет она, поворачиваясь на своём стуле. – Там костюм состоит из юбки или штанов и топика, никак не спрятать... На её боку вытатуирован огромный аист в начале полёта на фоне алого солнца. Красный круг, кажется, является единственным цветом на её теле, помимо тёмно-винных губ. Татуировка настолько большая, что клюв птицы протягивается под грудью балерины, а крылья раскрыты по спине практически до позвоночника. Взгляд против желания скользит по идеальной белой коже, бархатной на вид и наверняка такой мягкой на ощупь, что ему приходится одёрнуть себя, чтобы не протянуть руку и не провести дрожащими пальцами по выпирающим рёбрам и вдоль чётко очерченной линии позвоночника. Но ниже, уже на пояснице, почти скрытое резинкой простых чёрных лосин, Тайлер вдруг замечает кое-что ещё. Кое-что, что заставляет поёжиться от неприятных ассоциаций и вновь внимательно посмотреть на сосредоточенное лицо балерины, пока она, отвлекшись, одной рукой печатает что-то в телефоне, а второй так и продолжает удерживать водолазку под лопаткой. На нежной матовой коже её спины отчётливо проступают синяки. Страшные, налитые застывшей бордовой кровью отпечатки рук, которые метят прекрасную Одетту как собственность жестокого барона Ротбарта. – А это откуда? – не сдерживается Тайлер, хмурясь. – Что конкретно? – не понимает вопроса Аддамс. Оглядывается на него через плечо и одёргивает одежду. – Синяк, что ли? – Она небрежно отмахивается. – Вчерашняя репетиция. Помнишь, я говорила, что Фредсен меня чуть не уронил? Ну вот… результат. Она недобро усмехается одними губами и встаёт со своего кресла, довольно потягиваясь. Кажется, ей тяжело стоять или сидеть на одном месте, ей постоянно надо быть в движении: идти, танцевать, крутить фуэте, демонстрировать сложнейшие элементы — всё что угодно, лишь бы не превращаться в неподвижное изваяние. Тайлер припоминает, что даже в ресторане за ланчем она постоянно крутилась на одном месте, то перекладывая друг на друга ноги, то сцепляя и расцепляя руки, то просто постоянно поворачиваясь. Профессиональная особенность, что ли? – И часто такое бывает? – не принимает на веру её объяснение Галпин. – Чаще, чем хотелось бы, – равнодушно пожимает плечами прима. – Без травм в нашем искусстве никак не обойтись, и синяки и мозоли — это самое лёгкое, что может случиться с балериной. Барклай несколько лет назад повредила ахиллово сухожилие — никто не верил, что она вернётся на сцену, а она посрамила всех и вернулась в партии Сильфиды. У Лукаса Уокера буквально в прошлом году была травма колена, а сейчас он забрал себе партию Ротбарта, где сплошные прыжки и поддержки. – А правда, что у балерин ноги стираются в кровь? – вспоминает ещё один распространённый стереотип Тайлер и решает пока оставить тему синяков — в конце концов, её объяснение и приведённые примеры звучали абсолютно логично, а более травматичным искусством, наверное, были только воздушная гимнастика и фигурное катание. – А ты как думаешь? – бросает на него хмурый взгляд Уэнсдей и опять утыкается в свой телефон. – На самом деле, у нас настолько грубая кожа на ногах, что стереть пальцы и ступни в мозоли уже практически невозможно. Если только очень сильно промахнуться с выбором обуви. Она замолкает, задумчиво постукивает пальцем по нижней губе, потом решительно поворачивается к мужчине. – Так, – несколько угрожающе начинает она, и Тайлер уже готов к тому, что она сейчас выставит его за дверь, утомлённая его где-то глупыми, где-то бестактными вопросами. Но Уэнсдей Аддамс внезапно говорит совсем не то, что он ожидал: – У меня внезапно освободились несколько часов, и я напросилась к Сутешу на репетицию корды, он сейчас как раз опять всю лебединую стаю гоняет. Не хочешь посмотреть? – Спрашиваешь! Тайлер резко подскакивает со своего места, мысленно проверяя, не надо ли ему взять с собой что-то из оборудования. Но нет, камера с ручным стедикамом всё ещё при нём, а ставить что-то более крупное в отсутствие своей команды слишком долго и сложно, Сутеш вряд ли даст добро на такой длинный перерыв в репетициях. – Ты вот мне сейчас напомнил щенка, которому скомандовали «гулять», – хмыкает Аддамс и, подхватив