8. No.19. Pas de six: Variation IV

Она забрасывает в рюкзак собачьи игрушки, надевает на пса мягкую кофту, чтобы он не замёрз на прохладном осеннем ветру, и выходит из дома. Идти до «Стейнвей» примерно полчаса, и это вполне сойдёт за дневную прогулку. По дороге её опять кто-то тормозит, просит автограф и сфотографироваться — но она принципиально отказывается от фото, хотя и пишет своё имя на очередном случайно подвернувшемся листе бумаги. Винсент Торп много раз предлагал ей охрану, но Уэнсдей отказывалась. К счастью, её популярности как международной балетной звезды ещё далеко до раскрученных телеактрис, поэтому даже если её кто-то узнаёт на улицах, ажиотажа всегда удаётся избежать, откупившись автографом и сухим однозначным отказом от просьбы сделать фото или записать видео. Но она прекрасно понимает, что всё это временно. В тот момент, как её отношения с Ксавье Торпом приобретут другой статус, она превратится из просто известной балерины фактически в дочь одного из богатейших людей мира, и тогда она никак не сможет отказаться от сопровождения. Ксавье никогда не выходит в город без охраны. С тех пор, как он вернулся в Нью-Йорк и поступил на службу в ООН, вся его свобода в цитадели свободы Америке ограничивается маршрутом от лифта до бронированной машины — и Уэнсдей понимает, что совсем скоро она окажется в таком же положении. Как только перестанет скрывать кольцо с огромным изумрудом под лифом своих леотардов или старомодных чёрных платьев. Она молча здоровается с персоналом высотки, проходит в лифт и снимает с Кикутиё его смешную шмотку и ошейник. Пёс ведёт себя странно: возбуждённо поскуливает, мотает хвостом, переступает лапами, нетерпеливо крутясь на одном месте. Видимо, предвкушает возвращение в огромные двухуровневые апартаменты, которые у него ассоциируются с любимым хозяином. Уэнсдей только посмеивается. Но на этаже, когда пёс рывком несётся в недра квартиры, она понимает, что его поведение было не просто привычкой. Внутри всё цепенеет. Если Ксавье вернулся раньше и не предупредил её — значит, что-то случилось. Они только вчера разговаривали, и он и словом не обмолвился, что собирается прилететь в Нью-Йорк... Уэнсдей не торопится — опускает рюкзак на пуфик в гардеробе, снимает и убирает в шкаф пальто, долго смотрит на своё отражение в зеркале, поправляя привычные косы — времени вполне хватило бы, чтобы Торп вышел встретить её. Но его почему-то нет. И это начинает беспокоить. – Ксавье? – зовёт она, проходя в огромную светлую квартиру. Торп обнаруживается в просторной кухне: стоит у кухонного островка и, закатав рукава, возится с чем-то в раковине. На фоне серого мрамора, белоснежных панелей кухонной мебели и светлого дерева пола мужчина в чёрных джинсах и чёрной же, идеально отглаженной рубашке смотрится грязным чужеродным пятном, как резкий мазок ребром угля по выбеленному холсту. Рядом с раковиной на столешнице выложены продукты: длинная светлая полоска копчёного угря, яйца, склянки с соевым соусом и приправами... Значит, понимает Уэнсдей, он приехал уже давно, раз успел заказать и получить продукты. Она точно знает, что ни угря, ни соевого соуса в их квартире не было. Ксавье очевидно пытается отвлечься. И то, что он не предупредил её о своём возвращении, заставляет воздух в грудной клетке сжаться ледяным спазмом. Он зол. Он явно очень зол. Внутренний голос прямо-таки вопит, чтобы она уходила, пока он не обратил на неё внимание, чтобы оставила его одного, не провоцировала, дала перекипеть, а уже потом начинать разговор. Но Уэнсдей слишком соскучилась, так что внутренний голос оказывается послан нахер, и она решительно подходит к мужчине со спины, просовывает руки ему под локти, обнимая за пояс, и игриво утыкается лицом между скрытых чёрным шёлком лопаток. С шумом втягивает воздух носом — от Ксавье пахнет холодом геля для душа и его привычным парфюмом с резким ароматом цедры и сандалового дерева. – Когда ты прилетел? – спрашивает она, зажмурившись, как ныряет в омут с головой. – Почему не позвонил? Я бы встретила тебя... Она чувствует, как от её голоса напрягается всё его тело. Ксавье сейчас — как одна туго сжатая пружина, как осколочная граната, достаточно одного только касания, чтобы чека слетела и осколками изрезало всё вокруг. – Сегодня утром, – сквозь зубы шипит он. – Хотел сделать тебе сюрприз. А сюрприз, блять, получил я! Пружина разжимается. Ксавье с силой швыряет сито в раковину, и вокруг разлетаются брызги воды вместе с жёсткими крупинками риса. Сбросив с себя её руки, он резко разворачивается, и Уэнсдей инстинктивно шарахается назад. Лицо Торпа перекошено плохо сдерживаемой яростью, светлые глаза почернели — но не от похоти, а от гнева. Всем своим видом он напоминает разъярённого хищника, готового броситься на угрожающего ему охотника. – Галпин, – выплёвывает он. – Серьёзно? Уэнсдей делает глубокий вдох и, вздёрнув подбородок, распрямляет плечи. Хорошо. С игрой в соскучившуюся девочку можно заканчивать. – Ты знаешь? – Ты забыла: я сам оплачиваю тебе ту квартиру, – с нескрываемой злостью произносит Ксавье, исподлобья глядя на неё совершенно безумным взглядом. – Я знаю всё, что там происходит. То, каким тоном это было произнесено, заставляет её попятиться. Уэнсдей неосознанно сглатывает, уже коря себя за то, что вообще начала всю эту игру в его отсутствие. Знает же, что он не терпит обмана и махинаций за своей спиной, ни от кого: ни от отца, ни от коллег, ни тем более от неё. Простить ей он готов многое, но только не тайны. Но упрямая гордость заставляет жёстко смотреть в его глаза, продолжая безжалостную партию: – Ты знаешь, почему я на это пошла. – Знаю, – кивает он, резким шагом сокращая расстояние между ними. – Но не думай, что это тебя оправдывает. Мокрая и холодная от ледяной воды рука упирается ей в шею прямо под подбородком и, запрокинув наверх голову, с силой толкает назад, впечатывая девушку в панорамное окно. Уэнсдей мерещится, что толстое стекло дрожит, и на миг ей кажется, что сейчас она сорвётся с запредельной высоты вниз, прямо на нью-йоркскую мостовую. Ксавье сжимает её челюсть и впивается в раскрывшиеся губы сухим, жестоким поцелуем, сразу проталкивая язык ей в рот. Вторая его рука взлетает к её животу, выдирает рубашку из пояса брюк и дёргает полы в сторону. Пуговицы звонким стуком сыпятся на деревянный пол, но она слишком поглощена ощущением горячих губ на своём лице, чтобы правильно оценивать происходящее. Мужчина наваливается на её обманчиво хрупкую фигурку всем весом, зажимая между стеклом и своим телом; пальцы пробираются ей под одежду и от неожиданного холода на своей разгорячённой коже она с писком дёргается, неосознанно сжимая зубы. Ксавье резко отстраняет своё лицо от её; на его верхней губе выступает капелька крови. Уэнсдей торжествующе улыбается. Медленно, словно не веря, Торп убирает руку с её живота, проводит ладонью по губам и с каким-то удивлением смотрит на кровавый развод на большом пальце. – Дрянь, – выплёвывает он и за шею отбрасывает её от себя, как будто она не мелочно укусила, а обжигала жаром расплавленного металла. Аддамс едва не падает, оступившись; приходится схватиться за одну из перекладин