Первое правило: не кричи

Утро выползло из-под багровых век с той же неохотой, с какой тонущий корабль сдается пучине. Каждый луч, пробивающийся сквозь щели неплотно задернутых штор, ощущался раскаленной иглой, вонзающейся прямо в мозг. Боль. Не просто боль, а массивная, пульсирующая, не дающая думать о чем-то другом, кроме нее. Будто кто-то, вооружившись киркой и упрямством мула, всю ночь настойчиво выстукивал симфонию страданий по хрупкому фарфору черепной коробки. Однако, как только пелена сонливости сползла с век, позволяя увидеть комнату четче, боль стала уходить с ней. Та самая лампа... Стояла на столе, будто бы вчера вы не цеплялись за неё, как за своё последнее спасении. Сейчас, в блеклом утреннем свете, она казалась совершенно невинной, словно вчерашний кошмар был лишь плодом больного воображения, игрой воспаленного разума. Рывком, словно проснувшись от летаргического сна, вы сели на край кровати. Ноги свешивались в пустоту, но вместо ожидаемого мягкого ворса ковра под пальцами ощущалась неприятная шершавость веревки. Та самая веревка, которой еще вчера были скованы ваши самые затаенные надежды на спасение. Веревка, болтающаяся сейчас на лодыжке, как бесчувственная змея, сбросившая свою шкуру. Петля развязана. Сердце на секунду замерло в трепетном предвкушении. Неужели у вас и вправду всего-то поехала крыша, а не маньяк-каннибал вломился к вам в дом? Тишина. Звенящая, могильная тишина, в которой можно было расслышать даже треск просыпающихся муравьев за окном и разговоры ранних пташек. Он ушел? Эта мысль, как робкий подснежник, пробилась сквозь толстый слой отчаяния и зацвела надеждой, хрупкой и уязвимой. А вдруг? Вдруг все это было лишь кошмаром, мучительной галлюцинацией, жестоким сбоем в реальности, после которого неизбежно наступает пробуждение? Вдруг сейчас вы протрете глаза, и все исчезнет, оставив лишь неприятный осадок в памяти? Эта мысль заставила вас широко и глупо улыбнуться, почти не трогая уставших глаз. Но тут, словно безжалостный удар хлыстом по обнаженному телу, тишину разорвали звуки, доносящиеся из кухни. Сначала тихий свист, постепенно переходящий в настойчивое шипение масла, раскалившегося на сковороде, словно в предвкушении чего-то... чего-то, что готовится там, за дверью, в этом проклятом доме, в это проклятое утро. Надежда рухнула, погребенная под обломками реальности. Какое-то время улыбка всё ещё оставалась натянутой на лице, будто вам это лишь послышалось, но стоило пройти нескольким секундам, как вы поняли, что это не было жестокой шуткой фантазии. Вы встали, ноги дрожали, но все же понесли вас вперед. Нехотя вы открыли дверь, несмазанные петли заскрипели, когда свет кухни упал на бледное лицо, на котором не осталось и тени той улыбки. Кухня встретила вас запахом жареного мяса — густым, тяжелым, с отталкивающим металлическим оттенком, как будто впитавшимся в поры стен. Сквозь окно хлестал дождь, яростно барабаня по стеклу, и мутная серая вода стекала вниз, размывая пейзаж за ним. Создавалось впечатление, что небо беспокоится за вашу судьбу не меньше. Боб стоял у плиты, переворачивая что-то на сковороде, и насвистывал. Его свитер растянулся на животе. Без грима и рогов он выглядел обыденно-отвратительно — просто толстый мужчина, который готовит завтрак. Без грима. Без рогов. Просто Боб. До этого момента его имя словно ускользало от вас — размытое пятно в памяти, белый шум среди криков новостных заголовков. Вы слышали его, конечно. По телевизору, в тревожных сводках, которые включали «для фона», пока пытались убедить себя, что это где-то далеко, в конечном счете - разговоры людей на улице, которые вы мельком подслушиваете, шагая в магазин, решаясь, что