9. No.19. Pas de six: Variation V

Жизнь в театре не замирает ни на мгновение, хотя Тайлеру кажется, что без Уэнсдей Аддамс в центре этой самобытной вселенной зияет пустотой огромная чёрная дыра, и его удивляет, что другие продолжают работать, как будто ничего не произошло. Репетиции не прекращаются ни на день; инженеры перестраивают сцену по только им одним понятным чертежам; оркестр оттачивает исполнение знаменитой музыки, добиваясь совершенного звучания самой незначительной ноты. В костюмерных и бутафорских цехах под руководством Йоко Танаки кипит такая интенсивная работа, что появляться там с громоздким видеооборудованием оказывается самоубийством: швеи, дизайнеры и пришедшие на примерку артисты кордебалета носятся по тесным помещениям с такой скоростью и такой суетливостью, что, кажется, не замечают ничего на своём пути и рискуют опрокинуть дорогую камеру. Тайлер с Мэрилин записывают ещё одно интервью с японским модельером, в котором та рассказывает об источниках вдохновения при работе над костюмами придворных и друзей принца, а потом спускаются на сцену, где художник Грег Орлов тестирует сложную механизацию, готовясь монтировать декорации. На прогонах партию Одетты исполняет Мег Шнайдер. Лёгкая, миниатюрная, светловолосая и улыбчивая, она, на неискушённый взгляд Галпина, справляется со всеми элементами на отлично, и Влад Сутеш часто хвалит её танец. Но эта иллюзия продолжается только до того момента, когда приступают к репетициям чёрного па-де-де. И тут вдруг оказывается, что по сравнению с блистательной Уэнсдей Аддамс, её коллега — всё равно что городской воробей рядом с роскошным королевским лебедем. Из Мег был неплохой Белый Лебедь, но в образе Одиллии она терялась за музыкой и хореографией. Там, где Уэнсдей сражала шиком, агрессией и обжигающе ледяной сексуальностью, Шнайдер, при всей схожести образов и одинаковости движений, выглядела ребёнком, надевшей платье старшей сестры. Она не танцевала ведущую партию, а позволяла себя вести в чёрном па-де-де, и в голову всё чаще лезли сравнения с Аддамс, которая заполняла своим присутствием сцену, стоило ей только выступить из-за кулис. – Выключи, – тихо говорит Мэрилин Торнхилл, аккуратно касаясь плеча Тайлера. – Это точно не пойдёт в фильм. Он откладывает камеру в сторону, усаживается на скамью перед зеркалом и смотрит репетицию просто так, не как оператор, а всего лишь как случайный человек, которому посчастливилось стать частью прекрасного исторического события. И понимает, почему Мэрилин попросила его не записывать репетиции Кента и Мег. Шнайдер, какой бы замечательной Одеттой она ни была, и в подмётки не годится Уэнсдей, когда приходит время преобразиться в коварную Одиллию. Её Одиллия — всё ещё заколдованная принцесса, прекрасная птица… но ни на толику не оборотень, не демон, королева тьмы, какой видела свою любимую героиню Аддамс. И так считал не только Тайлер. Кент после репетиций с Мег удручённо брёл оттачивать сольные вариации с Уиндером, а Сутеш и Уимс уводили немку в отдельный зал и там прогоняли с ней партию, объясняя нюансы, которые Уэнсдей Аддамс и даже Дивина Ривгрейв понимали на интуитивном уровне. Так проходит неделя. Тайлер работает, стараясь не отвлекаться на мысли о Уэнсдей. Её возвращение откладывается, хотя он регулярно натыкается в театре то на Энид Синклер, то на Юджина Оттингера. Помощники Аддамс не обращают на него никакого внимания, только буднично здороваются и бегут по своим делам, словно он здесь всего лишь обычный сотрудник труппы, давно работающий и хорошо уже знакомый. В блоге Уэнсдей появляются фотографии с её примерок костюма Одетты, сделанные ещё несколько недель назад. По публикации мало чего можно понять, нет ни одного полноценного снимка во весь рост: только интригующие фото со спины, перьев пачки да части сверкающей диадемы Сваровски на чёрных волосах. Тайлер, который знает, что Уэнсдей терпеть не может социальные сети, понимает, что этот пост о подготовке роли Одетты тоже сделала вездесущая Синклер. Он пишет Уэнсдей, но сообщение зависает в непрочитанных. В воскресенье он наконец-то доезжает до студии, вызвав Лесли из её заслуженного выходного. Накопилось слишком много задач, которые он игнорировал, сосредоточившись на работе в Мет, и весь день они проводят в его кабинете, изучая корреспонденцию, сводя финансовые таблицы, редактируя контракты и сравнивая новые запросы на съёмки. Некоторые из них выглядят вполне многообещающе, и Тайлер даёт своей помощнице поручение составить коммерческое предложение, после чего направляется в бар в надежде проветрить голову и, может быть, найти себе повод отвлечься. Очередная рабочая неделя не знаменует ничего нового. Тайлер приезжает в театр к двенадцати утра — как раз тогда, когда общие утренние классы уже заканчиваются, и артисты расходятся по индивидуальным репетициям. В коридорах он встречает Лукаса. У того в графике стоит прогон «Баядерки» с Хелен Королёвой, и Тайлер только сочувственно желает премьеру удачи, прекрасно зная, насколько Уокер не любит танцевать с русской примой. На репетиционной сцене Кент и артисты кордебалета уже готовятся к повтору сегодняшней сцены, Тайлер даже не пытался запомнить, какой конкретно. Без Уэнсдей Аддамс все сцены были похожи одна на другую: замысловатый набор сложных па и пируэтов, по которым нельзя было понять, какая конкретно из героинь сейчас присутствует на сцене. Ривгрейв лежит на полу, повторяя растяжки, и что-то читает на своём телефоне. Тайлер быстро пожимает ему руку и, устроившись неподалёку, принимается настраивать камеру, планируя снимать работу Сутеша и Анвара. – А где Мег? – спрашивает он, заметив, что улыбчивой, иногда излишне суетливой немки нет на сцене. Кент вскидывает голову, автоматическим жестом отбрасывая назад отросшую чёлку. Неоново-жёлтая повязка, которой молодой премьер обычно убирает свои неподобающе длинные волосы, сейчас болтается на его шее смешным цыплячьим воротником. – Причём здесь Мег? – удивляется он. – А, ты об этом… Так Уэнсдей же вернулась, была сегодня на классе… Он говорит что-то ещё, но Тайлер его уже не слышит. Внутри всё скручивает ощущением предательской детской обиды — Уэнсдей здесь, в театре, но даже не потрудилась сообщить об этом Галпину, как будто не знает, как он ждёт её возвращения и жаждет новой встречи. Она ничего не говорила ему о том, как провела эту неделю — всё их общение ограничилось его коротким звонком, когда она сказала, что у неё всё хорошо и она скоро вернётся. И вот — она вернулась, но даже не посчитала нужным поставить его в известность. Обида выплёскивается дозой адреналина в кровь. Усидеть на месте невозможно, и Тайлер уже откладывает камеру в сторону, чтобы вскочить и рвануть на её поиски. Но он остаётся на месте, потому что именно в это мгновение, как будто по издевательству блядской суки-судьбы, Уэнсдей входит в зал. На ней чёрный спортивный костюм, ноги спрятаны в серебристые чуни, волосы заколоты в строгий узел на затылке. Её сосредоточенное лицо выглядит бледнее обычного, под бездонными глазами залегли тени, и тёмно-винные губы кажутся единственным мазком краски на фарфоровом портрете. Одной рукой она прижимает к себе огромную кожаную сумку со смятой внутри белой пачкой, другой лениво жестикулирует, обращаясь к кому-то за своей спиной. Уэнсдей кажется измождённой, несмотря на утро, нездоровой, словно обескровленной, но для Тайлера она всё равно выглядит прекраснее всех на свете, и её острая ледяная красота вызывает прилив щемящей нежности в груди, стоит ему вспомнить, как она, обнажённая, дрожала в его объятиях. А в следующий момент ему кажется, что его со всей силы приложили затылком о бетонную стену. Рядом с Уэнсдей Аддамс идёт тот, с кем он никогда не встречался, но кого уже ненавидит. Он узнаёт Ксавье Торпа с первого же взгляда. Высокий худой мужчина, одетый во всё чёрное, со светлыми волосами и презрительным выражением бледного вытянутого лица. Торп входит в помещение с таким видом, будто ему принадлежит весь этот зал, все находящиеся в нём люди и Нью-Йорк в придачу. Его холодный взгляд скользит по труппе, как будто все артисты не стоят и грязи на его безумно дорогих туфлях, сшитых, несомненно, в какой-нибудь старинной итальянской мастерской, где обувщики работают над каждой парой вручную, из-за чего стоимость становится сравнима с годовым окладом простого