Замешательство

7 декабря 1988 года

Ленинакан, Армянская ССР

      Большая красивая кукла смотрела из угла на Ниночку голубыми глазами с пластмассовыми ресницами. Куклу звали Гая. И вовсе не потому, что Ниночка не умела выговаривать букву «л». Наоборот, в свои пять лет она, в отличие от многих детей у них в садике, говорила очень даже хорошо, ясно, самые трудные буквы и слоги так и плясали у нее на зубах и языке. Особенно гордилась она тем, что умела без запинки выговорить «Ленинакан» — такое красивое название, и Ленин в начале.       Нет, кукла стала Гаей в честь мамы Гаянэ. Та была совсем большой, а Гая — маленькой, потому и звалась так. Хотя на маму кукла была ни чуточки не похожа. Мама была высокой и крупной, со жгучими смоляными кудрями. А Гая — вся тощая, бледная и белобрысая, ну прямо как сама Ниночка. Но называть куклу Нинкой было как-то слишком банально.       Эту куклу привез Ниночке дядя Витя, папин товарищ, из далекой страны Германии. Во всем большом Советском Союзе, как он сам сказал, таких вообще не было. Кукла была жутко дорогой и потому в садик Ниночка ее боялась носить. Даже играла с ней редко, чаще просто любовалась.       Вот и сейчас Ниночка с дивана смотрела на Гаю, на ее светлые кудряшки, на платьице с кружевным передничком, прямо как у настоящей германки. День был в самом разгаре, но у Ниночки с утра болело горло, поэтому мама разрешила ей не идти в садик. Чем она была даже довольна: все равно детишки в ее группе были почти все скучные, читать никто из них не умел. Все только бегали, шумели, играли в разные игры, а Ниночке так нравилось сесть где-нибудь в углу и почитать нет, не сказки или буквари, а например, атлас народов СССР. Глядя на нее, воспитательницы с нянечками только языками прицокивали от удивления.       Сегодня с утра Ниночка дочитала «Двух капитанов» и теперь скучала. Дядя из телевизора на тумбочке что-то уныло бубнил, поэтому Ниночка уже не смотрела в его сторону, только на Гаю. Впрочем, и это ей быстро надоело.       Тогда она, подтащив к окну стул, вскарабкалась на него и стала смотреть на улицу. Микрорайон, в который они совсем недавно переехали, был новым. И большим. Ниночке так нравились высокие и красивые кирпичные дома. А старые особняки, как например, на длинной и нарядной улице Абовяна, не нравились. От них так и тянуло стариной, сыростью и плесенью.       По тротуару прямо напротив окна промаршировал отряд пионеров, нестройно вытягивавший песню под стук барабана. Красные галстуки весело подпрыгивали в такт шагам. Ниночке всегда нравилось смотреть на пионеров. Она даже любила представлять, как через пять лет и сама вот так же будет вышагивать по улице. И чтобы на кудрях обязательно красовалась пилотка — так красиво! Ниночке вдруг страшно захотелось иметь пилотку прямо сейчас. Конечно, настоящую пионерскую ей вряд ли кто купит, а вот что насчет маленькой, кукольной? Было бы так здорово примерить ее на Гаю!       Шум пионеров стих в конце улицы, и Ниночка услышала голос мамы Гаянэ. Та выколачивала ковер на балконе справа и попутно переговаривалась с тетей Татевик с четвертого этажа. — Кони ерб га чашелу? — спрашивала тетя Татевик громким писклявым голосом, разносившемся на половину улицы. — Ев ов гити нран, — отвечала мама в перерывах между ударами выбивалкой. — Гутсэ асор инхарапес га. Советская армия нман бан.       Ниночка гордилась тем, что уже понимала армянский почти так же хорошо, как и русский. И потому в садике могла спокойно беседовать как с румяной светловолосой Машей, так и с курчавым смуглым Ованесом. — Эс инчи хамар эм, — продолжала меж тем тетя Татевик. — Андрей ко мишт хертапахе, дук мишт збахватс ек тан шурж кам гнатс ек шука. А Ниночка анындат инк нуруин. — О, на айнкан анкахе! — воскликнула мама со смехом. — Будильник инк арт нуруин, макрум э атамнери, комната карги берел. Хима соворум каша йепел.       