панорамных окон, чтобы не рухнуть на пол. Но тут же собирает своё размазанное одним его прикосновением самообладание и зло оборачивается. – Стоило позвонить, что ты прилетишь раньше, – выплёвывает она. Мгновение они ничего не говорят, схлестнувшись взглядами. Извиняться не будет ни один из них, оба это знают. Вся эта ненависть к взаимным обманам будет копиться достаточно долго, чтобы однажды рвануть взрывом водородной бомбы. Но не сейчас. Позже. На ходу скидывая с ног обувь, Уэнсдей размеренным шагом направляется на второй этаж, собираясь залезть в ванну и переодеться. Потом, может быть, они поговорят, если Ксавье к тому времени остынет и вернёт себе своё привычное хладнокровие. Пока у него тоже есть чем заняться — прибрать устроенный им бардак на кухне, покормить Кикутиё, приготовить ужин, в конце концов. За полчаса его мозги должны встать на место, и он будет готов её слушать. Нет, извиняться она не будет. В конце концов, он сам знал, что рано или поздно это произойдёт. Но поговорить надо. Уэнсдей проходит в огромный смежный со спальней гардероб, сбрасывая прямо на пол сегодняшнюю одежду и бельё, открывает дверь в просторную хозяйскую уборную и, бросив взгляд на огромную ванну у панорамного окна, несколько мгновений играет с мыслью наполнить её почти кипятком и просидеть в воде, пока та не начнёт остывать. Может, и Ксавье за это время успеет остыть. Нет, маловероятно. Ксавье идеально умеет держать себя в руках, хладнокровие у него такое, что хватит заморозить Бермудский треугольник, и эта вспышка гнева была не бессознательным взрывом эмоций, но чётко просчитанной провокацией. И, как любой великолепный дипломат, он сполна достиг желаемого. Уэнсдей прерывисто втягивает носом воздух, чувствуя внутри холод, одновременно от страха и ожидания. Включает воду в просторной душевой кабине и встаёт под обжигающе горячие струи. Стеклянная, без единого развода кабина моментально запотевает, скрывая за матовым паром комнату, и балерина внимательно прислушивается, не раздастся ли едва уловимый звук открывающейся двери, а следом — тихие, хищнические шаги одновременно с шорохом сбрасываемой одежды. Но шум воды ничего не прерывает, и ничего не мешает Уэнсдей принять душ, с наслаждением смывая накопившуюся за полный безделья день усталость. Мозг против воли переключается в рабочий режим: за эти дни она разобралась со всеми важными задачами, которые довлели над ней в ближайшее время, провела все съёмки и записала все интервью, какие хотела. Стоит позвонить Синклер и попросить, чтобы она финализировала соглашение с «Диором» и добыла-таки контракт с «Микимото», а потом ещё поторопить Оттингера с договором «Картье» на предмет неустоек — она бы не удивилась, если бы эти французы вписали аналогичный японскому запрет на сотрудничество с другими ювелирными домами, а за досрочное прекращение сотрудничества предусмотрены неприятные санкции. Конечно, Ксавье с лёгкостью оплатит все её неустойки и даже выкупит украшения, если ей придётся что-то возвращать... Но после новостей о Галпине Торп явно рассержен, и злить его ещё больше своей принципиальной псевдо-независимостью не хочется. Да, пожалуй, сегодня же свяжется с Оттингером, а потом уже поговорит с Ксавье. Приведя мысли в относительный порядок, она выключает воду, выходит из душа и, оставляя капли воды на мраморном полу, снимает с полки подогретые полотенца. Одним быстро промакивает волосы, скручивая высокий тюрбан на голове, вторым оборачивается вокруг туловища, подтыкая над грудью. Возвращается в гардеробную, натягивает по ещё мокрым ногам кружевные стринги, берёт из шкафа мягкий домашний костюм и проходит в спальню, на ходу разворачивая одежду. И понимает, что просчиталась. Ксавье не даст себе времени остыть. И не позволит ей сбежать. Трикотажный костюм вылетает из рук, когда её хватают за затылок и с размаху швыряют на кровать. Уэнсдей с обиженным взвизгом пружинисто падает в ворох постельного белья, но не успевает и повернуться. Ксавье с нечеловеческой скоростью оказывается над ней, коленями сводя её брыкающиеся ноги и усаживаясь на бёдра, пригвождая к мягкому одеялу. Сдирает с её головы полотенце, и волосы мокрыми змеями прилипают к обнажённым плечам и шее, вызывая озноб. – Пусти, да что ты...! – верещит она, но большая ладонь опускается ей на голову и впечатывает лицо в белоснежную ткань пододеяльника. Вторая ладонь срывает со спины большое полотенце, прикрывающее её тело; узел над грудью легко выскальзывает, и Ксавье отбрасывает пушистую ткань в сторону. Уэнсдей пищит, брыкается, извивается, пытаясь дотянуться до него ногтями, но Торп играюче перехватывает её руки и заламывает за спиной, блокируя любые попытки вырваться. Ей только и остаётся что беспомощно ёрзать под тяжёлым мужским телом, досадуя и злясь на саму себя. Конечно, она прекрасно понимает, что будет дальше. И понимание этого заставляет сжать ноги ещё сильнее, проклиная себя на чём свет стоит. Ксавье убирает руку с её головы, и она отрывает лицо от одеяла, делая жадный глоток воздуха. Как в тумане она слышит звон пряжки ремня и шорох трения кожи о джинсовую ткань, и бездумно пытается приподнять задницу не то в безнадёжной попытке оттолкнуть, не то в позорном стремлении ткнуться ещё плотнее. Под рёбрами простреливает ледяным голодным страхом, и Уэнсдей уничтоженно скулит. Но Ксавье не торопится. Не отпуская её рук, он возится с ремнём — а потом Уэнсдей чувствует, как запястья оплетает тонкая полоска мягкой плотной кожи. Затуманенный разум реагирует слишком медленно, и Ксавье хватает этого времени, чтобы затянуть импровизированные наручники и дёрнуть за свободный конец ремня, затягивая путы. – Какого хера, Торп?! – взвивается Уэнсдей, чувствуя, что он слезает с неё. – Ты забываешься, – рычит он и рывком тащит за ремень, разворачивая её лицом к себе. Только десятилетия нескончаемых балетных репетиций спасают её от вывиха суставов. Острые края ремня врезаются в кожу, и это ощущение ледяной волной мурашек проносится по всему организму. Свободной рукой Ксавье хватает её за шею под подбородком, вминает пальцы под углы нижней челюсти и волочит на себя, заставляя подняться и сесть на колени, так, что её лицо оказывается прямо напротив его пояса. Туго натянутая ткань боксёров под расстёгнутой ширинкой уже приспущенных джинсов не оставляет сомнений, чего он от неё хочет, но Ксавье переносит руку на её затылок и подталкивает вперёд. – Приступай, – в приказном тоне говорит он. Не подчиниться невозможно. Уэнсдей наклоняется, цепляет зубами резинку его нижнего белья и тянет вниз, освобождая налитый кровью член, который сразу упирается ей в лицо. Она разводит ноги, удобнее усаживаясь на кровати, и глубоко вдыхает, как перед броском в воду. – Открывай, блять, свой рот, – шипит Ксавье, с силой сжимая пальцы на затылке. Уэнсдей медленно раскрывает рот, похабным движением размазывает слюну по губам и, до рези высунув язык, широко облизывает снизу вдоль всей длины. Чуть приподнимается и обхватывает губами головку, с причмокиванием посасывая и специально задевая чувствительную кожу зубами. Наградой ей служит приглушенное шипение, вырвавшееся через стиснутые челюсти. Ксавье