вермонтского шерифа. – Глазам не верю! – с неуместным восторгом комментирует Кент Ривгрейв, а потом ловко поднимается на ноги и проходит к Уэнсдей. Он приветствует свою партнёршу быстрым поцелуем в щёку и приятельским полуобъятием за плечи, а потом, к удивлению Тайлера, протягивает руку Торпу. Но что удивляет Галпина ещё больше, так это то, что Торп отвечает на приветствие — пожимает ладонь, мимолётно улыбнувшись, что-то говорит, и мужчины коротко смеются. Кент что-то спрашивает, и Торп отвечает, кивая на замершего за его спиной непримечательного крупного человека, умело сливающегося с темнотой зрительного зала. Уэнсдей тем временем отходит к кулисе, ставит на стул сумку и вытаскивает из неё балетную пачку. Тайлер откладывает в сторону камеру, поднимается на ноги и проходит к балерине. – Привет, – здоровается он, понимая, что это максимум, который они могут позволить себе в присутствии Ксавье Торпа. Уэнсдей наклоняется вперёд и скатывает вниз по ногам тёплые спортивные лосины, оставаясь в чёрных полупрозрачных колготках, натянутых прямо на купальник. – Здравствуй, Тайлер, – просто говорит она, натягивая пачку вместо штанов. Она упрямо не смотрит на него, как будто костюм для репетиций — самое важное, что занимает сейчас её мысли. Тайлер с трудом удерживается от того, чтобы помочь ей застегнуть мелкие пуговицы на пояснице. – Как твоё плечо? – спрашивает он вместо этого. – В порядке, – отвечает Уэнсдей, отряхивая жёсткий тюль и распрямляя заломы. – Это была простая подкожная гематома. Не было ни малейшего повода для беспокойства. Её холодность выглядит оправданной, но всё равно ранит. Тайлер наблюдает, как она аккуратным свёртком убирает штаны в сумку, садится прямо на сцену и принимается перевязывать пуанты. Её пальцы колдуют над широкими белыми лентами, и каждый перехлёст кажется Галпину очередной петлёй на своей шее. – Мне надо ехать, – звучит мягкий голос рядом с ними. – Не забудь, вечером у нас ужин с послом Бийи. Тайлер резко вскидывает голову. Ксавье Торп стоит совсем рядом, наблюдая за Уэнсдей с таким же высокомерием, как он мгновение назад смотрел на труппу. Галпин, в свою очередь, рассматривает Торпа. Тот держится свободно, даже вальяжно, как будто привык к обстановке. Одет он просто — в чёрный костюм и чёрную же рубашку с расстёгнутой пуговицей воротника. Одежда кажется скромной, простой и неброской, но Тайлер думает, что подобное качество он не встречал даже у сенаторов, которых снимал для их предвыборных роликов. – Я помню, – произносит Уэнсдей надломленным голосом, словно застигнутая врасплох. Делает глубокий вдох и молниеносным плавным движением встаёт на ноги. – Ксавье, это Тайлер Галпин, – представляет она оператора. – Он снимает видео для документального фильма о постановке. Ледяной взгляд Торпа поднимается на лицо Галпина, а потом резко падает вниз и тут же — наверх, обратно к лицу. Тайлеру кажется, будто на него прицепили ценник с перечёркнутой стоимостью и кричещей надписью «скидка!». – Тайлер, – кивает Ксавье, словно узнавая его. – Да, Уэнсдей рассказывала. Он протягивает руку, и Тайлеру не остаётся ничего иного, как ответить на рукопожатие. Ладонь Торпа неожиданно оказывается сухой и прохладной. Ему интересно, подозревает ли Торп о том, как далеко зашли их с Уэнсдей отношения. Видимо, нет, потому что тот больше не смотрит на него, а только выуживает из кармана телефон и что-то набирает на экране. Тайлер мельком замечает, что смартфон Ксавье — совершенно обыденный чёрный «Самсунг» предпоследней модели. Уэнсдей тем временем скидывает на стул свою кофту, а потом вскидывает руки вверх в традиционных «лебединых» пор-де-бра, поднимается на пуанты и медленно поворачивается вокруг своей оси, прогибаясь в пояснице, уже вступая в образ своей обречённой героини. Поводит головой, ни на кого не глядя, по очереди разминает плечи, а потом медленно, напрягая каждую мышцу тела, наклоняется вперёд, одновременно поднимая ногу вертикально вверх. Торп, продолжая держать телефон в одной руке, вторую вслепую протягивает вперёд и ловит пальцы прима-балерины. Аддамс отрепетированно прогибается ещё ниже, а потом распрямляется, так и опираясь на руку своего любовника. Позволяет ему поднять её ладонь вверх и делает плавный пируэт по всем правилам балетного искусства. Всё в их движениях доведено до автоматизма, как будто они исполняли эту сцену сотни раз подряд, и Тайлер неуместно думает, что подобную отточенность он видел только у Уэнсдей с Томом Уайтом, когда те танцевали свадебное па-де-де из «Баядерки». Но Уэнсдей с Томом выступали вместе уже несколько сезонов, исполнили не один десяток дуэтов и научились читать друг друга на подсознательном уровне. Отношения же Аддамс с Торпом были для Тайлера загадкой и, глядя на них сейчас, ему казалось, что он видит то, что не должен был увидеть. А Уэнсдей заканчивает импровизированную репетицию, прочно опускается на пятки и стряхивает напряжение с рук. – Ты в порядке? – спрашивает Тайлер. Торп удивлённо вскидывает на него взгляд и прячет телефон обратно в карман, с ленивым любопытством наблюдая за неловкостью Галпина. – Да, – сухо отзывается Уэнсдей и привычным движением поправляет таинственный кулон под лифом глухого чёрного купальника. – Мне не терпится вернуться к репетициям, – равнодушно говорит она, окидывая взглядом труппу, а затем поворачивается к Ксавье. – Тебе уже пора? Ты не останешься на прогон? – Нет. – Торп подтягивает вверх по руке правый манжет пиджака и смотрит на часы на запястье — неброский стальной циферблат на металлическом браслете. Тайлер вспоминает замечание Уэнсдей, что его часы могут стоить миллионы долларов. – Я и так задержался. Не забудь, нам к девяти в консульство Франции, – напоминает он. Уэнсдей только кивает, уже слишком сосредоточенная на грядущей репетиции. О Галпине Торп, кажется, и вовсе забыл, как об очередном досадливом, но обязательном явлении в своей жизни. Он кладёт руку на затылок Уэнсдей, заставляет наклониться вперёд и прижимается губами к её лбу. – Увидимся вечером, – просто говорит он и уходит, даже не посмотрев ей в глаза. Уэнсдей длинно выдыхает, тоже не рискуя поднять взгляд и посмотреть ему в спину. Тайлер не знает, что он чувствует. Обида на Уэнсдей, когда он узнал о её возвращении, сменяется жалостью к ней, что она вынуждена терпеть эти отношения, изображать из себя послушный трофей, соглашаться на ничуть не интересные ей ужины с какими-то дипломатами, и только лишь потому, что у Торпов есть возможность помешать ей заниматься любимым делом. И к этому примешивается клокочущая глубоко внутри ярость на самого Торпа, требующая выхода. Он расслабляет ладонь, только сейчас поняв, что до боли сжал пальцы в кулак. Всё-таки терапия дала свои результаты: пять лет назад он бы сам не заметил, как устроил бы драку. – Что он здесь делал? – спрашивает Тайлер, поворачиваясь к Уэнсдей. Она не смотрит на него. – Заехал по дороге от стоматолога в офис, – чеканит она, и по её интонации становится понятно, что ей неприятна эта тема. – И решил меня проведать, раз попадал на перерыв между репетициями. – Откуда он знает, когда у тебя перерыв между репетициями? – не верит своим ушам Галпин. Уэнсдей медленно поворачивается к нему и смотрит таким взором, будто он сморозил самую большую, самую абсурдную глупость на свете. – Неужели ты полагаешь, – шипит она сквозь зубы, – что он не знает моё расписание? Когда у меня репетиции, когда массаж, косметолог, физиотерапия, когда я хожу на обед, или в туалет, или покурить… – Откуда? – Ты серьёзно? – фыркает Уэнсдей, и даже при её безэмоциональности это звучит зло. – Думаешь, меня окружают случайные люди? Синклер, Оттингер, теперь вот Уомак… – Кто? – не понимает Тайлер. – Джуд Уомак, – говорит Уэнсдей, как будто это имя ему что-то объясняет, и кивает куда-то в зал. Тайлер оборачивается и замечает, что тот непримечательный мужчина, который сопровождал Торпа, теперь сидит в крайнем кресле второго ряда. – И кто это? – Мой телохранитель. – Да зачем тебе нужен телохранитель?! Балерина поджимает губы. – Винсенту Торпу поступили угрозы, – с видимым недовольством поясняет она. – Не сказать, что в этом есть что-то новое и, на мой взгляд, подобное внимание скорее интригует, чем пугает, но Винсент решил приставить ко всей своей семье дополнительную охрану. – Ты же не его семья! – Хотела бы я посмотреть, как ты будешь