Ниночка так и зарделась. Кажется, мама хвалила ее. Она вспомнила, как однажды в садике рассказала нянечке о том, что всегда встает и ложится в одно и то же время, помогает маме готовить, стирать и убирать. На что нянечка только покачала головой: «Да уж, вот вам и семья офицера. Совсем ребенка не жалеют». И Ниночка обиделась. Ведь какая в сущности разница — офицер или нет твой папа! Главное — порядок во всем. Вот у тети Татевик в квартире никакого порядка не было. С балкона все время пахло нечистотами и табаком, а тараканы от нее разводились по всему подъезду. Маша и Ованес из садика тоже почему-то не любили порядок, все время разбрасывали игрушки и не собирали их. Порой Ниночка только вздыхала, глядя вокруг.       В конце переулка, вильнув хвостом, пронеслась машина — черная «генеральская» «волга». А вслед за тем с другой стороны раздался знакомый звук чеканных шагов. Ниночка повернулась туда, внутренне ликуя. Папа Андрей шел от автобусной остановки, звездочки блестели у него на погонах, а фуражка на русых волосах была лихо заломлена. — О, Андрей, привет! — крикнула сверху тетя Татевик. — Ну, как служба? Что про Афган слышно, скоро наших выведут? — Добрый день, Татевик Геворговна, все хорошо! — зычно крикнул в ответ папа. — А про Афган не у меня, у Горбачева надо спрашивать. — И добавил уже тише: — Войт каутта корвиаси торьюаксеси карпасиа, ванха юоруакка.       Фразу на финском Ниночка не очень поняла, разобрала лишь что-то про уши и мух. Папин язык она знала еще очень плохо, но уже в красках представляла себе великолепную северную страну, ее леса, озера и заснеженные равнины. Мечтала когда-нибудь поехать туда и увидеть все воочию. Или хотя бы просто в Карелию, на настоящую Финляндию, как говорил папа, денег у них не хватит. — Иди давай скорее, сейчас суп поставлю греть! — крикнула папе мама, встряхивая ковер в последний раз и затаскивая его на балкон. — Есть идти скорее, тарищ жена! — шутливо козырнув, ответил папа и, в несколько быстрых и длинных шагов преодолев расстояние до подъезда, скрылся внутри. Ниночка спрыгнула со стула и побежала к двери, намереваясь первой встретить папу на пороге. Телевизор продолжал что-то скучно вещать из угла, Ниночка расслышала лишь: «…визит генерального… Штаты Америки…»       Длинная позолоченная стрелка на больших старинных часах переползла с цифры восемь на следующее деление. А вслед за этим мир вокруг резко дрогнул. Правая нога Ниночки так и замерла в воздухе, не опустившись на пол.       Жалобно зазвенела посуда в мамином серванте, замерцал и потух телевизор. Запрокинув голову, Ниночка увидела, как по белому потолку ползет страшная черная трещина, все сильнее расширяясь и становясь похожей на паутину.       Закричав от страха, Ниночка бросилась под кровать. А в следующую секунду огромный кусок потолка рухнул сверху, засыпав все вокруг побелкой. Сразу стало темно и страшно. Ниночка принялась кричать и плакать, но мама почему-то не спешила бежать к ней.       И вдруг все как-то резко стихло. Лишь часы как ни в чем не бывало принялись отстукивать полдень. Ниночка осторожно вылезла из-под кровати. В воздухе волнами стояла черная колючая пыль, забивавшаяся в глаза, ноздри и уши. Кукла Гая валялась на полу, придавленная стулом.       Бой часов смолк и почти сразу же Ниночка услышала другой звук — тревожный, жуткий вой сирен за окном. Она принялась звать на помощь, но никто так и не прибежал к ней. Бросилась было к выходу из комнаты, но его загораживала упавшая этажерка. Рассыпавшиеся по полу тома Экзюпери, Дюма и Жюля Верна белели в сумраке раскрытыми страницами.       