на плечо свою сумку, снимает с вешалки в углу простую чёрную пачку, в которой она репетировала вчера дуэт с Кентом Ривгрейвом. – Идём. Тайлер выходит за ней в коридор. Аддамс проверяет, закрылась ли дверь, и направляется к лестницам. – Часто такое бывает? – интересуется Галпин. – Что меняются репетиции? – Постоянно, – кивает Аддамс. – У нас нет чёткого расписания. Просто стоит: репетиция кордебалета, допустим. А какой конкретно номер будут отрабатывать, хореограф решает на месте. Так что сейчас Влад только рад был, что я смогу присоединиться. – Ты с ним уже работала? – догадывается Тайлер. – Да, в прошлом сезоне в Берлине. Мы с Дэном Сойером танцевали в его «Жизели», я Мирту, он — Илариона. И Влад настолько обнаглел, что сделал этим героям даже что-то наподобии дуэта. Как раз перед тем, как Мирта его убивает. – То есть ты танцуешь и в Европе? – Да, у меня есть контракты в Германии, Англии и Италии, – подтверждает Аддамс. – Париж? – наугад пробует Тайлер. Аддамс кривится. – Нет. Я танцевала там, когда училась в школе при Гран Опера, но получить у них ведущие партии иностранцам невозможно — у них есть традиция, что примами и солистками являются только француженки. Ну разве что редкое исключение для русских делают. – Но ведь в Москве ты тоже танцевала, – припоминает он её биографию, опубликованную на сайте балетной труппы. – Совсем недолго, хотя полгода в Москве стоят пары лет в Нью-Йорке, – кивает балерина. – Я стажировалась у них в молодёжной программе, но получить ведущие партии в России невозможно, там настолько сильная конкуренция, что максимум — это сольные вариации в массовых сценах. – Она на мгновение задумывается. – Хотя я танцевала там Ману в «Баядерке», да и в «Лебедином озере» была Сверстницей Принца и одной из четырёх лебедей. Она поправляет болтающуюся на плече пачку и сходит с лестницы. – Сейчас мы ещё финализируем соглашение с Венской оперой, так что если всё будет хорошо, после нового года я дебютирую в Вене. – Круто! – не сдерживает восхищения Тайлер и замечает, как бледные щёки Уэнсдей чуть розовеют от его корявой похвалы. – А почему ты не танцевала саму Жизель? Как я понимаю, ты и в Штатах от этой роли отказываешься? Она мимолётно кривится и сворачивает в уже знакомый тёмный коридор к репетиционной сцене. – Жизель — коронная партия моей матери, – напоминает она. – Её все и запомнили как лучшую Жизель конца прошлого века. Не хочу, чтобы меня с ней сравнивали. Они проходят в репетиционный зал, где Влад Сутеш гоняет по сцене толпу девчонок в разнообразных пачках под торжественную музыку, которая даже в одноголосии единственного рояля звучит, подобно симфонии. Аддамс сразу поднимается на сцену, бросает у кулис свою сумку и принимается переодеваться, пока Тайлер возится с настройками камеры. – Что возьмём? – интересуется Аддамс, закончив приготовления. – Финал первого акта или второго? – Нам и там и там нужны Принц и Злой Гений, так что тебе выбирать. – Сутеш окидывает её внимательным взглядом. – Разогрев не нужен? – Я в порядке, – отмахивается Аддамс. – Может, Уайта вызвонить? Раз уж Ривгрейва сегодня нет, а Уокер занят в «Коппелии»? – Он в «Баядерке» с Дивиной, – напоминает румынский хореограф. – Предлагаешь оставить её без вашего штатного Солора? – Ей не помешает, – фыркает Уэнсдей. – Пусть прогоняет танец со змеёй. Уимс на неё на прошлой неделе ругалась. – Давай мы лучше твои соло на фоне кордебалета посмотрим, – качает головой Влад. – Ты же с массовкой почти не репетировала. – Тогда давай первый акт, – соглашается Аддамс. – Белое адажио мы гоняли последнюю неделю, эту часть можно будет пропустить. – Хорошо, тогда с девятой сцены и начнём, слышите меня, Ричард? – обращается мужчина к концертмейстеру. – Па-де-де пропустим и сразу перейдём к коде. Хорошо? Ладно, девушки, строимся! Балерины, которые до этого разбрелись по своим делам, суетливо группируются в неровный прямоугольник в центре сцены. Уэнсдей-Одетта смешивается с ними, и, даже несмотря на свой выделяющийся чёрным цветом костюм, не бросается в глаза — в конце концов, остальные танцовщицы одеты тоже кто во что горазд, от белого и розового до мрачного