выпускает ремень и переносит обе руки ей на голову, стягивая чёрные волосы в два беспорядочных пучка. Уэнсдей дёргает запястьями, надеясь сбросить импровизированные наручники, но попытка оказывается тщетной. Торп явно не хотел, чтобы она могла поменять его правила. – Даааа... – хрипло шепчет он и до боли вминает пальцы над трапециевидной мышцей. – Вот так... Аддамс чуть наклоняет голову, вбирая его наполовину. Обводит упругую плоть языком, вдавливая в рисунок налитых кровью вен. Ксавье сдавленно хрипит, потом опять сжимает её череп, меняя угол наклона, и со всей силы резко толкается бёдрами вперёд, полностью проникая в её рот. Головка члена проскальзывает по задней стенке горла, а нос девушки упирается в светлые жёсткие волосы внизу живота. В уголках глаз собираются слёзы — не то от возбуждения, не то от неприятного ощущения рези в гортани, не то от обиды, что она сейчас — всего лишь безвольная игрушка в его руках, которую он в очередной раз может трахнуть так, как ему заблагорассудится. Уэнсдей отползает коленями на пару мизерных шагов назад и наклоняется в попытке выровнять собственную шею. Пытается сделать глотательное движение и зло думает, что лучше бы он перевернул её на спину. – Будешь давиться, пока я не решу, что с тебя хватит... – сквозь шум в ушах слышит она похожий на рык голос над собой, и может ответить только плачущим всхлипом, чувствуя, как горячая плоть мягко царапает стенки горла. Уэнсдей замирает так, давясь и часто-часто моргая. Из-за перекрытых дыхательных путей и раздражённой глотки по щекам текут слёзы, лицо покрывается испариной, уголки губ начинает щипать от растяжения, обильная слюна стекает по подбородку. Она прижимает язык книзу и пытается расслабить стенки горла, хочет сглотнуть и давится. – Блять, Уэнс... – сквозь зубы шипит Ксавье. Скосив взгляд наверх, она видит, как он закатывает глаза и в наслаждении запрокидывает голову, упиваясь горячей теснотой её рта. Длинные пальцы мужчины продолжают удерживать её вплотную прижатой к себе, и она может только беспомощно дёргать плечами, издавая неслышные задыхающиеся звуки. И когда перед глазами уже начинает темнеть от недостатка кислорода, он наконец разрешает ей отстраниться и сделать вдох. Уэнсдей шумно глотает воздух и тут же рвано кашляет. Горло саднит, как будто по нему провели наждачкой, щёки и скулы начинают неметь от напряжения, лицо становится липким от слёз, пота и вытекающей слюны. Она позволяет себе какую-то долю секунды на передышку и тут же вновь наклоняется вперёд, возвращая рот на его член. Больше не берёт на всю глубину, но до боли втягивает щёки, создавая вакуум, облизывает языком снизу, чувствуя кисловатый вкус предэякулята, и с готовностью принимается двигаться в спокойном, расслабленном темпе, чередуя глубокие погружения с толканием за щёку и мягким посасыванием головки. Ксавье заметно расслабляется: его пальцы оставляют её затылок и перемещаются выше на голову, но уже не впиваются до синяков, а лишь направляют. Он тоже движется ей навстречу, плавно, лениво, явно наслаждаясь процессом. Смена ритма возвращает Торпу здравомыслие. Он опускает голову, ловя её затуманенный взгляд, и с неуместной нежностью убирает с её лица налипшие на лоб мокрые волосы. – Вот к чему эти игры?... – произносит он с безумной плотоядной улыбкой. – Мы же с тобой договорились... Она вновь вбирает его полностью, избавляя себя от необходимости отвечать. Между бёдер ощутимо тянет, и Уэнсдей вновь проклинает Ксавье, теперь уже потому, что он, связав ей руки за спиной, лишил возможности прикоснуться к себе самой. Она как можно шире разводит ноги, прижимаясь промежностью к скомканному одеялу, и принимается тереться, как последняя течная сука. Этого до смешного мало, но не в её положении сейчас чего-то требовать, когда её руки связаны за спиной, а рот заткнут горячим пульсирующим членом. Уэнсдей отстраняется, вытирает стекающую из угла губ слюну о собственное плечо и жалким измученным взглядом смотрит наверх, пытаясь поймать его потемневшие глаза. Она ёрзает по одеялу и, сделав ещё один вдох, тянется за продолжением, понимая, что чем быстрее он кончит, тем раньше развяжет ей руки. И Ксавье улавливает её мысли. Продолжительная прелюдия, очевидно, надоела и ему, поэтому он впивает пальцы в её череп и толкает на себя. – Не затягивай, – шипит он. Уэнсдей широко раскрывает рот, расслабляет мышцы горла и позволяет вогнать в себя член до самого конца. Вжимается нижней частью тела в кровать, насколько это позволяет неудобная поза, и полностью отдаётся в его власть, позволяя ему трахать её рот и горло так, как ему это нравится, гонясь за своим собственным наслаждением, не удостаивая себя заботами о её удобстве и удовлетворении. На подбородке опять собирается слюна, по щекам текут слёзы, Уэнсдей задыхается, но у неё и мысли нет защёлкать пальцами, показывая, что с неё достаточно, она больше не может. Нет, наоборот, ей хочется больше, хочется, чтобы это наконец закончилось и продолжилось дальше. – Охереть, как же хорошо... – мрачно шепчет Ксавье. Он зажимает её голову в ладонях с такой силой, что, кажется, хочет раздавить, и принимается рвано, беспорядочно и грубо вбиваться, с каждым ударом проникая до конца, до синяков на горле. Он не церемонится — берёт, не спрашивая, что она может ему предложить, не заботясь о её ощущениях и комфорте. Грязно ругается сквозь плотно стиснутые зубы, наклоняется вперёд, каким-то непостижимым образом проникая ещё глубже, убирает одну руку с её головы и, не сдерживаясь, от души бьёт раскрытой ладонью по едва прикрытой чёрным кружевом заднице. Боль от удара обидой простреливает вдоль позвоночника, вызывая неконтролируемое желание сжать челюсти — чтобы неповадно было. Уэнсдей с силой вжимается промежностью в одеяло, неловко елозит, пытаясь вдавить в себя хотя бы складку мягкой ткани, и едва не плачет от невозможности успокоить кусачий зуд между ног. Торпу сейчас и дела нет до её удовлетворения. Судя по тому, как бесконтрольно, как жёстко и грубо он продолжает трахать её голову, ему сейчас вообще ни до чего нет дела. Начнись сейчас где-нибудь в мире ядерный конфликт — он и то не остановится, лишь попросит подождать, пока он не освободится. Уэнсдей слишком хорошо его знает и понимает, что он уже близко. И правда: Ксавье делает ещё несколько толчков и наконец изливается прямо в неё. Горячая кисловатая сперма орошает рот, попадает на губы и щёку, и Уэнсдей облизывается, сглатывая всё до последней капли. – Блять, ты пиздецки прекрасна... – произносит Ксавье, пока Уэнсдей, тяжело дыша и влажно всхлипывая носом, пытается откашляться. Пальцами он собирает остатки спермы с её лица и толкает фаланги ей в рот. Уэнсдей покорно до унижения обволакивает его руку языком, вылизывая начисто, и с причмокиванием сглатывает, плотно сомкнув губы у костяшек. Ксавье зачарованно наблюдает за ней, ни на миг не отрывая плотоядно-восхищённого взгляда от её глаз. Не вытаскивая средний и указательный пальцы из её рта, он до боли сжимает ей челюсть между большим и безымянным, из-за чего её вспухшие губы собираются в некрасивую складку. Торп заставляет её запрокинуть голову и, наклонившись, всматривается в