В отчаянии Ниночка бросилась к кукле Гае, вытащила ее из-под стула. Обняла крепко-крепко и присела с ней в углу, прямо на пол. «Бороться и искать, найти и не сдаваться», — едва слышно шептала она Гае, вспоминая только что прочитанную книжку, а слезы так сами собой и текли из ее глаз. Бороться… искать… не сдаваться… не сдаваться… бороться…       Но время шло. Все выли снаружи сирены, слышались крики взрослых и иногда — тяжелый рокот, от которого стены вокруг начинали мелко дрожать. Ниночка же все боролась про себя, хотя и сама не понимала, за что и как именно. Ни мама, ни папа, ни кто-либо еще к ней не приходили.       И тогда, вспомнив про маму, Ниночка начала шептать непривычные, тяжелые слова. Довольно часто она слышала, как мама молилась у себя в спальне. Папа, будучи коммунистом, такое не одобрял, но маму было никак не переубедить. «Хайр мэр, вор хэркинс ес, сурп ехици анун ко, екесце аркаютюн ко, ехицин камк ко…»       Она не дошла еще до середины молитвы, как сверху послышался шорох. Через разбитую раму окна полез кто-то большой, ловкий и пахнущий дымом и пылью. Папа?.. Господь услышал Ниночкину молитву, папа здесь!..       Темная крупная фигура осторожно ступила на пол с подоконника, разогнулась. Луч солнца, пробившись сквозь пылевую завесу, осветил его лицо. Нет, это был не папа, какой-то совсем чужой дядя, да и форма на нем была странная, не военная, но и не похожая на милицейскую. Пожарник, что ли?       «Так выходит, никакого боженьки и в самом деле нет? — поняла внезапно Ниночка. — И моя молитва, значит, до него не дошла? Просто этот дядя услышал мой голос и залез в окно? Зачем залез, что вообще случилось?» — Ну привет, красавица, — заговорил тем временем, заметив Ниночку, дядя. Голос его оказался хриплым, басовитым. — Тебя как звать? — Ни… Ни-ина, — всхлипнула Ниночка. Она внезапно поняла, почему так легко могла выговорить название своего города — потому что в его середине попросту стояло ее имя! А она-то, нашла себе предмет для гордости, ишь ты! — А меня — дядя Коля Суворов, — продолжил меж тем пожарник. — Был такой великий полководец Суворов, знаешь его? Ниночка лишь помотала головой. Говорить не могла — слезы горечи так и душили ее. — Ну вот что, Ниночка, пойдем-ка отсюда, — заговорил вдруг дядя Коля Суворов, протянув к девочке большие, словно лопаты, ладони, все выпачканные в саже. — Давай ко мне на руки, не бойся. — А как же мама, папа? — осторожно спросила Ниночка, сильнее прижимая к себе Гаю. — А где они? — приподнял бровь дядя Коля. — Мама — на кухне, а папа только в подъезд зашел… — пролепетала Ниночка, чувствуя, что тут что-то не так. И верно — лицо дяди Коли резко посмурнело. — Давай-ка и правда отсюда отчаливать как можно скорее, — заговорил он как-то подавленно, с тревогой. — Тут находиться опасно. А мама с папой… потом нас догонят.       И он, будто бы не приемля никаких возражений, протянул руки, взял Ниночку вместе с куклой Гаей и зашагал к окну. Быстро пролез через раму и ловко, но в то же время осторожно, хватаясь только одной рукой, стал спускаться по пожарной лестнице вниз.       И тут Ниночка все поняла. И то, что маму, вечно молившуюся глупому выдуманному богу, этот самый бог так и не спас. И что папа, старший лейтенант, такой умный и отважный, вернувшийся из Афганистана без единой царапины, теперь уже ниоткуда и никуда не вернется…       Слезы так и хлынули из Ниночки потоком. Полились по щекам прямо на куртку дяде Коле. Тот принялся гладить девочку по спинке, приговаривая: «Ну не горюй, Ниночка, не грусти так…» Он тем временем уже спустился по лестнице и, огибая груды щебня на тротуаре, направился к машине «скорой помощи» неподалеку. В глазах у Ниночки все дрожало и расплывалось от слез, она почти ничего не видела вокруг. Лишь когда дядя Коля опустил ее на землю, понемногу пришла в себя. Разжав руки, Ниночка поставила куклу Гаю рядом с собой, но та отчего-то не захотела стоять. Покачнувшись, упала лицом вниз и ее голова, соскочив с шеи, откатилась в сторону. Должна быть, кукла поломалась еще во время толчков. А быть может, позже, когда на нее упал стул. — Ох ты ж!.. — всплеснул руками дядя Коля. Нагнулся, поднял куклу и двумя быстрыми движениями прикрутил ей голову на место.       