вечная жизнь за задернутыми шторами не лучшее что может быть. И вот теперь, глядя на его жирное, потное лицо, на зубы, обнажившиеся в ухмылке жуткой улыбке, вы вдруг вспомнили: Боб Вельсеб. Как вы могли забыть? Вода с крыши срывалась потоками, словно оплакивая вашу судьбу. Однако это не имело значение. Он здесь, а если бы и был кто-то другой, то ситуации бы это не поменяло. Может бежать сейчас, пока он ещё не заметил вашего присутствия? — Садись, дорогая, — Стихия за окном усилился, словно подхватывая его слова, вторя им мрачным эхом. Вы так громко шли, думали слишком долго или он просто имеет отличное чутье? Вы медленно опустились на стул, его потертая обивка неприятно скрипнула, руки сжались в замок и улеглись на колени, чтобы не дрожали и не подавали ему вида, что вы напуганы, хотя он это знал и без этих мелких знаков, именно поэтому себя он вел в вашем доме, как в своем. Боб шлепнул кусмятины на тарелку, сверху полил соевым соусом, который густо растекся по поверхности, и поставил перед вами. Пахло чем-то одновременно знакомым и отвратительным: пожженными волосами и кожей. Такую же тарелку, но с куском намного больше, он поставил и перед вторым стулом. Раньше они были только для вас с подругой. — Кстати, меня зовут Боб Вельсеб. Думаю, ты слышала это имя, я прав? — Он кинул мимолётный взгляд на телевизор, качнув головой в его сторону, который не работал. Да и заработает не скоро, ведь сетевой провод послужил другую роль, а этот безумец навряд ли позволит позвонить кому-то, а если и представится такой шанс... вы не хотите вести новую жертву прям ему в лапы. Он облокотился об спинку стула напротив вас, наблюдая за вами, будто вы были пречудным зверьем. Вы автоматически открыли рот, чтобы представиться в ответ — глупая, въевшаяся в подкорку вежливость, которой учили вас родители и за которую вы вечно получали, если забудете об этом. Даже если этот человек был явно не такой добрый и честный, как на людях. Но он уже поднял палец, прерывая прежде, чем вы успели выдохнуть первый звук. — А тебя не спрашивали, — его губы изогнулись в усмешке, когда он лениво подставил руку под щеку, словно устав от вас, но глаза говорили обратное. — Я знаю, как тебя зовут, не стоит этой лишней притворной вежливости. Пальцы Боба постукивали по рукояти широкого зазубренного ножа, выбивая какой-то бессмысленный ритм. Холодное оружие, казалось бы, появилось в его руке из неоткуда. В его глазах читалось странное оживление — будто эта игра в знакомство доставляла ему особое удовольствие. — Имя — это ведь первое, что ты забираешь у человека, — продолжил он, внезапно серьезнея, рука уже крепко держала нож, будто боясь потерять, а веки слегка опустились, — Оно остается, даже когда человек ушел навсегда. — Жест в сторону подвала был красноречивее любых слов. Вы слегка поморщились, вспоминая запах свинины от туда, хоть поросенка никто и не резал, но по рассказу толстяка можно сделать вывод, что жертва верещала как раз так. Кошандра, протискиваясь между вашими ногами, равнодушно прошла мимо, будто не замечая напряженного момента. Боб наблюдал за ней с почти отцовской нежностью. — Она, кстати, зовется Кошандрой, верно? — Его палец потянулся к кошке, но остановился в сантиметре от рыжей шерсти, словно наткнувшись на невидимый барьер, — Не волнуйся, я не обижаю животных. Они... чище людей, но ты и сама это знаешь. Когда он вновь перевел взгляд на вас, в его глазах появилось что-то, что можно было принять за искренность: — Но тебе-то я уже сказал, как меня звать. Это важно. Чтобы потом, когда всё закончится ты знала, кого проклинать. "Он... откуда он знает?" Ответ пришел мгновенно - слишком очевидный, слишком унизительный. Вы