её перекошенное лицо безумным взглядом абсолютно чёрных глаз. – Кто бы знал, на что способен твой блядский рот... – шепчет он, перемещая руку ей под подбородок и касаясь своими губами её. В поцелуе нет нежности — они голодно вгрызаются друг в друга, зубами, языками, до боли, пожирая, упиваясь. Уэнсдей может только послушно запрокинуть голову, позволяя ему делать с ней всё что заблагорассудится. Вся её свобода действий ограничена жалким ёрзаньем по одеялу в попытках прижаться к какой-нибудь складке в безнадёжной попытке получить хоть крупицу облегчения. Торпу мало нанесённого ей унижения — он хочет полностью насладиться обладаемой властью, что может грубо иметь женщину, которой восхищается и обожает весь Нью-Йорк, что утончённый идеальный образ для миллионов зрителей — всего-лишь средство для получения удовольствия для него, какая-то вещь, не имеющая права на собственные желания и мнения, недостойная даже того, чтобы уравнять её с собой, сняв собственную одежду. От этой мысли становится ещё обиднее, и Уэнсдей пытается развести руки, надеясь, что ремень ослаб. Ксавье замечает — конечно, он замечает, что его игрушка вновь обрела гордость и сознание. Усмехается в поцелуй, а потом поддевает пальцами кольцо ремня между её запястий, ослабляя. Уэнсдей чувствует, как спадает ремень с рук, поднимается на колени, заставляя Ксавье распрямиться, и тут же переносит ладони на его грудь, принимаясь спешно расстёгивать пуговицы чёрной рубашки. – Не говори, что тебе было этого достаточно, – осипшим голосом шепчет она между поцелуями. Ксавье отстраняется, и на его лице расползается кривая кровожадная усмешка. – А тебе, можно подумать, было? – усмехается он. Ремень с металлическим клацаньем пряжки падает на пол где-то у кровати. Руки Ксавье вновь опускаются на её плечи и ощутимо надавливают, заставляя вновь сползти вниз. – Ты же знаешь, что нет, – произносит Уэнсдей, разделываясь с последней пуговицей. Пока Ксавье избавляется от рубашки, она стягивает его джинсы вниз и вновь переносит внимание на член, опавший, но всё ещё упругий. Аддамс подаётся вперёд, широко проводит языком вдоль всей длины, и сжимает рукой набухающую мошонку. Ксавье гортанно стонет, запуская пальцы в её всё ещё мокрые волосы, и, подняв лицо, Уэнсдей видит, как он в экстазе запрокинул голову назад. – А тебе всё мало... – шепчет он. Она вновь сосредотачивается на его половом органе, преследуя уже сугубо эгоистичные цели. Прекрасно ведь знает, что одного раза для Ксавье мало. Облизывает поперёк, сжимает губами головку, царапая нежную кожу зубами, и с удовольствием замечает, как он вновь твердеет буквально у неё на глазах. Переносит руки на его бёдра, скользит дальше, впиваясь короткими ногтями в упругую мужскую задницу, и провокационно толкает на себя, заставляя опять войти полностью. – Не смей, блять... – шипит Торп, резко отстраняясь. Уэнсдей послушно отклоняется назад, упираясь одной рукой в кровать за своей спиной, а пальцами второй стирая слюну под призывно открытым ртом. Её бёдра всё ещё похабно разведены в стороны, и на ластовице белья уже отчётливо видно её состояние. Ксавье хватает одного мимолётного взгляда на всю её почти обнажённую фигуру, чтобы затвердеть окончательно. Он дёргает ногами, сбрасывая джинсы на пол, и упирается коленом между её бёдер, нависая над ней. – Похотливая дрянь, – не то ругает, не то восхищается он и, опустив руку на её плечо, толкает Уэнсдей спиной на одеяло. – Что, перед Галпином ты так же раскладывалась? Она упирается ступнями в край кровати, подтягивается чуть выше и подбирает ноги, стягивая с себя в высшей степени неуместные на ней сейчас трусики. Батманом откидывает кружевное бельё куда-то в сторону и опускает пальцы на изнывающую промежность, принимаясь ласкать себя. – Ты всерьёз сейчас хочешь узнать о Галпине? – сквозь зубы выплёвывает она, прекрасно зная, что отсутствие однозначного ответа взъярит его ещё больше. – Сейчас я, блять, хочу вытрахать тебя так, чтобы ты забыла обо всём, кроме моего имени, – ведётся на провокацию Ксавье, тяжёлой тенью склоняясь над ней. – Хочу, блять, чтобы ты скулила и теряла сознание... – Ты самоуверен. – А тебе просто нравится ощущать себя дорогой шлюхой. Он распрямляется, опускает ладонь на её грудь и с силой сдавливает, вминая девушку в кровать. Второй рукой отбрасывает её ладонь с набухшего клитора и тут же, не давая ей времени на подготовку, до костяшек вгоняет два пальца в истекающее лоно. Уэнсдей ловит асфиксию прямо посреди вдоха. Ощущение проникновения только лишь пальцев запускает цепную реакцию по всему организму, и она в спазме подаётся вверх, отрывая лопатки от одеяла и упираясь только локтями. Сквозь всполохи в глазах видит над собой жестокую кривую ухмылку и заходится протяжным скулежом, когда Ксавье принимается жёстко трахать её рукой. Этого не хватает, чтобы словить оргазм, и Уэнсдей позорно сама насаживается вперёд, елозя лопатками по одеялу. Грязные влажные звуки становятся настолько громкими, что напрочь заглушают её жалкий скулёж, который и вовсе прерывается, когда Ксавье опускает вторую руку ей на горло и сжимает. От осознания собственной никчёмности Уэнсдей кончает, как последняя проститутка, голодно сжимаясь вокруг его пальцев и вгрызаясь ногтями в руку на своём горле. Голова тяжелеет от недостатка кислорода и нарушенного кровоснабжения, в ушах звенит, тело становится вялым, как будто заполненное горячим воском. Как в тумане она чувствует, что Ксавье отпускает её, и сипло втягивает воздух контуженным горлом. Широкая ладонь с нажимом проводит по грудине, мнёт и комкает грудь, до синяков впивается под рёбрами, словно желает переломать крылья нарисованному аисту. Вторую руку Торп всё также продолжает удерживать в её пульсирующем лоне. Что не мешает ему резко наклониться и с силой втянуть губами её сосок. Уэнсдей всхлипывает, с готовностью подставляясь под его рот, но эта прекрасная пытка заканчивается почти мгновенно. Сжав зубы на скукожившейся бусинке соска, Ксавье отстраняется и одновременно вытаскивает из неё пальцы. Ощущение пустоты внутри рывком выдёргивает в реальность, и Аддамс с трудом размыкает веки, упираясь взглядом в абсолютно почерневшую радужку глаз напротив. Торп изуверски медлительно поднимает блестящую от её смазки руку к своему лицу, плашмя проводит языком по ладони и втягивает пальцы в рот, собирая остатки влаги с таким извращённым кайфом, словно это самый мозгоубийственный наркотик. Водит пальцами взад-вперёд, обхватывая губами у третьей фаланги, и всё это не сводя с её лица абсолютно поехавшего голодного взгляда. Наконец он с причмокиванием выпускает пальцы изо рта и склоняет голову к плечу, усмехаясь. Ксавье сейчас — просто олицетворение грязи и разврата, и при взгляде на его красивое лицо, прикрытое упавшими вперёд взмокшими волосами, Уэнсдей чувствует, как внизу живота опять начинает ныть до безжалостной рези. Ей ахерительно мало. Она хочет его в себе. Ксавье вскидывает голову, и она понимает, что промямлила это вслух. Лицо Торпа искажает очередная хищническая усмешка, и он переступает на одеяле между призывно распахнутых женских ног. Кладёт руки ей на колени, аккуратно надавливает, заставляя