Ниночка посмотрела на Гаю и внезапно поняла, что больше ни разу в жизни не прикоснется к ней. Кукла ведь потеряла голову, так что по человеческим меркам считай что погибла. А это создание перед ней была совсем не Гая, а кто-то чужой. Или даже скорее просто труп, криво сшитый нитками. Дядя Коля протянул куклу Ниночке, но та лишь замотала головой и отвернулась. — Не хочешь? — спросил дядя Коля и тяжело вздохнул. — Ладно, отдам тогда моей дочке. Она, правда, уже в первый класс пошла, но может быть, возьмет. Штука-то дорогая.       Он замолчал, глядя куда-то вдаль. Слезы Ниночки на лице понемногу высыхали. Оседала вокруг пыль, и в лучах заходящего солнца стала видна родная Ниночкина улица, которую теперь было не узнать. Дома на ней либо стояли скособочась, либо осели глубоко в землю, на месте некоторых вообще были только груды обломков. Вокруг стоял шум, по-прежнему выли сирены, толпились врачи, милиционеры, пожарники, военные и обычные люди. А в пыли под ногами Ниночки валялось некогда выглядевшее гордо, а теперь порванное и запачканное красное полотнище флага…

***

      Осиротевшую после землетрясения девочку забрала к себе в Карелию бабушка. Наконец-то Ниночка увидела воочию легендарные северные края, хоть теперь они не вызвали у нее восторга. Через три года она пошла в школу, а вот пионеркой уже так и не стала. Времена теперь были совсем другие.       В двенадцать лет Нина приехала в Ярославль, в гости к спасателю дяде Коле, вытащившему ее тогда из полуразрушенного дома. И познакомилась с его семьей. Сам дядя Коля оказался уже вовсе не тем добрым и приветливым человеком, спасшим ее в Ленинакане. Теперь он часто пил, постоянно ругал Ельцина и новую Россию, а на Нину смотрел угрюмо, исподлобья, будто бы совсем ее не помнил. Его жена тетя Наташа была худой и сухой словно вобла, вечно дерганой женщиной, смотревшей на людей вокруг как на предметы, невидящим взглядом. Лишь с Катей, той самой дочкой, которой досталась кукла Гая, Нине удалось подружиться. Вместе они играли в приставку «денди» и просто гуляли во дворе, где Катя тайком от родителей выкуривала сигареты.       Брат же Кати Дима понравился Нине еще меньше родителей. Он почти все время молчал, а на Нину смотрел каким-то странно пристальным взглядом, чуть выкатив глаза. Когда же девочки звали его поиграть с ними, он только отворачивался, бурчал себе под нос что-то невнятное и поскорее уходил. «Наверное, уже взрослый и не хочет водиться с девчонками, только и всего», — думала тогда Нина.       После этого девочки еще несколько раз писали друг другу письма и созванивались по телефону. Впрочем, близкой подругой Нина Катю не считала. У нее в Хелюле были свои друзья, свой круг общения. Дружба же с Катей была для нее скорее дежурной.       Все изменилось в первый год нового тысячелетия, когда Нина поступила в университет. Тогда бабушка упросила поселить ее в одной комнате общежития с Катей, уже учившейся на пятом курсе. Целый год девушки делили друг с другом быт, а Катя вводила Нину во все премудрости общажной жизни. После чего их дороги снова разошлись.       Во второй раз Нина побывала у Суворовых в две тысячи пятом. Тогда дядя Коля был мрачнее тучи и все время сидел на балконе, выкуривая одну сигарету за другой. Как шепотом по секрету сообщила Нине Катя, у него обнаружился рак поджелудочной железы. Остальные члены семьи были настолько же угрюмы, желанием болтать с гостьей явно не горели, и Нина довольно быстро покинула Ярославль. В две тысячи шестом дядя Коля скончался. Сильно горевавшая тетя Наташа пережила его всего на полгода. А еще через четыре года Катя поехала в Индию и там исчезла.