возражать Винсенту Торпу, – с ненавистью хмыкает Уэнсдей. Тайлер растерянно оглядывается, нехотя признавая её правоту. Если даже Уэнсдей Аддамс, со всеми связями и положением её семьи, не могла никак противостоять всесильным Торпам, то ему, сыну мэра заштатного городишки в забытом богом штате Вермонт, нечего и думать о том, чтобы возразить одному из богатейших людей мира. По работе он часто встречался с такими, как Ксавье Торп. Отпрыски из богатых семей, родившиеся с серебряной, мать её, ложкой во рту и теперь считающие, что весь мир лежит у их ног. Лощёные девицы, которые думали, что родительские отели обеспечат им карьеру в модельном или кинобизнесе. Парни, что играли на позиции квотербэков в специально купленных для них командах. Ксавье Торп ничем не отличался от них. Уэнсдей говорила, что младший Торп великолепно рисовал, и Тайлеру даже казалось необычным, что он не стал художником: имея в своём распоряжении практически все деньги мира, ему бы ничего не стоило раскрутиться, купить восторженную критику, выставляться в самых престижных галереях и запрашивать миллионы за свою дилетантскую мазню. Тот факт, что Ксавье строил карьеру отдельно от семейной технологической империи, одновременно вызывал недоумение и смутное уважение. Чего он добивался, и без того живя в огромном пентхаусе над Нью-Йорком, путешествуя по миру в частных джетах и имея в своей постели одну из красивейших женщин Америки? Почему именно Уэнсдей? Да, она была признанной красавицей и имела имя, но в мире было полно красивых женщин, таких же известных, но более доступных, кто с готовностью бы прыгнул к Торпу в кровать, стоило ему только поманить пальцем и намекнуть на преференции от такого знакомства. Но Торпу почему-то нужна была именно Уэнсдей — гордая, упрямая и больше всего ценящая свою независимость. Тайлер не сомневался, что её упорства и трудолюбия хватило бы, чтобы стать звездой мировой балетной сцены и без помощи богатых покровителей. Что держало её в их плену? Не только же страх, что они разрушат её карьеру из-за простого отказа? Тайлер качает головой. Пытаться понять логику тех, кто жил на другом уровне реальности, порядком раздражало. То, что для него казалось дикостью и безумием, для них могло быть самой простой обыденностью. Что-то, чему они не уделяли никакого внимания, для него могло быть пределом мечтаний и целью всей жизни. – Ты же понимаешь, насколько это ненормально? – спрашивает он. – Хорошо, у Торпа наверняка другая система ценностей, но ты же должна понимать, что так не может продолжаться. Уэнсдей едва заметно хмыкает. – Тайлер, я прима-балерина Американской балетной труппы, – произносит она с какой-то усталостью, словно объясняет малолетке очевидную банальщину. – У нас у всех другая система ценностей, и я в ней с пяти лет. – И как в эту систему ценностей вписывается посол Франции? – не понимает Тайлер. Уэнсдей кладёт руки на талию, поднимается на полупальцы и несколько раз легко подпрыгивает в невысоких антраша, словно разминает ноги. – А ты не понимаешь? – с мягкой снисходительностью улыбается она. – Удивительно. Это понимают в Японии, это понимали полтора века назад, но сейчас все как-то стараются об этом не думать. Самое дорогое, что есть в этом мире — это связи. И, поверь, связи важны для карьеры в балете едва ли не больше, чем талант и физические данные. Связи останутся, даже когда я уже не смогу выходить на сцену. Ты сам можешь догадаться, что знакомства с высшими правительственными чиновниками и крупными бизнесменами будут котироваться значительно выше, чем с театральным штатом. В её словах заключена очень суровая, обжигающе холодная правда. Тайлеру противно признавать, что она права, но он молчит, потому что сам работает по этим же законам. – Если ужин с послом Франции в перспективе поможет мне выйти на сцену Оперы Гарнье уже не в кордебалете, а в премьерской партии, то я согласна вытерпеть скучный вечер, во время которого они с Ксавье будут обсуждать… – Уэнсдей осекается и кривит уголок губ в брезгливой гримасе. – Не знаю, что они там будут обсуждать, да и наверняка тема будет засекречена. – Тогда зачем ты там? – окончательно перестаёт понимать логику разговора Тайлер. – Любой деловой ужин проходит успешнее в компании красивой женщины, – коварно улыбается Уэнсдей. – Хочешь, я расскажу, как пройдёт сегодняшний вечер? Мы опоздаем минут на двадцать, посол будет раздосадован, но я заверю его, что долго выбирала туалет, в котором не стыдно появиться перед представителями страны законодательницы мод. Вместо того, чтобы обсуждать французские атомные станции, или о чём они там хотят поговорить, Бийи будет разглагольствовать о культуре Франции. Потом, примерно после второго бокала вина, я заскучаю и отлучусь, и в это время Ксавье заставит его согласиться на все условия, какие ему необходимо. Я вернусь и приглашу посла и его семью смотреть премьеру из центральной ложи. А уже на следующей встрече, после премьеры, посол будет распыляться комплиментами, убеждая меня, что мне стоит танцевать в Париже. Она скачет с одной темы на другую так быстро и непринуждённо, что Тайлер окончательно теряет нить разговора и улавливает только последнее предложение. – А ты так хочешь танцевать в Париже? – Лондон, Париж и Москва — три главные балетные сцены мира, и любая балерина мечтает выступать там, – пожимает плечами Уэнсдей. – Тогда почему ты едешь в Вену, а не пытаешься перейти в Лондон или Париж, раз Нью-Йорк для тебя мал? – От Вены до Парижа ближе, чем от Нью-Йорка, – только и говорит Аддамс. – Прости, мне надо разогреваться. Поговорим после. Она отодвигает стул дальше в кулису и выходит в центр сцены, начиная повторять элементы из танца своей героини. Тайлер трясёт головой, пытаясь упорядочить мысли, потом возвращается к своей камере. Неподалёку Кент Ривгрейв расслабленно крутит фуэте, по-хулигански засунув руки в кенгуриный карман своей толстовки. – Откуда ты знаешь Ксавье Торпа? – спрашивает его Тайлер, подбирая с пола камеру. Кент останавливается, за провода выдёргивает из ушей наушники и удивлённо моргает в ответ. – Прости? – Откуда ты знаком с Ксавье Торпом? – повторяет свой вопрос Галпин. – Он прилетал в Чикаго, когда мы с Уэнсдей там выступали, – говорит Ривгрейв и достаёт из кармана телефон, не замечая, что каждое его слово бьёт по собеседнику, как хорошо поставленный боксёрский удар. – Мы часто ужинали все вместе, Ксавье даже предоставил нам с Див свой джет, чтобы мы вернулись в Атланту. А что? – Ничего, – произносит Тайлер, сникая. – Просто удивлён, что его так хорошо знают в театре. – Он часто здесь бывает, – пожимает плечами Кент. – Поэтому я и удивился, что его давно не было видно. Кент стягивает толстовку через голову и отходит в сторону, чтобы убрать её в свою сумку. Тайлер ошалело смотрит на росчерк от канифоли на линолеуме у своих ног, переваривая услышанное. Частые визиты Торпа в Чикаго плохо укладывались в картину, что Уэнсдей для него — всего лишь дорогой красивый аксессуар. Просто так он бы не стал мотаться через полстраны только для того, чтобы посмотреть спектакль и познакомиться с коллегами Аддамс. Мысль пронзает холодным ударом. Неужели Торпа и Аддамс связывает нечто большее, чем деньги и влияние? – Начинаем, мадмуазель и мсье, – неожиданно возвращает всех в реальность голос Влада Сутеша. – Раз уж сама мадмуазель Аддамс соизволила вернуться в наше общество, то мы перейдём сразу к четвёртому действию. Мсье Уокера сейчас среди нас нет, так что… – он окидывает взглядом труппу. – Гаррис, ты нас подстрахуешь, раз уж ты всё равно готовил эту партию для замены. – Ну спасибо! – хохочет кучерявый венгр, закатывая рукава свитшота с собачкой Снупи. – Это, вообще-то, последнее, к чему я сегодня готовился. – Тебе нужны репетиции — вот порепетируешь с основным составом, – отрезает Сутеш. – Остальные джентльмены, сожалею, но вы сегодня свободны, ваше участие не предполагается. Мужчины из труппы стонут — кто разочарованно, кто облегчённо, после чего разбредаются кто куда. Среди балерин начинается хаос: все спешно меняют длинные юбки, в которых они планировали репетировать партии сверстниц принца и придворных, на традиционные классические пачки. Тайлер вновь сосредотачивается на камере: окидывает взглядом объектив, проверяет настройки и принимается прикручивать аппарат к стэдикаму на своей груди. Мысли о Уэнсдей и её