раскрыться ещё шире. Скользит горячими ладонями вверх, просовывает их под прохладные ягодицы и подталкивает выше по кровати, а потом звонко шлёпает сразу с двух сторон по задним сторонам бёдер. – Ты смотри, опять какая мокрая, – издевается он, рукой собирая поток влаги, хлынувший из неё от одного только его голоса. – Всегда голодная, всегда готовая для меня... Уэнсдей скребёт по кровати, пытаясь подползли ближе к нему. Тянется вниз, пытаясь поймать и направить внутрь, и обиженно хнычет, когда Ксавье перехватывает её руки и вжимает в одеяло у неё над головой, с лёгкостью стягивая оба её тонких запястья своей огромной ладонью. Другой рукой обхватывает себя у основания и несколько раз проводит членом по горячим складкам раскрасневшейся плоти, собирая влагу. Необходимости в этом нет никакой — она вымокла настолько, что прозрачные соки стекают вниз, впитываясь в белоснежное постельное бельё. Но от одного только касания Уэнсдей дёргается, как при ударе током, а внутри всё предвкушающе пульсирует вокруг пустоты. – Не затягивай, – бросает она его же слова, впиваясь в него немигающим взглядом. – О, поверь, я не намерен торопиться, – беспощадно усмехается Ксавье. – Я буду тянуть так долго, что ты будешь умолять меня трахнуть тебя, а потом будешь умолять остановиться... Он распрямляется, откровенно издеваясь. Выпускает её руки, продолжает мять плоскую грудь и медленно обводит головкой члена вход, касаясь практически невесомо. Уэнсдей бесстыдно хнычет, забыв всю свою гордость, и с позором тянется вниз, но он вновь перехватывает её запястье мокрой в её соках ладонью и припечатывает к одеялу. – Нет уж, твои правила тут не действуют, – тяжело произносит он, нависая над ней. От него веет тьмой, силой и властью, и Уэнсдей прибегает к последнему своему оружию: дёргается вверх, отрывая плечи от одеяла, и мажет в неловком поцелуе по его губам. И бездарно проигрывает. Ксавье отстраняется, криво хмыкает и подаётся вперёд, издевательски проникая в неё на каких-то полдюйма. Этого достаточно, чтобы её выгнуло на кровати в постыдном порыве принять как можно больше и прижаться как можно ближе. Глаза закатываются, Уэнсдей свистяще втягивает воздух, дёргается навстречу... И замирает. Ксавье не двигается и, открыв глаза, она натыкается на одержимый взгляд абсолютно почерневших глаз. – Что... – слова даются с трудом. – Почему ты остановился? Ксавье опять усмехается, качнув головой. – Я жду, Уэнс. – Чего...? – Ты знаешь, чего. Блять. Нет. Вот мало ему было унизить её, до боли трахнув в глотку и кончив в рот, как дорогой проститутке, а потом доведя до абсолютно невменяемого состояния буквально парой движений пальцев — он хочет добить её оскорблением, что она будет умолять... – Нет. – Твой выбор, Уэнс, – хмыкает он, отстраняясь назад. – Мы оба сегодня уже кончили. Писк, который она издаёт, когда головка члена выскальзывает из её промежности, сравним с ультразвуком. Ей хочется рыдать от обиды, унижения и разочарования, но больше всего — от осознания, что она в очередной раз позволяет ему использовать её просто как приятную тёплую дырку для изысканной для него и уничижительной для неё дрочки, а сама остаётся практически ни с чем, просто раскуроченным месивом на кровати. – Чёрт с тобой... – едва не плачет она, отворачивая голову, потому что не сможет смотреть на его торжествующую улыбку, когда произнесёт следующие слова. – Да. Трахни меня. Ты же знаешь... Ксавье коротко хохочет: – Хорошая девочка. Вновь переносит руку на свой член, направляет себя и неспешно, растягивая удовольствие, медленно скользит внутрь. Матерятся оба: она по-французски, он — на непонятной смеси немецкого, японского и, кажется, английские слова в этом тоже всё-таки были. Уэнсдей замирает, кайфуя с ощущения заполненности, и длинно выдыхает, готовясь к продолжению. Дыхание немного выравнивается, застилающая глаза злость спадает, и она думает, что эта игра пока не закончена. Но одного ощущения его члена в себе всё равно мало. Она переносит руку на клитор, но не успевает сделать и пары поглаживаний, как её пальцы вновь отрывают от нуждающейся плоти и железно удерживают в воздухе. – Нет, Уэнс, – раздаётся голос Торпа. – Теперь ты кончишь только от моего члена. И только тогда, когда я тебе это позволю. Во имя пресвятого блядства... Это уже даже не угроза, и не обещание, это просто банальная констатация факта. – Я ведь тебе отомщу... – бессвязно шепчет она. – Буду с нетерпением ждать, – отзывается Ксавье. Подаётся назад, делает круговое движение бёдрами и тут же вбивается вновь, до конца. Уэнсдей настолько мокрая, что простейшее движение отзывается влажным хлюпающим звуком, бьющим по барабанным перепонкам, и, проклятие, от этого она намокает ещё больше. – Да ты прям вся истекаешь... – не может удержаться от комментария Ксавье. Вот же... Уэнсдей вновь готова проклясть его остатками рассудка, что позорно отступают под размеренными глубокими толчками. Холодную голову Ксавье Торпа мог отрубить разве что сдобренный ударной порцией дряни и алкоголя оргазм, но сейчас он точно не в том состоянии. Аддамс жалобно хнычет, извиваясь на одеяле оторванным хвостом ящерицы, отдавая себя всю, до последней клеточки тела. Эйфорично мотает головой, мнёт кулаками одеяло, скулит и ноет. Не выдерживает, раскидывает ноги почти в шпагат, выгибает спину и подаётся ему навстречу, исступлённо насаживаясь с такой силой, что лобковые кости ударяются друг о друга с влажным чавкающим звуком. – Мне, видимо, придётся постараться в одиночку, да? – хмыкает Ксавье, с откровенным наслаждением наблюдая за её мучениями. Тяжёлая рука вновь ложится на её грудь, комкает и сминает. Пропускает сосок между пальцев, чтобы в следующее мгновение вцепиться подушечками, выкрутить и оттянуть. Уэнсдей стонет, отрывая лопатки от кровати, и задыхается, чувствуя накатывающий оргазм. Ксавье хватает её ладонь, переносит на другую грудь и заставляет сжать пальцы. Уэнсдей опять выгибает позвоночник, толкаясь уже в собственную руку, и чувствует, как внизу всё стягивается, а широко разведённые ноги начинают дрожать. И Ксавье тоже это замечает. Выскальзывает полностью, хватает её ногу и забрасывает себе на плечо, а потом вжимает пальцы в её талию и легко, как тряпичную куклу, переворачивает на бок. – Ксавье... – хнычет она. – Ещё... – Так просто ты не отделаешься, – грозит он. Подтягивает её вторую ногу под себя, переступает коленями на одеяле, устраивая по обе стороны от её бедра, и вновь вбивается, сразу резко и глубоко, так, что мокрая кожа звонко шлёпает. На боку ощущается иначе, хотя не сказать, что по-новому. Но желанная разрядка вновь отступает, и Уэнсдей расстроенно скулит, кольцом выгибая позвоночник. Ксавье с силой проводит по её выступающим рёбрам, вжимает длинные пальцы в упругий подрагивающий пресс, тянет вверх по грудине, проводит вдоль сонной артерии и надавливает, пережимая. – Что я тебе обещал? – рычит он. Переносит пальцы под её подбородок, до боли вжимает под челюстные кости и как на крюке тянет вверх, скручивая Аддамс искалеченной конструкцией. Не будь у неё двадцати с лишним лет балетной подготовки — переломал бы к чёртовой матери. Уэнсдей чувствует себя