***

      Сразу после отъезда Нади в Индию Нина не могла найти себе места от волнения. Металась по московской квартире из угла в угол и мысли одна страшнее другой все никак не покидали ее голову. А вдруг Катя уже?.. А вдруг Надя тоже?.. А вдруг Сингалор?.. А вдруг?..       Паника плотно укоренилась внутри Нины, а рыдания то и дело подступали к ее горлу. Но после Надиного отъезда она твердо решила, что не прольет ни единой слезинки до выяснения судьбы Кати. Что бы ни случилось.       Чтобы успокоиться, она каждый час проверяла страницу Нади во «Вконтакте» — пока что, тьфу-тьфу, та довольно часто бывала онлайн. Но в случае опасности она должна была отправить Нине сообщение с кодовой фразой: «Змея заползла в дом». «Только бы успела при этом достать телефон, только бы успела нажать кнопку…» — метались в голове Нины тревожные мысли, и она неимоверным усилием загоняла их куда-то на задворки сознания.       Под вечер, когда Нина заканчивала фенечку, из ноутбука на столе прозвучал сигнал вызова «Скайпа». В окне рядом с подозрительно знакомой аватаркой значился ник «bumblebee81». Недоумевая, Нина нажала «ответить с видео». Тут же на нее с экрана уставилось слегка надменным взглядом холеное женское лицо.       Евгения Шмелева, звезда независимой прессы. Хотя она училась на питерском журфаке всего на два курса старше Нины, та почему-то ни разу не пересекалась с ней в универе. В жизни же известная независимая стерва выглядела точно так же, как на кадрах телехроники. Даже уютный домашний халат и красивые бежевые обои ее комнаты не смягчали впечатления. — Добрый вечер, Нина, — сдвинув брови, заговорила Шмелева тем же снисходительным тоном, что и в своих репортажах. — Простите, а как это вообще понимать? — П-понимать ч-что? — опешила Нина, часто заморгав. — Наша общая знакомая Ира Обухова сегодня рассказала мне о вашей авантюре. — Шмелева скривила угол рта. — О том, что Надя отправилась одна в Индию. Мне интересно, чем она вообще думала? И чем вы думали, если знали об этом и так просто ее отпустили? — Поймите, я ни в коем случае не хотела ее отпускать! — горячо заговорила Нина, чувствуя, как слезы сами собой подкатываются к ее глазам. — Наоборот, я всеми силами уговаривала ее не ехать! Но ее было не убедить! Посудите сами, что мы вообще можем сделать в такой ситуации? Официально нам ничем не помогают, а ведь Катя действительно пропала, ее зачем-то подменяет другая девушка, и этот Сингалор тут явно не остался в стороне! Мы должны были хоть как-то выяснить… — Ну хорошо, я понимаю, — внезапно смягчилась Евгения и лицо ее стало на удивление добродушным. — Вам надо было все-таки сразу рассказать все мне, а не бросаться вот так в омут с головой. Поверьте, у меня большой опыт в таких делах. Короче говоря, Нина, завтра я прилетаю в Москву. Скиньте мне ваш адрес и будем вместе думать, что делать дальше. У меня, кстати, есть для вас кое-какие новости, но сейчас не стоит об этом, обсудим завтра при личной встрече.       «Пожалуй, все не так уж и плохо», — успокоилась Нина, завершив вызов и отправив Евгении в личном сообщении свой адрес. По крайней мере, когда ей еще вот так просто удастся пообщаться с телезвездой и живой легендой журналистских расследований?       Уже собираясь спать, Нина напоследок просмотрела в интернете ленту новостей. Взгляд ее невольно зацепился за один заголовок криминальной хроники. А вслед за тем сердце так и подпрыгнуло в груди.