нездоровых отношениях с Торпом приходится вытолкать из своей головы, сосредоточившись на сегодняшней задаче: задание Торнхилл заснять работу хореографа и дирижёра никто не отменял. Влад Сутеш и так не любил работать под запись, поэтому его согласием на съёмку надо было пользоваться максимально, фиксируя все нюансы. Как сейчас, когда Влад стоял в углу вместе с Уэнсдей, Кентом и Реджи Анваром. – …могу не успевать, но это мои проблемы, – говорит прима-балерина, когда Тайлер приближается к ним, уже включив запись. – Я ровно играю, я помню, тебя надо ровно играть, – кивает Реджи Анвар, держа в руках раскрытую партитуру балета. – Да, даже если я начинаю опаздывать… – Я ничего не корректирую и ты там сама выправишься, – подхватывает дирижёр. – Ладно, – соглашается Влад. – Кент, иди готовься, времени на разогрев не будет. – Он поднимает микрофон к лицу и щёлкает выключателем. – Девушки, строимся в линии. Танцы лебедей вы потом с Лариссой повторите, сейчас сразу перейдём к апофеозу и коде. Маэстро, прошу вас, двадцать восьмую сцену, появление Одетты. Дайте нам пару-тройку тактов на вступление. Вам сколько нужно? – он смотрит на ближайших к нему балерин, и те неуверенно переглядываются между собой, словно пытаются угадать, какой ответ хочет услышать постановщик. – Два такта, три?... Три такта, хорошо? Анвар отвешивает картинный полупоклон и спускается в зал оркестровой ямы, который специально открыли для этого блока репетиций. Балерины из кордебалета выстраиваются двумя шеренгами поперёк сцены, после некоторой суматохи замирая в единой позе со вскинутой вверх рукой и трагически склонённой к плечу головой. Уэнсдей отходит в дальний правый угол, Кент Ривгрейв и Гаррис Сабо, наоборот, скрываются в левой кулисе. Дальнейшее сливается для Тайлера в одну сплошную рабочую рутину. Он ходит по сцене за Сутешом, лишь изредка отвлекаясь на танцовщиков, хотя спиной чувствует присутствие Уэнсдей. А она, кажется, не обращает на Тайлера внимания: даже во время перерывов она разговаривает с партнёрами или хореографом, совершенно не замечая, что происходит вокруг неё. Тайлер напоминает себе, что он не имеет права досадовать или обижаться — в конце концов, они с Уэнсдей ни в чём друг другу не клялись; разовый секс, каким бы сногсшибательным он ни был, ещё ничего не означает, тем более в её мире, где секс и собственное тело были разменной валютой амбициям… только вот всё равно, при любом взгляде на неё, внутри начинает противно свербить, как будто кто-то вгоняет ледяной болт прямо в сердце. Уэнсдей, несмотря на близость к нему, кажется сейчас бесконечно далёкой, как далека Одетта от своей мечты о спасении. Прекрасная девушка и талантливая балерина, она была заложницей денег и чужого тщеславия и, как Одетта, не могла сбросить с себя оковы. Финал, когда Одетта остаётся в руках Злого Гения, а принц Зигфрид в одиночестве гибнет в водах озера, вдруг приобретает совсем иное значение, чем в него закладывал хореограф. – Пообедаем? – предлагает Тайлер, когда Сутеш объявляет окончание репетиции, и все собираются на перерыв. Уэнсдей уже сняла пачку и сейчас натягивает на ноги рейтузы. – Нет, мне сейчас не до обедов, – отзывается она, поправляя пояс. – У меня потом встреча по поводу рекламы, а вечером у нас с Кентом репетиция «Коппелии». – Ты же не танцуешь «Коппелию», – удивляется Галпин. – Она всё равно в моём репертуаре, и мне надо быть готовой, если придётся выйти на срочную замену, – поясняет Аддамс и всовывает ноги в чуни. – К тому же Ксавье будет не в восторге, если я куда-то отлучусь из театра. Тайлер оглядывается. Непримечательный Джуд Уомак, который всю репетицию просидел на одном месте в зрительном зале, сейчас маячит неподалёку от них, делая вид, что смотрит в другую сторону. – Когда мы можем поговорить? – признаёт Тайлер своё поражение. – Я не думаю, что нам имеет смысл разговаривать. – Уэнсдей уничтожает его надежды всего одним предложением. – Всего хорошего, Тайлер, – бросает она, вешая сумку на плечо и подхватывая свою пачку. – Увидимся завтра. Это звучит… жестоко. Тайлер уже давно привык к её привычке скрывать эмоции, но сейчас её холодность кажется чрезмерной. Он опять оглядывается на Уомака, пытаясь оправдать её поведение необходимостью держать лицо перед конвоиром. Но эта попытка выглядит жалкой даже для него самого. Он расщёлкивает застёжки ремней и сваливает жилет вместе со стэдикамом и прикрученной к нему камерой прямо перед собой. Плечи и спина характерно ноют после продолжительной работы — всё-таки весь комплект весит не один килограмм, и таскать его на себе, одновременно пытаясь увернуться от излишне длинных ног балерин, было выматывающим делом. Хорошо, что на сегодня больше не было запланировано никаких съёмок, потому что он не был уверен, что его спина вытерпит, если он и дальше будет прыгать по сцене с тяжёлым оборудованием в обнимку. Мысль заставляет усмехнуться собственной слабости: там, где он страдает от необходимости носить в руках удобную камеру, тот же Кент Ривгрейв должен был регулярно поднимать на вытянутых руках свою партнёршу и, в отличие от Галпина, никак не показывать, как тяжело ему это даётся. Профессия артиста балета и в самом деле вызывала уважение, и теперь Тайлеру было даже стыдно за свои давнишние стереотипные представления, что все танцовщики — изнеженные пидорасы, которые умеют только ногами махать. Он спускается в свой кабинет рядом с трюмом, подключает камеру к серверу и перегоняет на жёсткий диск весь снятый сегодня материал, мельком кляня себя, что слишком поздно включил запись и не заснял общение Аддамс с Ксавье Торпом. Ему необходимо увидеть Уэнсдей. Даже если она опять откажется обсуждать свою жизнь вне театра, ему просто жизненно необходимо оказаться рядом с нею. Как наркоману получить свою дозу, так и ему надо прикоснуться к ней. За эту неделю, что её не было, он едва не сошёл с ума. Но когда он поднимается в уборную в тупике второго этажа, там обнаруживается одна Дивина Ривгрейв. Другая половина комнаты вычищена так, будто чертовски опытный преступник дотошно уничтожил все улики. Нет ни косметики на столе, ни театральных костюмов на вешалках и манекенах, ни многочисленных фотографий и схем макияжа в оправе зеркала. От Уэнсдей Аддамс не осталось и следа. – А где… – начинает вопрос Тайлер и совершенно по-идиотски замолкает, глядя на балерину из Атланты. Дивина оборачивается на него, и Тайлер видит, что по её лицу размазан тяжёлый театральный грим: всё покрыто плотным слоем белой пудры, на которой чётко выделены скулы и губы; глаза подчёркнуты широкими чёрными стрелками, из-за чего кажутся ненормально огромными; от выкрашенных в тёмный оттенок губ на щёку тянется некрасивый след стёртой помады. Вблизи такая раскраска смотрится дико, неестественно, но Галпин догадывается, что черты лица главной героини должны быть гипертрофированы, чтобы их можно было разглядеть с последнего ряда галёрки, и поэтому только отмечает нарисованную красоту героини. – Если ты ищешь Аддамс, то она переехала в собственную гримёрную, – предугадывает его вопрос Дивина и, обернувшись к зеркалу, продолжает стирать макияж с лица. – Это на первом этаже, правый выход со сцены, вторая дверь направо. – Понял, – отзывается Тайлер быстрее, чем успевает сориентироваться. – Спасибо. Он уже собирается закрыть за собой дверь, когда Дивина окликает его: – Тайлер, подожди! У меня есть к тебе разговор. Есть пара минут? – Пара минут, – соглашается Тайлер, возвращаясь в комнату. Ему любопытно, о чём она хочет поговорить. Они с Дивиной почти не общались раньше — так, здоровались да перекидывались парой слов о погоде. Тайлер скорее назвал бы своим приятелем Кента, репетиции которого снимал гораздо чаще. От премьера он знал, что близнецы очень дружны, снимают вдвоём дом в Куинсе, привезли с собой из Атланты двух щенков-терьеров и оба мечтают стать на американской сцене первыми. Тайлер признавал, что Ривгрейв хороша: после отъезда Уэнсдей Аддамс у неё не останется конкурентов в труппе, и Дивина была ближе к осуществлению своей мечты, чем её брат, который как раз и танцевал в первом составе. – Спасибо. – Девушка поднимает к лицу влажную салфетку и проводит по глазу, стирая толстый слой краски. – Нам наконец-то прислали схемы макияжа Одетты, – поясняет она. – Решила попробовать. Сантьяго потом ещё наведёт окончательную красоту. – Она бросает