перебитой фигуркой оригами, и только и может что стонать в ответ на каждое его движение, по-глупому раскрыв рот. Хватается за вздёрнутую ногу, в изуродованном экарте прижимая её к корпусу, и только и может что терпеть его издевательства. – Умничка, – усмехается Ксавье. Сам перекручивается спиралью и засовывает ей три пальца между зубов, сразу глубоко, до костяшек. Уэнсдей охает от неожиданности, рот мгновенно наполняется слюной и она инстинктивно сглатывает, вжимая щёки в его фаланги. Взгляд Торпа, и без того раскалённый до черноты, окончательно сатанеет. – Обожаю твой рот, – шепчет он. Выдёргивает руку, наклоняется и кусает в губы. Вторую ладонь вновь устраивает на шее, так, что трахея упирается в мягкую перепонку между большим и указательным пальцами, и надавливает, заставляя открыться. Уэнсдей охает, хватается за его локоть, дёргается от очередного толчка внизу и чувствует, как его язык проникает в её рот. Голодно, настойчиво, расталкивая зубы, отпихивая её собственный. Вылизывает изнутри, касается нёба, пересчитывает зубы, перекрывает кислород. Она с предвкушением сжимает челюсти. Ксавье мычит, почувствовав её зубы, и тут же отталкивает её от себя. Аддамс падает на одеяло в очередном ударе и торжествующе улыбается — значит, не всё ещё проиграно, какие-то крупицы власти у неё остались. Торп переносит мокрую от её слюны руку вниз, туда, где они беспорядочно вбирают и забирают друг друга, и собственнически проводит вдоль, собирая горячую бархатистую влагу. – А это тебе за зубы... – шипит он. Проталкивает руку ниже, размазывая её собственную смазку, раздвигает ягодицы. Надавливает подушечкой среднего пальца на тугие мышцы ануса и, не дав ей времени подготовиться и расслабиться, сразу просовывает внутрь на фалангу. Задницу обдаёт высокой короткой болью. Уэнсдей верещит, дёргается, пытаясь соскользнуть, но он железно удерживает её на месте, принимаясь равномерно водить рукой. Она запоздало понимает, что сам он двигаться перестал — замер на месте, удерживая член в горячем истекающем лоне. Только медленно водит внутри неё средним пальцем, остальными разминая мышцы вокруг — и требуется совсем немного времени, чтобы она расслабилась, привыкая. Ожог стихает, и тогда Ксавье добавляет к среднему пальцу безымянный, одновременно возобновляя движения бёдрами. И вместе с этим начинает вновь накатывать отступившее уже удовольствие. Уэнсдей извивается на кровати, тяжело дышит и принимается подаваться ему навстречу, насаживаясь на член и пальцы, чувствуя, что уже совсем скоро. – Хочешь, Уэнс? – раздаётся совсем рядом с ухом свистящий шёпот. Пальцы в её заднице изгибаются, растягивая и готовя. – Хочешь же, я знаю. Тебе надо только попросить. Она несколько раз по-детски всхлипывает, пересиливая желание сжаться в позу эмбриона, и бессознательно хнычет: – Хочу... Пожалуйста... Пожалуйста-пожалуйстапожалуйста...! Торп размашисто вбивается в неё бёдрами, делает несколько фрикций и с последней пропихивает в её задницу третий палец. Надавливает на себя сквозь горячую тонкую перегородку, и Уэнсдей теряет контроль над собой. Её разрывает к чёртовой матери, в голове мутнеет, воздух превращается в токсичный яд, и она орёт, сжимаясь и пульсируя всем телом. Ноги становятся ватными, руки слабеют и волна отчаянного наслаждения захлёстывает её с головой, тягучим горячим приливом смывая из реальности. Оргазм размазывает её до состояния беспорядочного грязного пятна. Требуется не меньше минуты, чтобы вновь научиться дышать, и Уэнсдей с протяжным стоном втягивает в лёгкие воздух, приходя в себя. Едва работающее сознание отмечает, что в ней до сих пор находится горячий твёрдый член, а в заднице — жёсткие пальцы, и она неловко переворачивается на живот, распластываясь на кровати. И только природное упрямство заставляет её вильнуть задом и съёрничать: – И это всё, что ты сейчас можешь? Ксавье смеётся. Звук дробью вместе с его пальцами проходит по спине и сжимает затылок. Горячий хриплый шёпот звучит прямо над ухом: – Ты такая смешная, Уэнсдей... Кончила, как при смерти, и ещё что-то возмущаешься... Ей бы удивиться, откуда у него силы, когда он только что выдрал её с с обеих сторон, но мысли отказываются складываться в полноценные рассуждения. Она как-то отвлечённо чувствует, как Торп выходит из неё, вытягивает пальцы из её заднего прохода и диагональю проводит по спине, от плеча до ягодицы. – Сама ведь попросила... – хмыкает он. Подхватывает под живот, заставляя встать на дрожащие колени, хватает за колтун мокрых волос и дёргает наверх, принуждая опереться на руки. – Всё-то тебе мало, – издевательски шепчет он. – Знаю, чего ты хочешь, но, прости, придётся довольствоваться тем, что есть. По ягодице вновь приходится удар — сильный, жаркий, без толики самоконтроля и сдерживания. Уэнсдей взвизгивает, но следующий удар, уже с другой стороны, сносит со стоическим молчанием. – Пригласим, да? – похабно предлагает Ксавье, свободной рукой обхватывая сзади её горячую пульсирующую промежность. – Обязательно. Но потом мне придётся его убить. Она не понимает, что срывает ей крышу больше: удары или угрозы, которые, как она знает, вполне могут оказаться реальными. Ксавье с детства был одержим властью — и, получив единоличную власть над ней, он не стеснялся демонстрировать и распространять её на тех, кто смел только посмотреть в её сторону. – Раскрывайся, – приказывает он, коленом отпихивая её бедро в сторону. Аддамс послушно расставляет ноги и опирается на локти. Сил дерзить и глумится нет, она может только прогнуться в спине и развратно выпятить зад. – Моя маленькая анальная шлюшка, – мрачно усмехается Ксавье. Поза совершенно идиотская, хотя она любит сзади. Откровенный недостаток — не видно, что он делает. Но догадаться несложно: одной рукой зачерпывает её выделения, чтобы размазать по своему члену, второй раздвигает ей ягодицы. Из неё и так столько уже натекло, что в дополнительной смазке нет никакой необходимости. А потом он вонзает пальцы ей в копчик, удерживая на месте, и толкается в задницу. Уэнсдей охает только от проникновения головки. Скованные оргазменным спазмом мышцы плотные и тугие настолько, что Ксавье трудно — она понимает это по тому, как до новых синяков вцепились ей в бёдра и поясницу его пальцы. Слышит гортанный рык из-за стиснутых зубов и с лёгкостью представляет его лицо, искореженное звериным оскалом, с закатившимися глазами и с пульсирующей венкой на взмокшем виске. – Да расслабься ты, а! Сильный удар раскрытой ладонью приходится на ягодицу, и Уэнсдей стонет, чувствуя, как намокает ещё сильнее, до такой степени, что горячая скользкая влага течёт по бёдрам. Над своим телом она не имеет власти уже очень давно — чувствует себя выброшенной на берег медузой, плавящейся на солнце: каждая клеточка тела горит ожогом, руки и ноги превращаются в мягкую желеобразную субстанцию, кости крошатся. Она устало опускается грудью и лицом на ворох одеяла и кошкой прогибается в спине, вытягивая руки вперёд. – Какая же ты тугая... – сипит Ксавье. – Вот так... Он разводит её ягодицы в стороны и, крепко удерживая, продолжает втискиваться дальше. Уэнсдей не в силах даже податься ему навстречу, только и может