***

      На следующее утро Шмелева уже стояла на пороге Надиной квартиры. Вблизи она оказалась довольно рослой, под метр восемьдесят. Взгляд невысокой, едва достигшей метра шестидесяти Нины все время упирался известной журналистке в ключицы.       Одетая в белоснежный брючный костюм и источавшая запах дорогого парфюма, Шмелева прошла в комнату, даже на сняв ботильоны на высоком квадратном каблуке. Невольно сломленная подобной демонстрацией превосходства, Нина даже не решилась сделать Евгении замечание. «Ничего, наверное это у нее просто по привычке», — постаралась успокоить себя она, зная, что Шмелева много времени проводила за границей, где не принято было разуваться в домах.       Отказавшись от чашки чая или кофе, Евгения села в кресло, вальяжно развалившись. У Нины мелькнула было мысль, что известная расследовательница сейчас забросит обе ноги на журнальный столик, как в типичном американском фильме, но к счастью, Евгения ограничилась лишь закидыванием одной ноги на другую.       Сама же Нина сбегала на кухню к кофемашине. Из-за недосыпа, вызванного волнением перед встречей со Шмелевой и вчерашней ужасной новостью, глаза у нее так и слипались. И вскоре, прихлебывая из Надиной термокружки бодрящую сладковатую арабику, она слушала невероятный во всех смыслах рассказ Шмелевой.       Оказывается, пару дней назад ей написала в «Фейсбуке» давняя знакомая, работавшая в полиции Белфаста. Ее дед, сражавшийся в Европе во время Второй мировой, оставил в своем дневнике записи о неком служившем в СС индусе. Звали его Сингалором и он по приказу немцев лично расстреливал безоружных гражданских. — Ого, ничего себе! — так и выпучила на это глаза Нина, не донеся кружку до губ. — Так значит, это тот самый Сингалор и есть! У нас появились против него улики! — Понимаете, Нина… — скривившись, будто бы от чего-то кислого, заговорила Шмелева. — Можно на «ты», — внезапно осмелев, пискнула Нина. — Я ведь… я даже моложе вас. — Хорошо. Тогда меня можешь звать просто Женька. — И внезапно она с каким-то даже озорством подмигнула, полностью разрушив этим образ ледяной стервы. — Понимаешь, Нина, все не так просто. Дневник-то мы обнародуем, а Сингалор скажет: ничего не знаю, меня там тогда не было, это был мой однофамилец или вообще не Сингалор, а Бангалор, тот солдат просто неправильно расслышал! А так, конечно, многое сходится. Согласно официальной биографии Сингалор воевал в Тунисе, попал в плен… Легион «Азад Хинд», слышала про такой? Его набрали немцы из пленных индусов, скармливая им сказки о выходе их страны из-под власти британской короны в случае победы Рейха. В общем, что-то навроде бандеровцев. После получения Индией независимости многих из этого легиона стали на родине чествовать как героев. Но Сингалор, похоже, успел довольно сильно замараться, раз скрыл ото всех свой коллаборационизм. Короче, Нина, одних записей британского офицера, к тому же давно покойного, недостаточно для такого серьезного дела. Да и Сингалор этот, судя по всему, довольно крепкий орешек. Я, правда, таких, как он, уже раскалывала, но теперь, кажется, игра с его стороны идет по-крупному. — Она коротко вздохнула. — К тому же он большой друг российских властей и имеет еще множество иных связей, так что наше расследование будут активно тормозить… Кстати, а как там у Нади дела в Индии? Удалось ей что-нибудь нарыть? — Пока что ничего, — ответила Нина, делая большой глоток кофе. — Но я кое-что узнала вчера, может быть, ты уже слышала?..       