использованную салфетку в кучу таких же на столе и вытягивает из упаковки новую. – У всех одинаковый макияж? – спрашивает Тайлер. На миг в голову приходит мысль, что сюжет о том, как балерины примеряют грим, тоже был бы интересным для фильма, но он отметает её, решив сначала проконсультироваться с Мэрилин. – Схема одна, но каждой балерине рисуют свои нюансы, – отвечает Дивина, стирая пудру с лица. – У Аддамс, допустим, не надо дополнительно рисовать губы, а у Королёвой точно надо будет подчеркнуть овал лица. Я же говорю: Сантьяго будет вносить правки уже после проб на сцене. В софитах весь грим выглядит иначе. Она отбрасывает салфетку и придирчиво оглядывает своё отражение, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. С остатками тяжёлого грима она выглядит крайне нездорово, если не сказать потусторонне, и Тайлер понимает, почему она так говорит. – Подожди секунду, – просит балерина и уходит в душевую комнату. Несколько минут слышится только вода. Тайлер бестолково открывает ящики бывшего стола Аддамс, ни на что особо не надеясь, и, обнаружив там пустоту, садится на диван. Очевидно, Уэнсдей переехала в другое помещение уже давно — скорее всего, Оттингер и Синклер самостоятельно всё перевезли, пока она лечила плечо и бок. Тайлер старательно гонит от себя мысль, что Уэнсдей на него плевать, раз она не сообщила даже о таком важном событии, как предоставление ей отдельной уборной комнаты. Дивина возвращается, уже без следов макияжа, с порозовевшим после умывания лицом и мокрыми прядками, прилипшими ко лбу и вискам. Без грима, со свежей чистой кожей и яркими тонкими губами, она выглядит гораздо моложе и привлекательнее, чем её героиня. – О чём ты хотела поговорить? – спрашивает Тайлер, когда девушка опять садится за свой столик. Балерина отвечает не сразу. Берёт из-под стола мусорное ведро, сметает в него все грязные салфетки и опять дотошно рассматривает своё отражение, словно пытается найти остатки косметики. – Ты же снимал видео, когда Кент уронил Аддамс с поддержки? – спрашивает она, не глядя на Галпина. – Конечно, – пожимает плечами Тайлер. – А что? – Можешь мне показать? – И, заметив в зеркале его недоумённый взгляд, поясняет: – Мне же тоже выполнять эту поддержку с Саймоном. Тайлер не видит ни единой причины отказать. В конце концов, все репетиции и так велись под запись, и артисты часто пересматривали видео, подмечая собственные и чужие ошибки, чтобы добиться идеального исполнения. Они с Дивиной спускаются в его кабинет, и Галпин опять включает сервер, чтобы разыскать в каталоге день травмы Аддамс. Ривгрейв подтаскивает второй стул и устраивается рядом, внимательно рассматривая картинку на экране. Сам Тайлер не видит ничего необычного, но он и не танцует на сцене, а для Дивины, должно быть, любое движение говорит гораздо больше, чем кажется. Она вся подаётся вперёд, вглядываясь в экран, не моргая, и просит несколько раз повторить те жуткие секунды, когда Уэнсдей валится на сцену с высоты вытянутых рук своего партнёра. – Где пауза? – спрашивает она, нависнув над плечом Тайлера. Он неуместно отмечает, что от неё пахнет тонким ароматом моря, к которому примешивается запах мыла и салфеток с алоэ. – Пробел. Дивина спихивает его руку с клавиатуры и сама запускает видео. Вот Кент поднимает Уэнсдей над своей головой. Уэнсдей вскидывает руки вверх, одновременно сгибая ногу, чтобы упереть пятак пуанты во второе колено. Долгое мгновение неподвижности, когда Одетта замирает в мечтах о любви и свободе, поддерживаемая влюблённым в неё принцем Зигфридом. Потом вновь вытягивает ногу вертикально, готовясь опуститься вниз… Картинка замирает. Уэнсдей падает на сцену, подтягивая к себе ноги в профессиональном инстинкте сгруппироваться. Кент стоит над нею, ещё не успев опустить руки, и на его лице застыло выражение недоумения, как будто он удивлён пустоте в собственных ладонях. На фоне происходящего его вид кажется нелепым, почти карикатурным. Дивина отматывает назад и взгляд Тайлера падает на таймер: тогда эти мгновения показались ему вечностью, но теперь он понимает, что вся сцена, от захода на поддержку до рокового падения, заняла не больше шести секунд. Толчок в поддержку. Руки вверх, ногу в арабеск, вторую ногу подтянуть, упор в колено. Медленно вниз. Стук по клавише. Две секунды назад. Повтор. Упор в колено. Ногу вниз одновременно с руками. Всё происходит синхронно, и Тайлер действительно не понимает, что они тут смотрят. Всё кажется идеальным, совершенным — вплоть до того момента, когда Уэнсдей вместо того, чтобы плавно опуститься на ступню, рушится на сцену. Мгновенная перемотка назад. Вверх. Руки над головой, ногу в арабеск, упор в колено. И вниз, плавно… Дивина ударяет по паузе. Картинка замирает. Это всё ещё прекрасный балетный элемент, в котором ничто не говорит о том, какая трагедия может случиться спустя всего доли секунды. Кент готовится опустить партнёршу вниз, и её пачка уже заламывается острым углом о его лоб. Тайлер вспоминает, какой гвалт стоял в зале в тот момент. Возглас Сутеша, вскрик Уэнсдей, мат Кента. По сравнению с тем тишина в аппаратном кабинете оглушает. – Вот же сучка! – с плохо скрываемым восторгом восклицает Дивина. И бросается в коридор. Грохот захлопнувшейся двери бьёт по ушам. Тайлер невидяще смотрит на замершую картинку на экране, потом тянет руку к клавиатуре и отматывает на шесть секунд назад. Он несколько раз пересматривает запись злополучного падения Уэнсдей Аддамс — но так и не понимает, что увидела там Ривгрейв. На его дилетантский взгляд, репетиция шла как обычно: солисты исполняли давно выученные движения, ничего необычного, всё по партитуре, и её падение — просто какая-то нелепая случайность, какая может случиться всегда, даже в самом отрепетированном элементе. Странно, что Дивина так отреагировала. Тайлер выключает компьютер, складывает камеру на стеллаж в углу и забирает свой рюкзак. Они с Дивиной потратили больше времени, чем он рассчитывал, и сейчас Уэнсдей уже наверняка ушла на свою встречу с рекламным агентом, но в нём всё равно теплится надежда поймать её в перерыве и поговорить. Дивина точно описала ему новую гримёрную Уэнсдей: правый выход со сцены, первый поворот направо. Со сцены доносятся рулады какой-то классической оперы, и Тайлер проходит по коридору, краем уха вслушиваясь в нудную мужскую арию на немецком языке. Дверь с табличкой «Уэнсдей Аддамс» оказывается заперта. Тайлер бессмысленно дёргает за ручку и кривится собственной глупости. Уэнсдей же говорила, что у неё потом репетиция «Коппелии»; можно подняться на директорский этаж и посмотреть распределение залов под прогоны. – Внезапно, да? – звучит голос сбоку. Тайлер оборачивается. На углу коридора стоит Роуэн Ласлоу, засунув руки в карманы джинсов. Без его привычной фотокамеры Тайлер даже не сразу узнаёт его. – Привет, – здоровается он. – Давно тебя не было видно. – Я, вообще-то, присутствую на каждой репетиции на основной и репетиционной сцене, – улыбается Роуэн, отлепляясь от угла. – Просто ты меня не замечаешь, наблюдая за Аддамс. Тайлер внутренне подбирается. Перед глазами встаёт та жуткая картина, когда Ласлоу припёр Уэнсдей к стене рядом с её старой гримёрной. А потом слова Ласлоу: «На какой встрече она пригласила тебя в свою постель?» Может быть, решение Торпа приставить к Аддамс охрану не такое уж безосновательное. – Чего тебе от неё надо? – хмурится Тайлер, вспоминая также рассказ Уэнсдей обо всех их сложных отношениях с Роуэном, Ксавье и какой-то молодой балериной, чьего имени Тайлер даже не запомнил. – У тебя вид выкинутой игрушки, – произносит фотограф, склоняя голову набок. – Что, Аддамс не позвонила? Имя Уэнсдей действует как спусковой крючок. Тайлер сам не замечает, как бросается вперёд и прижимает парня к стене, но тот только смеётся. – Они уже пригласили тебя в их постель? – усмехается Роуэн, словно прочитав его мысли. – Да о чём ты, блять… – шипит Тайлер. – А, нет, точно, – смеётся Роуэн. – Уэнсдей Аддамс, прекраснейшая из балерин во всём мире. Кто бы мог подумать, что за её идеальным портретом скрывается… – Не смей говорить о Уэнсдей! – рычит Галпин. Роуэн, к его удивлению, и в самом деле замолкает. – Ты же ещё ничего не знаешь, да? – говорит он спустя мгновение. – Твою мать, Галпин, вали отсюда. Вали из театра, от Аддамс, от Торпа, как можно дальше. Они же не отпустят… – Чего