что позорно хныкать от беспомощности. Если бы он не держал её, она бы рухнула мокрым мешком соломы. – Да что с тобой не так, а? – не выдерживает Ксавье и, видимо, устав от сопротивления, мощным рывком толкается вперёд, грубо погружаясь до конца. Позорные хнычущие стоны из её рта сменяются протяжным воем, она натурально орёт, чувствуя, как неприятное, похожее на боль ощущение внутренней разорванности сменяется невыносимым наслаждением. По ушам режет какой-то непонятный высокий скулёж, и лишь спустя несколько секунд она понимает, что источником этого постыдного звука является она сама. Какие-то секунды — минуты? десятки минут? — они не шевелятся, привыкая. Уэнсдей пытается выровнять дыхание, но воздуха всё равно критически не хватает, и она дышит быстро, часто и неглубоко, хрипя растраханной и пережатой глоткой. Изо рта на постельное бельё стекает слюна, мокрые волосы окончательно спутались, упали на лицо и перекрыли взгляд... во имя пресвятого блядства, она сейчас — одно простое бесформенное месиво, куча из неработающих мышц, перемолотых костей и обжигающе голодного нетерпения. Аддамс сжимает пальцами края подушки, дрожащими локтями упирается в кровать под грудью и пытается собрать все силы, чтобы перекатить задницей, требуя продолжения. То, что с ней мог сделать, и делал, Торп, не сравниться ни с какой сверхсложной партией, никакие восемьдесят шесть фуэте, отбитые на репетиции, не доведут её до такого состояния. Ксавье подаётся назад и тут же вперёд, вновь вгоняя себя до основания, так, что его бёдра со звонким влажным шлепком ударяются о её зад. Делает ещё пару плавных протяжных толчков — и тоже срывается, принимаясь хаотично и неконтролируемо вколачиваться в неё, с каждым движением насаживая её на себя ещё плотнее. Уэнсдей ездит чувствительной грудью по одеялу, хныча от нетерпения, потом пропихивает одну руку под себя и принимается комкать и пощипывать собственные соски, до крови кусая губы. – Я хочу... чтобы ты... кончила, блять... вот так... – не то требует, не то приказывает Ксавье. Он переносит ладонь с её талии на клитор и сразу с силой вдавливает до лобковых костей. Уэнсдей визжит, вновь напрягаясь всем телом. И в который раз за этот день проклинает Торпа, когда он второй рукой проникает ей под подбородок, обхватывает большой ладонью шею, упирая большой и указательный пальцы в уголки челюсти, и тянет наверх, заставляя оторваться от одеяла и практически сесть ему на колени, пока он продолжает лихорадочно вбиваться в неё сзади, буквально насаживая её на себя. Одна рука продолжает мучить её клитор, вторая вдавливается в горло, вновь перекрывая дыхание. Уэнсдей в его руках — хорошо знакомая игрушка, поломанная кукла с лопнувшим заводом и выбитыми шарнирами. Только хрипит, дёргается, теряет сознание и ждёт-ждёт-ждёт. Желанный оргазм простреливает резко, вырывая позвоночник и электрическим разрядом парализуя всё тело. Она хватается за локоть Ксавье на своей груди и в беспамятстве опрокидывает голову ему на плечо. Чернота под плёнкой век полыхает пожарищем, внутренности сковывает огненным тысячеградусным холодом и она сжимается вокруг пульсирующего члена смертельными тисками, обмякая. Торп ругается сквозь зубы и убирает руку с её шеи. Уэнсдей жадно глотает воздух и вновь падает грудью на одеяло, превращаясь в живой труп. – Умница, – усмехается Ксавье, склоняясь над её спиной. Невесомо целует мокрую лопатку и издевательски спрашивает, обдавая горячим дыханием ухо: – куда ты хочешь, чтобы я кончил? Тебе в зад или опять в твой блядский рот? Во имя преисподней, да что он говорит, что спрашивает? Она не может ни то что двигаться — даже дышать сил не хватает. И он всерьёз ждёт от неё, что она сейчас развернётся, встанет на колени и по-шлюшьи распахнёт рот, давая ему ещё раз кончить ей в горло и на лицо? Он сильно переоценивает её возможности... Уэнсдей скуляще хнычет и дёргает задницей, натянутой на его член, надеясь, что это сойдёт за ответ. Ксавье мрачно усмехается, рвано толкается ещё несколько раз и тоже кончает, жаром изливаясь внутрь. Измождённо падает ей на спину и тяжело дышит сквозь плотно сжатые зубы. – Бляяяяяять... – тянет он, с трудом отжимаясь на локте и отползая на бок. Член выходит из неё с громким влажным чавком. Торп скользит рукой вдоль её позвоночника, проталкивается между размякших ягодиц и всовывает пальцы во всё ещё пульсирующий анус, водя по кругу и собирая собственную сперму. Укладывается на плечо, свободной рукой ловит её подбородок и сжимает челюсть, заставляя разомкнуть рот. У Уэнсдей нет сил даже возмутиться, когда он впихивает испачканные пальцы ей между зубов и вжимает в язык, заставляя облизать и проглотить. – Когда в следующий раз задумаешь вывести меня из себя, помни, что нам уже не по двадцать лет, – с трудом произносит он, откидываясь на спину и накрывая глаза предплечьем. Сил спорить с ним нет. Уэнсдей валяется на кровати, ощущая, как из неё вытекает его эякулят, и чувствует долгожданные спокойствие и усталость. Между ног ощущается грязно, прохладно и липко. Потом с трудом подтягивается ближе к мужчине, утыкается носом в мягкую выемку под ключицей с едва сошедшим синяком и жадно вдыхает, втягивая в себя такой характерный его запах: пота, мускуса, секса, табака, цитруса и сандала. Проходит несколько минут, прежде чем Ксавье приходит в себя и, повернувшись, начинает шарить по тумбочке. Видимо, не находит нужное и опять укладывается на кровать. – Сигарет нет, – разочарованно заявляет он. Уэнсдей фыркает: – У нас запрет на курение в этой спальне. – Ты сейчас не в том состоянии, чтобы возмущаться, – усмехается Торп. Судя по тому, как быстро к нему возвращается его циничная рассудительность, регулярные двенадцатичасовые физические нагрузки переносит именно он, а не она со своими бесконечными классами, тренировками и репетициями. – А ты не в том, чтобы идти вниз за сигаретами, – бурчит она, хотя и признаёт его правоту. Хорошо, если завтра она встать с кровати сможет. О том, чтобы пойти на класс или хотя бы устроить самостоятельный экзерсис дома, не может быть и речи: она рухнет после первого же релеве, на радость Ривгрейв и Королёвой. – Надо идти гулять с Кикутиё, – произносит Ксавье, растягиваясь на кровати. Сбитое в жгут, мокрое одеяло врезается ему в поясницу, но он, кажется, этого не замечает, раскидывая руки вдоль подушек. Уэнсдей укладывает голову ему на плечо и смотрит в потолок. – Сам иди, – едва шевелит языком она, поворачиваясь и складываясь в позу эмбриона, подтягивая колени к груди и устраивая руку на груди Ксавье. – У меня сил нет даже с кровати подняться, не то что на улицу выйти. Ксавье неслышно хохочет — Уэнсдей улавливает его смех по дёргающейся грудной клетке. А в следующее мгновение он перехватывает её за затылок и тянет на себя, распластывая по собственному телу — такому же горячему, разомлевшему, ленному, вот и надо только — укрыться одеялом и забыться сладким сном хотя бы на пятнадцать минут. – Ты же готовить не умеешь, – произносит Ксавье. – Не умею, – подтверждает Уэнсдей. – Так что иди гуляй с собакой. А я приготовлю ужин. Аддамс сладко потягивается, утыкаясь носом в худощавую грудину куда-то над