вспомнили свой телефон. Никакой защиты. Ни пароля, ни отпечатка. Конечно. Ведь в вашем маленьком, замкнутом мире не было нужды в защите. Никто не врывался в ваше пространство, не выхватывал телефон из рук, не тыкал пальцем в ваши "неумелые каляки" с издевкой. В школе - да, тогда приходилось прятать скетчбуки, ставили пароль на телефоне, который вследствие приходилось снимать, чтобы родители не ругали, краснеть от смеха над вашими рисунками. Но сейчас? Вы жили в убеждении, что ваши границы неприкосновенны. Боб наблюдал за вашим озарением с тем же выражением, с каким взрослые смотрят на детей, делающих очевидные открытия. — Мило, правда? — его голос звучал нежно. — Как люди оставляют двери открытыми, не думая, что их маленький мирок кому-то интересен. Кошандра, словно почувствовав вашу дрожь, потёрлась о ногу. Но на этот раз её присутствие не приносило утешения, даже мелкое раздражение, вам нужно побыть одной, однако вы уже никуда не денетесь, если только не в тот шумный холодильник, который больше никогда не перестанет работать. — Правило первое, — начал он, устраиваясь напротив, с резким скрипом отодвигая стул. Вы вздрогнули, подняв голову, даже не помня как опустили её, — не кричать. Мне не нужно, чтобы твои соседи пришли, хотя... Зная тебя, то никому неинтересно, что с тобой, кроме твоей подруги. Его глаза сверкали, будто он рассказывал анекдот. — Правило второе: не пытайся звонить в полицию. — Он ковырнул в зубах вилкой, достал что-то, размазал по тарелке. — У них там, знаешь ли, в морге холодильники набиты так, что трупы складывают, как дрова. А знаешь, что происходит с телом, когда его придавливают сверху? Вы не ответили, плотно стиснув губы. — Ребра ломаются. Внутренности выдавливаются через рот. — Он чмокнул губами, отрезал кусок мяса. — Но ты же не хочешь, чтобы твою подругу... ну, Ава, кажется?.. нашли вот так, да? Ава. Имя прозвучало как нож между ребер. Вы механически подняли вилку, ткнули в мясо. Оно расползалось волокнами, розоватое внутри. Боб ухмыльнулся, наблюдая, как вы подносите кусок ко рту. Дождавшись, когда вы прожуете он выдает: — Ну как? — спросил он, когда вы проглотили. — По вкусу не скажешь, что это тот парень с заправки, а? Вас вырвало. Прямо на стол. Боб засмеялся, захлопал в ладоши, будто это было лучшее шоу в его жизни. Мерзкая субстанция закапала на пол. — Ой, да ладно тебе, ты же его, небось, даже не знала! — прохрипел он, вытирая слюну с подбородка. Он наклонился ближе, глаза сузились. — А знаешь, что самое вкусное - это глаза? Если их полностью зажарить, а не протыкать, то внутри останется студёная жидкость. Вы снова почувствовали тошноту, но сдержались, зажмурив глаза, а рот закрыв руками. Боб откинулся на стул, довольный. — Ладно, ладно... — промурлыкал он, отодвигая тарелку, кажись, вы перебили ему аппетит. Забавно, ведь он не брезгует есть людей. — Но убирать за собой будешь сама. Вы сглотнули ком в горле, пытаясь не смотреть на рвотные массы, смешавшиеся с "едой" на тарелке. Боб тем временем развалился на стуле, довольный произведённым эффектом, и принялся ковырять в зубах зубочисткой, вытащенной бог знает откуда. — Ну что, продолжим? — он постучал грязным ногтем по столу, привлекая ваше внимание. — Правило третье: никаких гостей. Ни подруг, ни курьеров, ни особенно копов. — Он усмехнулся, будто это была шутка. — А то вдруг они тоже захотят... задержаться. Навсегда. Вы опустили взгляд на свои дрожащие руки. Пальцы липкие от пота и рвоты, которая запачкала вам их, когда вы пытались сдержать второй позыв. — Четвёртое, не выходи из комнаты, если я тебя не зову или сам не веду. Не смотри. Не слушай. Особенно если они начнут кричать. А то вдруг