тебе от меня надо? – звереет Галпин. – Да ничего мне от тебя не надо! – восклицает Роуэн и сбрасывает с себя его руки. – Я вообще хотел поговорить с Аддамс. – Она не здесь, – выплёвывает Тайлер. – Достаточно? – О, она где-то в здании, – пожимает плечами Роуэн. – Найти её не проблема. Уэнсдей Аддамс слишком тщеславна, чтобы прятаться. Тайлер чувствует усталость. Ему сейчас совершенно не хочется ругаться с местным фотографом. Адреналиновый мандраж от появления в театре Ксавье Торпа сошёл, и Тайлеру хочется отмыться от всей балетной грязи, которая простирается далеко за пределы Метрополитен. – Что ты от неё хочешь? – Её секретарь просила фотографии для соцсетей, – пожимает плечами Роуэн и, достав из кармана джинсов ингалятор, делает шумный вдох лекарства. – Хотел отдать ей флэшку. – Закачай в облако и перешли ссылку Энид, – огрызается Тайлер. Ласлоу склоняет голову набок, с весельем глядя на своего коллегу. – А она тебя хорошо выдрессировала, – произносит он, мельком улыбаясь. – Уже готов бросаться на её защиту, хотя ведь нихера не знаешь, что она за человек. – Я знаю достаточно, – отмахивается Тайлер. – С её слов? – интересуется Роуэн. – Аддамс столько тебе расскажет, и каждое её слово будет правдой. – Он заканчивает перебирать ингалятор в руках и прячет в карман. – Только всё вместе будет ложью. Прицокнув языком, Ласлоу разворачивается, но Тайлер ловит его за рукав. – О чём ты? – Помнишь, я говорил об Аманде Бакман? Тайлер хмурится. Аманда Бакман, точно. Вот как звали ту погибшую балерину. Кажется, Уэнсдей рассказывала что-то о наркотической зависимости, разгромной критике после первой крупной роли и неоправданном давлении, но тогда он слишком упивался близостью, чтобы анализировать её слова. – Это её бывшая коллега, – неуверенно вспоминает он. – Они танцевали вместе в прошлом сезоне. Она же погибла, верно? Несчастный случай. – Несчастный, конечно, – грустно усмехается Роуэн. – Молодая балерина, у которой были все шансы стать главной звездой в Америке; вдруг случается нервный срыв на почве наркомании, и происходит несчастный случай? Тайлер чувствует, как внутри всё холодеет. В балете очень жестокие законы, и настолько же порочные нравы. Мир балета был суровее, чем подготовка «морских котиков», слабые здесь не выживали. Достичь вожделенного статуса прима-балерины могли лишь единицы; для большинства же девочек, что мечтали о свете софитов, стуке пуантов и шелесте пачек, успехом было попасть в кордебалет какого-нибудь именитого театра, вроде АБТ. А сколько сходили ещё раньше, не выдерживая нечеловеческих нагрузок и запредельных требований хореографов и репетиторов… Даже Уэнсдей Аддамс не миновала эту неблагодарную ступень, стоя в кордебалете в Париже и Москве. Они ведь были дружны с Амандой, Уэнсдей сама об этом говорила. Учились вместе, затем почти одновременно пришли в Американскую балетную труппу, вместе репетировали «Баядерку», после которой Уэнсдей взлетела на вершину, а Бакман сломалась. Они были не просто дружны — их связывали странные, извращённые отношения: саму Уэнсдей, её подругу, Роуэна Ласлоу… и Ксавье Торпа, который ни на шаг не отпускал от себя Аддамс, и которому Уэнсдей была обязана карьерой. – О чём ты говоришь? – Как я уже сказал: ты ничерта не знаешь о Уэнсдей Аддамс, – усмехается Роуэн. Тайлер звереет. Он чувствует, как вся ненависть к театру поглощает его изнутри — не только к Ксавье Торпу, что может диктовать здесь свои порядки, но и ко всему балетному миру, который живёт по каким-то своим, скрытым от посторонних законов, и даже такой приближенный человек, как Галпин, мог только наблюдать со стороны, но никак не стать его частью. – Причём здесь Уэнсдей? – шипит он. – Думаешь, хоть что-то здесь происходит без её ведома? – усмехается Роуэн. – Ларисса Уимс — директор балетной труппы, но она не примет ни одного решения без подтверждения Аддамс. Ривгрейвы, Уайт, Королёва, Уокер — думаешь, они бы танцевали, если бы эта тщеславная дрянь не разрешила? Уимс никого не поставит с ней в составы, если Аддамс не согласится с ними танцевать. – И что в этом странного? Если они учились вместе… – Ты в курсе, что Уэнсдей не должна была танцевать Гамзатти? – Ласлоу поправляет очки и склоняет голову к плечу. – Уимс планировала сразу отдать ей партию Никии. За два года до этого Аддамс блестяще дебютировала в «Коппелии», потом триумфально влетела в «Дон Кихот» — все знали, что она будет следующей ведущей прима-балериной, даже Барклай признавала, что ей будет тяжело вернуться при такой замене. «Баядерка» ставилась практически под них двоих, они обе должны были танцевать Никию. Тайлер вспоминает, как за их совместными обедами Уэнсдей взахлёб рассказывала о работе над балетом о страшной любви клятвопреступников в фэнтезйной Индии. Партия дочери махараджи Гамзатти была не просто её любимой — она была её фирменной, это была её дипломная работа. В том, чтобы отказаться от главной партии, не было ничего необычного. Та же Ларисса Уимс почти никогда не танцевала главные роли, за исключением Сильфиды, но это не мешало ей стать прима-балериной сначала в Сиднее, потом в Ла Скала и танцевать Мирту, Фею Сирени, Уличную Танцовщицу на миланской сцене. И, исполняя яркие второстепенные партии, нынешний руководитель АБТ создала себе такую репутацию, что сейчас никому и в голову не могло прийти преуменьшать её талант. – К чему ты клонишь? – хмурится Тайлер. – Уэнсдей говорила, что ей не нравится партия Никии, она всегда любила партию Гамзатти. Почему она не могла продвинуть вперёд свою подругу? – Потому что дружбы в балете нет, – Ласлоу улыбается, как будто услышал устаревшую, но всё ещё хорошую шутку. – Почему, если она отказалась от партии самой Баядерки, с ней в один состав поставили не звёздную Бьянку Барклай, а вчерашнюю дебютантку Аманду? – Она не должна была танцевать в «Баядерке»? – Двойки, четвёрки, вариации Теней, – подтверждает Роуэн. – Но Аддамс захотела, чтобы Бакман дали главную партию, и поставили с ней в одном составе. – Зачем? – На этот вопрос может ответить только Аддамс, – усмехается Ласлоу. Тайлер отступает на шаг. – Аманда не была готова к дебюту? – спрашивает он, пытаясь сформулировать жуткую мысль, которая крутилась в голове. – Мы все так думали, но даже Уимс признавала, что она идеальный выбор на главную роль. – Роуэн мечтательно улыбается. – На репетициях и предпоказах Аманда была главной звездой. – Тогда что в этом странного? – То, что ни одна балерина в здравом уме не захочет танцевать с той, кто может её затмить. Тайлер шумно выдыхает, не веря. Затмить Уэнсдей Аддамс было невозможно — она приковывала к себе внимание одним своим выходом. По технике сравниться с ней не мог никто из труппы. Понимание и проработка партий у неё были такие, что, казалось, она растворялась в ролях, и узнать в Китри, Гамзатти или Сванильде упрямую Уэнсдей Аддамс было невозможно. Уэнсдей не терпела фальши и несовершенства и это касалось не только её самой — это можно было сказать о всех спектаклях с её участием. И если она считала, что Аманда Бакман могла сыграть Никию лучше, чем она сама — то Тайлер не понимал, какой смысл был с этим возражать. Что-то было ещё. Что-то произошло тогда за кулисами, что Аманда Бакман, которая, как сказал Роуэн, срывала овации на прогонах, вдруг катастрофически завалила премьеру, практически угробив свою карьеру. И вряд ли Аддамс могла об этом рассказать. – И с кем они танцевали «Баядерку»? – спрашивает Тайлер, хотя понимает, что круг возможных партнёров весьма ограничен. – С Уайтом, – пожимает плечами Ласлоу, как будто удивлён этому вопросу. – Аманда, Уайт, Аддамс — они были главной тройкой в спектакле. А причём здесь это? Тайлер закусывает изнутри щёку. Уэнсдей и в самом деле очень дружна с Томом Уайтом, они танцуют в дуэте, вместе посещают светские мероприятия и приходят посмотреть репетиции друг друга. В мире балета, где любой может стать твоим конкурентом, дружба уже не выглядит ненормальным явлением. – Неважно, – шепчет Галпин. Роуэн на короткий миг замирает, потом усмехается и уходит в сторону сцены, где до сих пор продолжаются репетиции оперы. Тайлер выдыхает и пытается привести мысли в порядок. В голову закрадывается предательская идея, что нельзя настолько слепо верить Аддамс, как он сам того хочет. Достаточно вспомнить её сегодняшнее взаимодействие с Ксавье Торпом, чтобы понять: она многое