соском. Просовывает ладони под его туловище и царапает ногтями по и без того располосованному позвоночнику. Ксавье коротко шипит сквозь зубы, и она не может сдержать усмешки. – Давай... потом? – просит она, чувствуя, как закрываются глаза. – Мы были на улице буквально час назад, он сделал все дела. Давай мы сходим с ним после ужина? Как же не хочется подниматься! Вот бы остаться так как минимум до утра, прижавшись к любимому телу и закрывшись от всего мира в их пузыре, где есть только они вдвоём и нелепое существо на четырёх лапах, что каждую ночь запрыгивает к ним в ноги, заскучав в своём углу. – Ты сама сказала — мы, – усмехается Ксавье, быстро целуя её в покрытый испариной лоб. – Отдыхай. Я разбужу тебя, когда будет готов ужин. Уэнсдей тянется за ним, когда он выпутывается из её объятий и садится на кровати. Ксавье легко проводит пальцами вдоль её бока, от плеча до колена, потом расстроенно цокает, отметив состояние одеяла. Подхватывает огромную подушку и с размаху плюхает её на девичье тело. Уэнсдей перехватывает её руками, прижимает к груди и зарывается носом в плотный шёлк, отбрасывая к чертям все мысли. Ей сейчас не нужно ничего, кроме Ксавье с его нездоровым обожанием. Торп уходит в сторону гардероба и ванной, и через несколько мгновений Уэнсдей сквозь приятную усталость слышит шум воды. В просторной спальне становится тихо и сумеречно, за огромными панорамным окнами на Нью-Йорк наползает вечернее небо, и далеко внизу начинают зажигаться городские огни. Сухой кондиционированный воздух шестьдесят третьего этажа ласкает кожу, высушивает пот, и Уэнсдей ёжится, неожиданно чувствуя прохладу. Но потянутся за одеялом не хватает сил, поэтому она только перекатывается под подушку и прикрывает глаза. Торп возвращается в спальню через несколько минут, проходит к кровати и осторожно садится на краю, словно не хочет её разбудить. Отворачивает угол подушки, скрывающий её лицо, и усмехается. – Пойдём, – тихо говорит он, заправляя ей за ухо прядь всё ещё мокрых, хотя теперь уже от пота, чёрных волос. – Я наполнил тебе ванну. Мысль о том, чтобы погрузиться в горячую воду, выглядит слишком привлекательно, и Уэнсдей выныривает из-под накатывающей волны сонливости. Всё тело тяжёлое, вялое, приятно ноет, в горле першит, между ногами ощущается тёплый дискомфорт, задница отзывается приятной болью в ответ на каждое движение. Собирать себя слишком лениво, и Уэнсдей тянет руки к мужчине. Торп всё угадывает без слов. Пружинисто встаёт и легко подхватывает её в воздух, устраивая её голову на своём плече. Уэнсдей утыкается носом в мужскую шею и с шумом втягивает носом влажный аромат его кожи, а потом размыкает челюсти и широко кусает в мягкое место на стыке шеи и ключицы. Ксавье вздрагивает. – Прекращай, а? – тихо говорит он, как маленькому ребёнку. – Я устал. Уэсндей виновато вздыхает, быстро целует место укуса и опять опускает голову на его плечо. Он в несколько шагов пересекает огромную гардеробную, в ванной комнате проходит к стеклянной стене с видом на высотки Мидтауна и ждёт, пока девушка соскользнет с его рук в огромный, наполненный горячей водой зеркальный чан. Уэнсдей уже ждёт, что он заберётся в ванну вместе с ней, но Ксавье лишь бросает на кресло в углу огромное полотенце и отходит в душевую кабину, оставив дверцу открытой. В помещении сумеречно — Торп не озаботился включить люстры, и свет проникает сюда только от далёких огней города внизу и отражается от начинающего темнеть неба. Уэнсдей откидывает голову назад в прозрачную воду, смачивая волосы, и принимается рассматривать жизнь по ту сторону толстого оконного стекла, чувствуя, как горячая вода очищает и успокаивает её искалеченное тело. Шум воды из душевой убаюкивает, и приходится тщательно следить за дыханием, чтобы не уснуть прямо в воде. – Думаю, мне пора познакомиться с Тайлером, – резко выдёргивает её из полусоного состояния голос Ксавье. – Премьера всё ближе. Как-будто в ванную с горячей водой высыпали несколько вёдер крупного льда. – Думаешь, уже пора? – спрашивает в ответ она, подтягивая колени к груди и обнимая их руками. Сидеть в горячей ванне приятно, но сейчас ей хочется оказаться рядом с Ксавье, согреться в его объятиях и по-детски спрятаться ото всех проблем за его худой спиной. – Ты сама сказала, что у вас вот-вот начнутся прогоны на сцене. Финишная прямая, Уэнс. Больше времени не будет. Она вынуждена признать, что он прав. Проклятие. Да ошибался ли Торп хоть раз за всё время их долгой совместной жизни?! – Я возвращаюсь к репетициям послезавтра, – соглашается она. – Я сделала рентген, у меня всего лишь синяк, ничего серьёзного. Петрополус перестраховался. – Он всё ещё помнит случай с Барклай, – отзывается Ксавье. Шум воды в душе становится громче; очевидно, он включил верхнюю лейку. – Как ты по ощущениям, нормально? – Я прекрасно умею падать и тем более умею работать с синяками, – фыркает Аддамс, под водой касаясь татуировки аиста на боку. Рёбра ещё ноют, но она не может понять, боль ли это от недавнего синяка после падения, или от захвата рук Ксавье сегодня. – Я и так пропустила слишком долго. Она проводит рукой по животу, опускает пальцы ниже и просовывает между ног, стирая со своей кожи остатки собственной влаги и вытекшей из неё спермы. Не может удержаться и дотрагивается до клитора, легко поглаживая. Едва заметное касание мягкой тёплой волной прокатывается до низа живота и затихает, как-будто довольно заурчал усмирённый монстр. Шум воды в душевой кабине стихает, и через секунду Ксавье выходит, зачёсывая руками назад мокрые волосы. Нимало не смущаясь своей наготы, он пересекает просторное помещение и снимает с полки полотенце. – А тебе не надо в офис? – спрашивает Уэнсдей, следя за ним жадным взглядом. – Я сейчас работаю по токийскому времени, подключусь к ним из дома, – равнодушно пожимает плечами Торп. Он оборачивает полотенце вокруг бёдер, подходит к ванне и опускается на одно колено, упираясь рукой в противоположный бортик и нависая над девушкой. Уэнсдей наблюдает, как по его шее стекают капли воды, и прикладывает все усилия, чтобы не податься вперёд и не слизнуть их. – Тогда, может быть, съездишь со мной в театр? – хитро предлагает она. Её миниатюрная ладонь ложится на его запястье и ведёт вверх, повторяя очертания широкой монохромной татуировки, покрывающей всё его предплечье. Строгий дресс-код ООН поощрял рисунки на собственной коже не больше, чем традиционный балет, но классические рубашки великолепно скрывали все те изысканные изображения, что Торп нанёс на свои руки и плечи. – Не самая плохая идея, – кровожадно усмехается мужчина. – Заодно проведаю Ласлоу. От него давно ничего не было слышно, и меня это беспокоит. Уэнсдей хмурится. Неожиданно ей становится холодно, и она прячет руку в тёплую воду. – Думаешь, он что-то задумал? – Мы прекрасно знаем, что он задумал, – качает головой Ксавье. – Не волнуйся, – он указательным пальцем поддевает её подбородок и заставляет поднять лицо. – Мы с этим разберёмся. – Вот поэтому я и хочу, чтобы ты поехал со мной в театр, – произносит Уэнсдей, утопая в его глазах. – Все адажио исполнены, пора заканчивать антракт и переходить к коде и апофеозу.