тебе станет... интересно. А интерес, дорогая, это первый шаг к участию. Вы не дышали. Боб выпрямился, потянулся, хрустнул костяшками. — Ну, а теперь — уборка. — Он ткнул пальцем в испачканный стол. — И да, воду пока отключили. Придётся вытирать тряпкой. Он швырнул вам под ноги грязную тряпку, пропитанную чем-то всё ещё теплым и тёмным. Вы знали, чем. Но наклонились. Потому что правил было четыре. А пятым, вы почему-то были уверены, будет: "Не задавай вопросов". Он даже не посочувствовал, не предложил помощь. Только констатация факта. Уборка превратилась в ритуал унижения. Он был прав - вода не работала, а перечить ему вы боялись, будто бы за это ваше лицо он искупает в вашей же блевоте. Желтоватые пятна, словно застывшие лужицы нечистот, расплывались по ламинату. На столе, рядом с остатками недоеденного, застыли комки того же самого. Запах был тошнотворный, едкий, проникающий в легкие. Она сжала кулаки, чувствуя, как подступает новая волна отвращения, и пришлось закрыть глаза, чтобы не повторить "успех". Сухая тряпка казалась бесполезной: она тёрла, нажимая изо всех сил, стараясь содрать засохшую массу, но она только втиралась ещё глубже в поры ламината, размазывая все по полу. Вы стояли на коленях, скребя тряпкой по липкому полу, стараясь не смотреть рвоту. Каждое движение отдавалось тошнотворным всплеском в животе. Кошандра — ваша пушистая спасительница от одиночества — осторожно обходила лужу, морща нос. Её янтарные глаза были широко раскрыты. Она не подходила, но и не убегала — будто не решалась оставить вас одну с этим человеком-тушей, который наблюдал, развалившись на стуле. — Эх, котейка, — Боб протянул руку, пытаясь потрогать её, но Кошандра фыркнула и отпрыгнула на холодильник, выбрав его как свой наблюдательный пункт и убежище. — Не любит меня. А знаешь, что кошки первым начинают есть у мёртвых хозяев? Вы замерли. Тряпка в вашей руке выдавила пару капель обратно на пол, которые впитались с огромным трудом. — Личико. Мягкие части. — Он наклонил голову в сторону, чтобы видеть вас из-под стола. — Говорят, начинают с губ. Потом — веки. Ваши пальцы вцепились в тряпку так, что суставы побелели. Кошандра зашипела с холодильника, будто отрицая этот факт. Боб рассмеялся, шлёпнув себя по своему свиному рылу. — Ладно, ладно, не кипятись. Сегодня она в безопасности. — Он потянулся к плите, достал ещё один кусок мяса и швырнул его на пол. Мясо шлёпнулось в лужу вашей рвоты. Кошандра не двинулась с места, лишь сидела с безразлично широкими глазами. Вы продолжили тереть пол. Слеза упала в грязь, но вы сделали вид, будто это пот. К сожелению, спустя время дышать через нос было уже невозможно, поэтому приходилось делать вид, что это из-за ужасного запаха. Боб знал почему вы так дышите, но это уже не его проблемы. С тяжким вздохом вы поплелись к Кошандре, которая устроилась на стуле с видом королевы. Вы поставили перед ней миску с мясом, украдкой наблюдая за реакцией. "Может, она оценит усилия Боба, в отличии от меня," - подумали вы, но в глубине души не питали надежды. Вы глянули в дверной проем спальни, в которую утоптал Боб, оставив за собой шлейф запаха пота и только что съеденной двойной мяса. Повернув голову на тарелку кошки. "Буду я кошку такой отравой кормить...". Вы подошли к выдвижной подставке под столовые приборы и, открыв её, достали щипчики, аккуратно взяли мясо и еле слышно открыли дверцу, которая прятала урну, бросили туда эту дрянь. Пол и стол не был полностью чистым, ведь без воды эту дрянь не уберешь, но хотя бы не так сильно лип к подошвам. Впрочем, ваши мысли тут же отошли на второй план. Руки. Боже, они воняли так, словно вы сами только что отрыгали все содержимое