утаивает. Уэнсдей сама сказала: она в мире балета с пяти лет, она прекрасно знает всего его законы и, исполнив партию Одетты, она сможет переписать их под себя. Пугающая мысль приходит холодной лавиной: с её влиянием на всемогущую Уимс, с деньгами Торпов за спиной Уэнсдей и так свободна от этих законов. Тайлер беспомощно оглядывается, хотя в коридоре уже никого нет. Роуэн сбежал, стоило Галпину отвернуться. На сцене всё ещё продолжается оперная репетиция — теперь герои поют дуэтом под мелодичный аккомпанемент одинокого фортеиано. Техники, проверяющие освещение и механизацию, обходят замершего в коридоре человека, не обращая внимания. Прекрасный мир балета в очередной раз превращается в змеиное гнездо, но теперь Тайлер Галпин не понимает, где в этом блистательном мире место совершенной Уэнсдей Аддамс. ~~~~ Кент не торопится. Он быстро обедает на служебной кухне, затем коротает полчаса за просмотром репетиции «Тристана и Изольды» — опера Рихарда Вагнера шла в Мет уже третий сезон, и Кент видел её на сцене весной, когда они с Дивиной только получили приглашение в Нью-Йорк. Постановка его тогда не впечатлила — он не любил осовременивания классических произведений, и джинсы и кожаные куртки главных героев оставили недоумение, словно постановщик хотел сказать что-то новое, но так и не придумал, что именно. Гораздо большие надежды Ривгрейв возлагал на готовящуюся премьеру «Кармен» — швеи в цехах как-то показывали ему яркие испанские костюмы, стилизованные под старину, так что можно было надеяться, что Дон Хозе как минимум в первом акте будет одет в классический военный мундир, а не куртку-косуху и байкерские сапоги. Оперные партии без звучного оркестрового аккомпанемента вгоняют в сонливость, и Кент еле дожидается, когда у Саймона Уандера заканчивается класс Студии, чтобы устроиться в гримёрной и включить на компьютере запись «Щелкунчика». Саймон исполнял заглавную партию в Нью-Йорке с момента премьеры этой версии ещё пятнадцать лет назад, и теперь, когда принц Зигфрид должен был стать его последней классической партией, уходил из рождественской сказки, передавая свои туфли молодым артистам. Кент танцевал Щелкунчика сначала в Атланте, потом в Чикаго, но постановка в Мет была сложнее, чем его предыдущие версии, и он жадно слушает все слова старшего коллеги, когда тот обращает внимание на те или иные мизансцены или сложности элементов. К репетициям «Щелкунчика» должны приступить сразу после премьеры «Лебединого озера», и Ривгрейв хочет быть готов. Разобрать весь спектакль они не успевают: Уандеру надо отправляться в Школу Кеннеди-Онассис, чтобы провести там урок для мальчиков младших курсов. Кент желает ему удачи, опять переодевается в тренировочный костюм и поднимается в зал, который им с Аддамс выделили под репетицию «Коппелии». К его удивлению, Уэнсдей уже там, репетирует в одиночестве адажио из свадебного па-де-де «Баядерки». Без партнёра это смотрится странно и неловко, но она не выглядит так, будто старается отточить и без того знакомые па и пируэты. Она даже не утруждает себя костюмом, хотя чёрная балетная пачка лежит в углу. Кент входит ровно в тот момент, когда Уэнсдей крутит эффектные итальянские фуэте Гамзатти. Он закрывает за собой двери, прислоняется к стене и принимается наблюдать за партнёршей, восхищаясь её совершенными линиями и лёгкими, точёными движениями. Аддамс перетекает с полупальцев на пятку так мягко, что её корпус даже не колышется. Из тендю она через плавный взмах ногой переходит в гран-батман, а потом во вращении через экартэ вытягивается в идеальный второй арабеск и замирает так на доли секунды. Это — танец триумфа и тщеславия, её героиня торжествует, купаясь во всеобщем внимании, и Кент тоже не может отвести от неё взгляда. Уэнсдей прокручивает все шесть рондов и плотно встаёт на пятки. Кент в предвкушении ждёт, что сейчас она будет крутить уже классические фуэте — пусть и не все тридцать два, как в «Лебедином озере», партия Гамзатти подразумевала серию только из двадцати оборотов. Но Аддамс проходит к пустому роялю, выдёргивает из док-станции свой телефон и нажимает «стоп», останавливая музыку. – Ты опоздал, – сухо говорит она, вонзая в Кента свой нечитаемый чёрный взгляд. Вся иллюзия разбивается. На место утончённой индийской принцессы возвращается Уэнсдей Аддамс, чей маниакальный перфекционизм пугает многих её коллег. – Я не знал, что ты уже в театре, – замечает он и скидывает сумку на лавку. – Приступим? – Чуть позже, – мотает головой Уэнсдей. – Присядь. Я хочу, чтобы ты кое-что посмотрел. Кент послушно устраивается на танкетку у стены и окидывает взглядом своё отражение в зеркальной стене напротив. Запись к стилисту на следующей неделе — ему необходимо свыкнуться с новой стрижкой перед премьерой, а Сутеш уже давно требует постричься. Длинные волосы, которые подходили Базилю и Францу, никак не сочетаются с главной партией в самом знаменитом балете мира. – О чём ты хотела поговорить? – спрашивает он. Уэнсдей накрывает плечи мягким кашемировым палантином и что-то ищет в телефоне. – Уимс говорила с тобой о планах на следующий сезон? – интересуется она, на миг отрываясь от экрана. – Нет, – качает головой Кент. Уэнсдей Аддамс не интересует его как женщина, но он признаёт, что она — одна из самых красивых балерин, кого он видел в своей жизни. Красивее, наверное, были только её мать в партии Жизели тридцать лет назад, и та французская прима-балерина, которая исполняла партию Джульетты на прошлогодних гастролях Оперы Гарнье в Нью-Йорке. Но преданность Аддамс сцене вызывает даже не восхищение, а благоговение, сродни религиозному. – Понятно. Уэнсдей, видимо, находит нужный файл и присаживается рядом с Кентом. Даже через и плотный кашемир он чувствует жар её тела, разогретого экзерсисом и репетициями. На экране открыто видео очередного балета, и Кент, смутно узнавая костюмы, чувствует, как у самого по спине скатывается капелька пота. Неужели Уэнсдей хочет, чтобы он подготовил эту партию? – Посмотри, – приказывает она. Кент забирает айфон из её рук и послушно уставляется в экран, хотя и так знает, что он увидит. Безумно тяжёлая вариация, поставленная в сложной, нетрадиционной хореографии. Резкие движения, реквизит в руках, изуродованные силовые прыжки, требующие идеальной координации всего тела — и это если не считать их количество, а Кент знает, что эти адские семь колец отведены под самый финал, когда антагонист готовится торжествовать свою победу. – Этот балет поставил садист, – замечает он, когда видео заканчивается. – Этот балет поставил гений, что создавал художественные полотна из человеческих тел на сцене, – выдыхает Уэнсдей, забирая смартфон. Кент поворачивает голову и смотрит на неё. Девушка глядит на замерший экран с безжалостностью главной героини этого спектакля, и Кенту хочется вздрогнуть. То, что его всегда поражало в Уэнсдей Аддамс: она может изобразить любой характер на сцене, будь то легкомысленная упрямица Лиза, весёлая отчаянная Китри или коварная стерва Гамзатти. Но за занавесом, в репетиционных залах, это всегда Уэнсдей Аддамс, в которой сочатаются все лучшие и худшие качества её героинь: упрямство, тщеславие, самоотверженность, бескомпромиссность и нетерпимость к своим и чужим ошибкам. – Зачем ты мне это показываешь? – Мне необходимо, чтобы ты выучил это к следующей неделе, – просто произносит Аддамс. У Кента в голове возникает одна мысль: не дай бог, чтобы она после завершения балетной карьеры пошла в преподавание. Все её ученики повесятся в первые же дни. – Всю партию? – не верит он. – Там же пиздец сколько учить! – Для начала эту вариацию, – сухо отзывается Уэнсдей. – В идеале бы ещё адажио из второго акта. Надо показать? – Она стучит ногтями по глянцевому экрану айфона. – Не надо, я видел гастроли в Лондоне, – морщится Кент. – Зачем? – Потому что мы будем ставить «Спартак» в следующем сезоне, – просто говорит она. – Я буду танцевать Эгину. И я хочу, чтобы ты был Крассом. Кент выдыхает и откидывается на спинку дивана. Партия Красса… Хорошо. «Спартак» не настолько раскрученный балет, как то же «Лебединое озеро», как «Ромео и Джульетта», как «Дон Кихот» или «Жизель». Он мало где шёл в мире, несмотря на однозначное признание критиков и балетных экспертов, что это один из самых сложных балетов современности. Единицы из танцовщиков признавали, что способны танцевать