Из криминальной хроники стало известно о гибели ресторанного менеджера Елены Гудверг. Ее тело было найдено на парковке возле собственного автомобиля. При себе у нее обнаружились фальшивый паспорт и билет на самолет до Тель-Авива, при этом деньги и украшения убийца не взял, поэтому ограбление как мотив исключалось. Причиной смерти эксперты называли удар каким-то тяжелым предметом в лицо, в результате чего носовая кость ушла глубоко в мозг. На записях с камер парковки была видна только фигура высокого человека в кофте с капюшоном, быстрым шагом уходившего прочь. — Хм, интересно… — протянула Женька, читая эту новость с экрана своего айфона последней модели. — Выходит, Сингалор начал избавляться от свидетелей? Что и говорить, затеял серьезную игру. И кажется, я уже начинаю догадываться, что к чему…       Она замолчала, уставившись неподвижным взглядом куда-то в пространство. Леопардового цвета шейный платок, с которым, как заметила Нина, Женька не расставалась ни на одном из своих эфиров, сполз, открывая молочно-белую кожу с уродливым рубцом, идущим поперек горла.       «Господи, неужели она когда-то пыталась повеситься?» — пронеслось в голове у Нины. С суицидом она была знакома не понаслышке. В две тысячи втором ее новая соседка по комнате Лиля Марушева была сильно и безответно влюблена в мальчика из соседнего блока. Однажды ночью она, отрезав от холодильника провод, вышла на лестницу и, привязав один конец к перилам, другой затянула вокруг шеи. Спасти ее не удалось. Еще две недели после этого Нина не могла спокойно заснуть, вспоминая остекленевшие, едва не вываливающиеся из орбит глаза Лили и вздувшуюся синюю кожу в месте перехвата горла петлей.       «Но разве Женька вообще могла всерьез помышлять о самоубийстве? — задумалась затем Нина. — По ней совсем и не скажешь. Либо же я очень многого о ней не знаю». — Ты сказала, что уже догадываешься, что к чему, — осторожно напомнила Нина Женьке. Та перевела на нее взгляд, в котором по-прежнему ничего нельзя было прочесть. «Наверное, глубоко задумалась», — поняла Нина. — Пока что цепочка до конца не складывается, — произнесла Женька. — Но у меня такой принцип: если расследование зашло в тупик, надо просто внимательно изучить все улики заново. Причем именно в порядке их нахождения.       Нина лишь пожала плечами. Вскоре Женька уже сидела за ноутбуком, просматривая все имевшиеся в наличии документы. Особое внимание она уделила распечатке звонков Кати за последний месяц, которая и стала решающим фактором в расследовании. Внезапно взгляд ее снова остекленел. Нина ждала. И вот Женька указала курсором на одну из строчек в таблице и повернулась к Нине с выражением лица наподобие «Вот оно!» — Э-э… И? — непонимающе нахмурилась Нина. Затем вчиталась внимательнее в строчку, сопоставила в уме несколько фактов. И сердце ее так и упало. — Катя звонила своему брату четвертого апреля, — выразительно и с расстановкой проговорила Женька. — Как раз тогда, когда уже находилась в Тибете. А я так понимаю, сам Дима сказал тебе, что после ее отлета они больше не созванивались?