желудка. Вы стояли в оцепенении посреди кухни, дрожа как осиновый лист. И вдруг - Кошандра. Мордой ткнулась в ногу, резко, требовательно. Вы удивленно посмотрели на кошку. Она развернулась и пошла прочь, периодически останавливаясь и оглядываясь, словно подзывая за собой. Внутренний голос подсказал, что нужно следовать. Ванная. Кошандра ловко запрыгнула на раковину и, не отрывая от вас янтарного взгляда, ткнула лапой в кран. Жест, который вы понимали слишком хорошо. Она хотела, чтобы вы умылись. Попытались закрыть дверь, оставив небольшой зазор, как всегда. Но что-то было не так. Замок оказался выкручен. Мелочь, но еще один гвоздь в крышку гроба нормальности. Оперлись руками о холодную раковину, глядя в никуда. И вдруг - Кошандра. Теплая, живая, настоящая, она запрыгнула вам на плечо, прижавшись мордочкой к лицу В отражении зеркала на вас смотрело чужое, но в то же время знакомое лицо. Синяки под глазами, губы в трещинах, слипшиеся от пота волосы. Все как обычно, но теперь это лицо казалось особенно усталым, измученным. Вы помыли руки, смывая грязь и страх, а затем и лицо. Прохладная вода немного освежила, притупила ощущение липкости. Нервный смешок сорвался с губ: "Ну, хотя бы воду дали..." Этот маленький глоток нормальности, предложенный кошкой, дал слабую надежду. С новым зарядом решимости вы набрали воды в ведро и, вернувшись на кухню, принялись за уборку. Обмакнув грязную тряпку в воду, вы яростно терли пол и стол, смывая остатки мерзости. На этот раз все получалось быстрее и эффективнее. Вы не забыли помыть и посуду, чтобы она не складывалась и не вонялась. Да и возвращаться в свою комнату желания не было, как и сидеть тут без дела. Ведро грязной воды, символ отчаяния и вынужденной покорности, тянуло руку вниз. Вы направились к спальне, и по пути зашли в ванну, вылили содержимое в унитаз. Вы наблюдали за тем как вода крутится в сливе, будто заглатывая не только грязь, но и какое либо желание бороться вместе с надеждой. Вы замерли на пороге спальни. Воздух здесь был спёртый, густой, пропитанный тяжёлым запахом пота и духотой. Душный плен, словно в склепе. Надо бы открыть окно, вдохнуть свежий воздух, но сейчас… рука не поднималась. Он лежал на ЕЁ кровати, развалившись, как король на троне. Массивное тело оккупировало всё пространство, оставив лишь узкую полоску простыни у края. Казалось, даже кровать стонала под его весом. Он спал. Или делал вид. В голове вихрем пронеслись мысли. Бежать? Пока он спит? Собрать вещи или даже не стоит, схватить Кошандру в охапку и бежать, бежать, бежать без оглядки. Но… А что будет с Авой? Если вы сбежите, он выместит злость на ней. Он же явно опытный маньяк, просчитает все ваши шаги, опередит вас. И тогда… Тогда Ава погибнет. Нет, сейчас с ней всё хорошо. Почти. Если не считать того, что вы своими действиями помогаете чудовищу, укрываете его. Его глаза были закрыты, рот приоткрыт, и из горла вырывались хриплые всхлипы, будто он задыхался во сне. Вы сглотнули. Нет, ещё успеете убежать и прибежать в участок, но в более подходящий момент... Вы осторожно переступили порог, стараясь не скрипеть половицами, пальцы ног впились в ковёр, как когти. Шкаф. Надо добраться до шкафа. Вы крались, словно по минному полю, каждый шаг — тише, мельче, невидимее. Боб вздохнул во сне, повернулся на бок, и матрас жалобно застонал под его весом, словно протестуя против такой тяжести. Вы застыли, как вкопанные. Сердце колотилось так громко, что, казалось, вот-вот выскочит из груди и разбудит его. Но нет. Он продолжал спать, погруженный в кошмары, исходя из его вечного бормотания, которые, вероятно, заслужил. Шкаф открылся с тихим щелчком. Долгожданный звук, который должен был