главные партии. Несколько лет назад Кент и Дивина специально поехали в Лондон, чтобы посмотреть регулярные гастроли российского Большого балета — тогда, в числе прочих спектаклей, как раз показывали «Лебединое озеро» и «Спартак». Дивина рассказывала, как она мечтала танцевать партию Одетты… и вот теперь они оба танцуют в «Лебедином озере», основанном на московском либретто, а в кулуарах АБТ уже готовится следующая постановка. – А остальные партии? – спрашивает он. Аддамс усмехается — жестоко, кровожадно, и Кент не сомневается, почему Уимс отвела центральную женскую партию именно ей. – Если где-нибудь обмолвишься о том, что я тебе скажу, то можешь забыть о карьере в Нью-Йорке, – предупреждает она. – О нашем разговоре не должен знать никто, даже твоя сестра. – И почему же? – Потому что официального объявления ещё не было. Договор был подписан всего три недели назад, – прищуривает глаза балерина. – То, что я тебя предупреждаю, должно вполне продемонстрировать степень моего доверия к тебе. Но если ты скажешь об этом хоть единой душе, то потолком твоей карьеры станут кавалеры Раймонды где-нибудь в Остине. – Хорошо, – усмехается Кент, ни на мгновение не сомневаясь, что у Аддамс хватит влияния в балетном мире, чтобы исполнить свою угрозу. – Скажи мне только одно. Дивина будет задействована? – Скорее всего, Дивина будет основной Фригией, – сообщает Аддамс, и Кент чувствует облегчение, что его сестра будет танцевать вторую из главных женских партий в балете. – Потому что ни я, ни Уимс не верим, что Бьянка Барклай вернётся на сцену. Спартак… скорее всего Уокер, но Уимс проведёт пробы весной. Может быть, кто-то из местечковых премьеров покажет себя достойным этой партии. Кент выдыхает и отворачивается. Он прекрасно знает, почему танцует принца Зигфрида в премьерном показе «Лебединого озера». Этой весной Уэнсдей написала ему, что в АБТ проводятся пробы в новую постановку, и она уже попросила всемогущую Лариссу Уимс обратить внимание на Кента Ривгрейва. Официальное приглашение принять участие в кастинге последовало буквально через несколько дней. Кент согласился, выдвинув условие, что его сестре тоже дадут возможность пройти отбор на главную роль. Дивину пригласили на пробы за компанию, и прогнали через несколько изматывающих репетиций, прежде чем объявить, что она тоже получит назначение в труппу и партию во втором премьерном составе. Дивина тогда визжала от восторга, прыгала по своему гостиничному номеру, восклицая, как она мечтала об этой партии, но вот теперь Кент задаётся вопросом, насколько же он был нужен Уэнсдей Аддамс как партнёр, что она согласилась мириться с его сестрой как конкуренткой? И эта мысль заставляет поверить в себя. Уэнсдей Аддамс могла выбрать любого танцовщика в мире, но выбрала его. – Почему ты хочешь, чтобы я танцевал Красса? – спрашивает он. – Это безумно сложная партия, ты права, у меня нет никакой уверенности, что я её выдержу. Уэнсдей усмехается и встаёт, забирая смартфон из его рук. – Уимс вообще разговаривала с тобой о твоём будущем? – интересуется она, проходя по залу к роялю. Кент слишком давно в балете и отмечает, чёрт их побрал, эти совершенные линии, это лёгкое движение, когда Аддамс скидывает с плеч палантин и скользит ладонью вдоль своего бедра — вроде бы случайно, но это вышибает почву из-под ног, заставляя следить только за её рукой. – В общих чертах, – пожимает плечами он, с усилием отрывая взгляд от бедра Аддамс. – Только обмолвилась, что после премьеры «Лебединого озера» она рассмотрит возможность перевода меня на постоянный контракт. Это одновременно и ложь, и правда, и Кенту интересно, насколько Уэнсдей в курсе всей ситуации. В АБТ сейчас критическая нехватка премьеров: Саймон Уандер дотанцовывает последние сезоны, как и Лукас Уокер. Ведущим премьером скоро окажется один Том Уайт, но его не хватит на все партии. Уимс выгодно оставить Кента Ривгрейва в постоянной труппе, но также выгодно сообщить ему об этом как можно позднее, а согласие Кента танцевать в Бостоне уже вбивает клин в её идеальный план. – Тогда вот что я тебе скажу, – Уэнсдей кладёт телефон рядом с док-станцией, возвращается к Кенту и садится на пол, смотря прямо на него. Под её тяжёлым взглядом бездонных глаз становится неуютно, но Кент пересиливает себя и выдерживает эту пытку. – Подготовь финальную вариацию Красса, адажио из второго акта, мы покажем Уимс, и после этого я лично приму решение. – И какое же это будет решение? – спрашивает Кент, наклоняясь к ней. Он прекрасно знает, что Уэнсдей Аддамс практически управляет всей балетной труппой. Что ни одно серьёзное кастинговое решение не принимается без её участия. Но настолько далеко простирается её власть? – Вена, – просто говорит Аддамс. Кент замирает на вдохе. Он отчётливо понимает, что своей партией Зигфрида в Нью-Йорке обязан именно Аддамс — тому, что они так хорошо станцеваливась в Чикаго. То партнёрство подарило ему партию мечты в АБТ и позволило вытянуть за собой сестру. Но Европа — это совершенно другой уровень. – Что с Веной? – против своего желания спрашивает Кент, боясь показать, насколько его заинтересовали её слова. Вена может послужить трамплином к желанным европейским сценам: Париж, Милан, Лондон. Уэнсдей перекатывается вперёд и поднимается на колени. – Подготовь эту партию к Рождеству, и я возьму тебя в Вену, – произносит она, кладя руки на его колени. – Мне уже отведена партия Маргариты Готье у Ноймайера, и я могу выбрать своего Армана. Из тебя получится прекрасный Арман. Она целует его. В этом поцелуе нет страсти — Уэнсдей движется расчётливо, контролируемо, скользит руками по его туловищу и смыкает замок на затылке. Кент сам не знает, что он хочет больше: оттолкнуть её или притянуть к себе. Только для того, чтобы показать: он в курсе её игры, он знает все эти законы, она не ошиблась, пригласив его в Нью-Йорк. – Но не вздумай меня разочаровать, – шепчет Уэнсдей, на миллиметры отстраняя своё лицо от его, и Кент чувствует, как её холодные пальцы когтями хищной птицы вонзаются ему в затылок. – Я вытащила тебя в Нью-Йорк, и я также легко могу вернуть тебя в Атланту, где ты не будешь танцевать ничего, кроме сольных вариаций. Ты хорош, – произносит она, выворачивая его голову так, что он вынужден смотреть прямо в её чёрные глаза. – И я поставила на тебя, когда рекомендовала в «Лебединое озеро». Докажи мне и себе, что ты можешь больше. Кент выдыхает. Мокрые волосы чёлки Уэнсдей колышутся от его дыхания, но балерина не шевелится, всё ещё железной хваткой удерживая его рядом с собой. Ему становится весело. Если Уимс и в самом деле собирается поставить в следующем сезоне «Спартак», то кандидатов на главные роли было немного. В этот балет требуются четыре исполнителя ультра-класса, и все с разными амплуа. Исполнитель партии Красса не может танцевать Спартака. Фригии никогда не стать Эгиной, как и наоборот. Раз уж Лукасу Уокеру отведена заглавная партия, то Красса может танцевать только Том Уайт — и в таком случае есть причина, почему Уэнсдей хочет танцевать с Кентом, а не со своим постоянным партнёром. – Кто будет моим репетитором? – спрашивает он, кладя ладонь на бедро Уэнсдей. Кент поднимает руку вверх и проводит над поясом её штанов, чувствуя жаркую влажность пропитанного потом репетиционного леотарда. – Из всей труппы только я и Уимс видели репетиции в Москве, и только я одна репетировала этот балет, – торжествующе улыбается Уэнсдей. Конечно, она торжествует. Она одержала победу: Кент ни за что не откажется от такого предложения, тем более если это обеспечит его сестре вторую из женских партий. Переезд Уэнсдей Аддамс в Европу является плохо скрываемой тайной, и после этого место ведущей прима-балерины на главной американской сцене останется вакантным. Бьянка Барклай ещё нескоро выйдет из декретного отпуска, если вообще выйдет; Джулия Стивенс и Мег Шнайдер и рядом не стояли с талантом Аддамс; а Хелен Королёва не может танцевать ни с кем, кроме Уайта. У Дивины есть все шансы. И если Кент откажется, или не оправдает возложенных на него надежд — ему можно будет забыть о Европе, а Дивине — о Нью-Йорке. – Когда начинаем? – усмехается он, вонзая пальцы под рёбра Аддамс. Но она, вопреки ожиданиям, даже не морщится от боли. Сверкнув глазами, она подаётся назад и легко встаёт на ноги. – Мы начали только что, – произносит она, и Кент улыбается ей в ответ.