фиолетового или кислотно-салатового. Ричард начинает играть нежную, переливчатую мелодию, похожую на журчание воды или шелест ветра в ветвях. Кордебалет моментально подтягивается — два десятка девушек в разноцветных пачках, выстраиваются строгим рисунком, как на плацу. Тайлер понимает, что Аддамс где-то среди них, но он её не видит — она такая же птица, как и её подруги, заколдованная принцесса, скрытая от чужого взгляда. Музыка набирает обороты, подводя к кульминации первого акта. – Встали на пуанты! – командует Сутеш. – Руки! И вся разрозненная стая вдруг внезапно превращается в единый организм, замирая в единой позе. Все двадцать с лишним девушек замирают, чтобы единым порывом взлететь вверх. Кордебалет трепещет в предвосхищении, чтобы выкинуть на авансцену главную звезду. – Готовимся к полёту! – звучит голос Сутеша. – Головы! Головы держим! Вся сцена замирает в ожидании. Музыка великого русского композитора переходит из спокойной мелодии в крещендо. И вся компания девушек в нелепых костюмах вдруг замирает, как одна, абсолютно одинаковые, как будто кто-то нажал «копировать» в файле. Чтобы потом в едином порыве взмыть вверх крыльями рук, в момент превратившись из бестолковых артисток балета в лебединую стаю, несмотря на плотные рейтузы, разноцветные пачки, глупые майки — они взлетают в полутёмном репетиционном зале, разметая стены, снося к чертям всех зрителей — и Тайлеру приходится приложить все усилия, чтобы не упасть, придавленным мощью классики. А потом он видит Аддамс. Она взлетает среди других танцовщиц, и лишь абсолютно чёрный костюм обозначает главную героиню постановки. – Отлично, держим синхронность! – прикрикивает Сутеш. – Взмах! Саманта, выше руки!… Джейн, голову тяни!… Так, держим, держим напряжение… Девушки, кажется, работают, как команда запрограммированных роботов. Абсолютно одинаково взмахивают руками-крыльями, склоняют головы, переступают ногами… Музыка опять затихает, чтобы в следующее мгновение взорваться агрессивным аккордом. – Резко врассыпную! И вся стая бросается в стороны, будто кто-то бросил камень в центр замершего пруда. Шелестя пачками и громко приземляясь на пятки после прыжков, они скрываются у стен. Аддамс замирает на одном месте, тростинкой вытянувшись к потолку, медленно разворачивается спиной к зрителям и мелкими шагами, то и дело опуская и поднимая руки, начинает движение по сцене, плавно, как будто она действительно плывёт по полуночной глади воды. – Уэнсдей, ну вот почему ты танцуешь Одетту, а всё равно в чёрном? – комментирует Влад, внимательно наблюдая за ней. – Так, хорошо… Плавнее, плавнее, на релеве не надо так высоко поднимать ногу… и выходишь вперёд. Аддамс мягко проходит в центр сцены и замирает на присогнутом колене, отставив вторую ногу назад. Тянуче поднимает одну руку вверх, утирает плечом невидимые слёзы и повторяет движение второй рукой. А потом вдруг испуганно распрямляется и трепещет, уставившись перед собой. Тайлер понимает, что начало этой сцены он видел вчера — первая встреча Одетты и Зигфрида, когда он разгадывает её тайну и она пытается убежать. Уэнсдей и правда бросается прочь, но останавливается буквально у кулис. – Отлично, стоп! – командует Сутеш. – Дальше нам нужен Принц, но сегодня он выходной, так что пропустим. – Завтра будут и Ривгрейв, и Уокер, прогоним всё адажио, – соглашается Уэнсдей, разворачиваясь и упирая руки в бока. – Мы белое па-де-де оттачивали всю последнюю неделю, не должно быть проблем. – Нам уже на чёрное па-де-де выходить пора, – кривится постановщик. – Хорошо, давайте сейчас продолжим сразу с танцев лебедей. Тройка, четвёрка, готовьтесь, потом вариации Одетты и перейдём к коде. – Я смогу суфлировать дуэт, если ты придержишь меня на вращениях и арабесках, – предлагает Аддамс. – Поддержки, так уж и быть, пропустим, их там всё равно немного. – Хорошо, попробуем так, – с некоторым сомнением принимает её идею Сутеш. – Маэстро, давайте сразу на вальс лебедей. Тайлер решает, что хватит вести запись куцой репетиции, тем более если завтра будет подготовка этой же сцены, но полным составом, и, выключив камеру, устраивается в зрительском кресле, прячась в