принести облегчение, но вместо этого лишь усилил напряжение. Ваши руки, дрожащие от страха и усталости, судорожно нащупали мягкую ткань - чистую футболку, шорты, трусы, полотенце. Всё. Нельзя медлить. Надо уходить, вы не хотели бы вновь с ним заговорить, а тем более мыться при нем. Но тут - вибрация. Лёгкое жужжание, пронзившее тишину комнаты, заставило вас обернуться. Боб не шевелился, продолжая мирно посапывать. Но… На тумбочке, рядом с ним, лежал ваш телефон. Вибрировал. Зов из внешнего мира, призрачная надежда на спасение. Вы невольно потянулись к нему, словно завороженные. Пальцы дрожали, не слушались. Еще немного… И в этот момент Боб застонал, заворочался, рука его дёрнулась, словно пытаясь поймать что-то в воздухе. Вы отпрянули, словно обожженные. Не сейчас. Слишком рискованно. Нельзя испытывать судьбу. И вы, пересилив себя, выскользнули из комнаты, прижимая бельё к груди, словно щит, оберегающий от неминуемой опасности. Телефон остался лежать на тумбочке, упущенная возможность до которого вы не смогли дотянуться. Ванная. Дверь захлопнулась, ограждая от внешнего мира, но не заперлась. Замок, как и остальные, был предусмотрительно выкручен. Он контролировал все. Вода с шипением прорвалась сквозь трубы, заполняя пространство паром. Зеркало быстро затянулось пеленой, скрывая ваше отражение. Вы разделись, торопливо, почти с остервенением, словно боялись, что кожа прилипнет к одежде, пропитанной грязью и его запахом. Мерзким, въедливым, преследующим. Засохшая капля блевотины на рукаве футболки – последнее напоминание о пережитом. Все это стекало с вас, чёрными каплями, исчезая в сливе, словно смывая грехи. Но достаточно ли этого? Вы схватили мочалку, щедро полили её жидким мылом, выдавив слишком много. Хотелось до скрипа отмыть себя, стереть каждую частицу мерзости. Прижали мочалку к животу, к рёбрам, к шее. Скраб. Жёсткий. До боли. Вы терли кожу с остервенением, словно пытаясь снять ее вместе с воспоминаниями. Стереть все. Каждое прикосновение. Каждое слово. Каждый взгляд. Его взгляд, пронзительный, хищный, преследующий даже здесь, в ванной. Вода становилась все горячее, обжигала, но вы не убавляли температуру. Пусть горит. Пусть опаляет кожу, выжигая из памяти все, что произошло. Пусть смывает остатки страха, отчаяния и липкого чувства вины. А потом стук в дверь. Тяжёлый и нетерпеливый. Вернувший к реальности, лишивший остатков иллюзии безопасности. — Ты там не скисла ещё? — голос Боба, хриплый от сна. Вы замерли, словно парализованная. Мочалка застыла в руке, вода лилась по лицу, смешиваясь со слезами, которые беззвучно текли по щекам. Молчать. Не отвечать. Но горло сжалось, мешая дышать. И слова вырвались, против воли, будто подсознание знало, что промолчав - будет хуже. — Скоро. — Голос дрогнул, предал. За дверью раздался смешок. Вы вышли из ванной, окутанные паром и облегчением, которое длилось лишь мгновение. Холодный воздух спальни обжег влажную кожу, мгновенно напомнив, где вы находитесь. Хлопковая футболка едва прикрывала тело, давая ложное ощущение безопасности. Полотенце в руках уже начало остывать, как и чувство временного укрытия, которое дарили четыре стены ванной. Дверь в спальню была приоткрыта. Небрежно, вызывающе. Ровно настолько, чтобы сквозь узкую щель просачивалась желтая полоска света, обозначая границу территории, которую он уже считает своей. Боб сидел на вашей кровати, развалившись с непристойной непринужденностью, будто это всегда было его место. В мыслях витала обида, что ваш личный мирок резко стал не только вашим. В руках он вертел хирургический маркер, перекатывая его между пальцами, как фокусник играет с монетой перед трюком. — А вот и наша стесняшка! — Голос