полумраке зала, чтобы не привлекать к себе внимания. Ему интересно просто понаблюдать, посмотреть на обсуждения Уэнсдей и Влада рабочих моментов, проследить за её взаимодействием с обширным кордебалетом, оценить её соответствие роли, даже когда она в тренировочном костюме представляет себя лебединой принцессой. Ему интересно просто смотреть на Уэнсдей Аддамс, прекрасно понимая, что увидеть её такой, в рабочем процессе, не блистательный итоговый результат на сцене в свете прожекторов и сверкании Сваровски, а именно что трудолюбивую, целеустремлённую балерину во время подготовки к премьере, удаётся немногим. Время теряет своё значение. Меняются танцовщицы, то и дело возникают паузы, на которых Сутеш что-то объясняет артисткам, Аддамс раз за разом повторяет свои сложнейшие вариации, не жалуясь, ни споря, хотя её лицо розовеет, дыхание сбивается, а взгляды, которые она кидает на коллег и хореографа во время чьих-то ошибок, становятся всё более и более недовольными. Когда Тайлер смотрит на часы, электронный циферблат показывает почти семь вечера, хотя начали они примерно в половину второго. А он и не заметил, как прошёл день, и только тянущее чувство в животе напоминает, что съеденный бургер был ещё утром. Репетиция окончена: все балерины, включая Уэнсдей, собираются кругом вокруг Сутеша, как игроки футбольной команды вокруг тренера, и слушают его замечания, высказываемые уже тихим, уставшим голосом. Но спокойствие зала неожиданно нарушает новая мелодия — тяжёлые басы и резкие гитарные риффы хард-роковой группы, звучащей в этом месте столь неуместно, что некоторые танцовщицы разражаются истеричным смехом. – Уэнсдей, да просили же…! – стонет одна из них. Аддамс выбирается из толпы коллег, подбегает к своей сумке и извлекает наружу телефон, моментально выходя в коридор. Тайлер думает последовать за ней, но вспоминает про камеру, и принимается складывать стедикам. А когда он заканчивает, Аддамс уже возвращается в зал. – Мне пора, – говорит она, подбирая с пола свою сумку. – Всем хорошего вечера, до завтра! И, словно забыв про Галпина, опять исчезает за дверью, даже не потрудившись снять с себя пачку. Тайлеру приходится ускорить шаг, чтобы нагнать её в коридоре. – Ты потрясающая, – искренне говорит он. – Я никогда не думал, что поставить один номер настолько сложно. – Жаль, что сегодня не было Кента и Лукаса, тогда можно было бы взять второе действие полностью, – отвечает Уэнсдей. – Обещаю, завтра будет ещё интереснее. – У меня на сегодня тоже всё, – сообщает Тайлер. – Подвезти тебя? По её лицу мелькает какая-то трудноуловимая эмоция — разочарование пополам с досадой и толикой злости. Кажется, она хочет согласиться, но потом делает вздох и качает головой. – Не надо, меня встретят, – роняет она. – До завтра, Тайлер. Если хочешь, утром попьём кофе. Я приезжаю сюда примерно в половине восьмого. – Не откажусь, – радостно соглашается он, стараясь не чувствовать себя подростком в пубертатном периоде, с которым заговорила первая красавица школы. Старания оказываются тщетны. – До завтра. Уэнсдей приподнимается на пуанты, быстро мажет губами по его щеке и, ничего больше не говоря, спешно уходит вверх по лестнице. Тайлер смотрит ей вслед, совершенно не противясь глупой идиотской улыбке, что расползается по его лицу. Он видит Аддамс этим вечером ещё раз, когда выезжает с парковки и сворачивает в сторону Бродвея. Прима стоит у обочины, прижимая к себе полы кожаной куртки. На ней сейчас нет кепки, и так, издалека, одетая в простую одежду, она выглядит совсем юной девочкой, бунтующим подростком, подстать той школьнице, которую она высмеяла сегодня утром. Тайлер уже думает свернуть в её сторону, поинтересоваться, точно ли её не надо подвезти, раз она так долго ждёт… Только в этот самый момент перед ней тормозит автомобиль. Тот самый чёрный «Кадиллак Эскалейд», который — Тайлер готов в этом поклясться — едва не въехал в него сегодня утром на парковке. Аддамс открывает заднюю дверцу, швыряет внутрь свою сумку, а потом ловко забирается на пассажирское сидение рядом с водителем. Дверца плавно закрывается и автомобиль растворяется в вечернем нью-йоркском трафике.