его звучал приторно-сладко, словно он разговаривал с ребенком. — А я тут уже начал скучать. Совсем забыл, как медленно вы, девчонки, собираетесь. Маркер щелкнул, выпуская чернильный стержень. — Подойди-ка сюда, доктору нужно провести осмотр. — произнёс он тягуче, с издевкой. Вашу волю словно парализовало. Вы сделали шаг. Потом еще один. Ноги двигались сами, будто кто-то дергал за невидимые нити, подчиняя тело чужой воле. — О, холодненькая! — Он схватил вашу руку, грубо потянул к себе и усадил перед собой на кровать, как куклу, лишённую воли. Усадил спиной к изголовью. — Сейчас согреем. Вы лежали перед ним, мокрая, дрожащая, в футболке, которая прилипла к телу, как вторая кожа. Боб сидел на кровати, маркер в руке, и смотрел на вас с преувеличенным удивлением, будто вы принесли ему не тот подарок. Он чего-то ждал, будто бы вы ему чем-то обязаны. Он ткнул маркером меж ваших грудей, болезненно, оскорбительно, намерено. Вы прижали ладони к тому месте, потирая его. — Снимай. Не заставляй доктора повторять. Губы его растянулись в улыбке, но глаза оставались холодными, как лезвие. Вы почувствовали, как под футболкой выступают мурашки — не от холода, от стыда. Ваше тело не было тем, что можно показывать без содрогания: бледная кожа с красными пятнами от нервных расчесов, мягкий живот, который никак не удавалось втянуть до плоского состояния, грудь, слишком маленькая, чтобы считаться соблазнительной, но достаточно заметная, чтобы привлекать нежелательные взгляды. Все в вашем теле было неидеальным. — Я... — Голос сорвался на шепот. — Может, через ткань... Отчаянная попытка сохранить хоть немного достоинства. Он рассмеялся — громко, искренне, будто вы сказали что-то восхитительно смешное. — Ох, милая, ты думаешь, меня твои прелести волнуют? — Боб наклонился вперед, его дыхание опалило лицо неприятным запашком, а маркер уперся вам в живот, словно ставя клеймо. — Я видел куда более интересные экземпляры. И разбирал их на части. Так что не зазнавайся. Рука его, грубая и сильная, потянулась к подолу футболки. Вы замерли, парализованная страхом, чувствуя, как его пальцы скользят по мокрой ткани, поднимая ее с мучительной медленностью, открывая вас его взгляду. Воздух коснулся оголенной кожи, обжигая холодом. Вы закрыли глаза, стараясь не видеть, как его взгляд скользит по вашему телу - не с вожделением, а с холодным, клиническим интересом коллекционера, оценивающего новый экспонат. Как будто вы уже не живая женщина, а лишь анатомический манекен, предназначенный для изучения и препарирования. — Вот так-то лучше, — прошептал он, и маркер коснулся ключицы, оставляя первый кроваво-красный след. — Теперь я вижу все... уязвимые места. Кошандра зашипела из-за стены у входа в спальню, но Боб лишь бросил в ее сторону раздраженный взгляд. — Тише, пушистая. Твоя очередь еще придет. А вы лежали, обнаженная по пояс, чувствуя, как чернила растекаются по коже, отмечая пути, по которым когда-нибудь пойдет нож. И понимали — он прав. Ему действительно было все равно, как вы выглядите. Маркер коснулся ключицы, оставляя жирную красную точку. — Давай начнём с основ. — Кончик скользнул вниз, обводя контуры тела с хирургической точностью. — Вот здесь, под кожей, — подключичная артерия. Порежешь — и ты уже не кричишь. Только булькаешь. Чернила поползли по коже, рисуя линии, обводя ребра, помечая их крестиками, как на карте сокровищ. — А вот здесь... — Он нажал сильнее, оставляя точку между грудями. — Можно воткнуть нож до рукоятки, и ты даже не сразу поймёшь, что мертва. Вы не дышали. Сердце колотилось так громко, что казалось, он слышит его. — Лучевая артерия. — Маркер скользнул к запястью. — Перережешь — и рука превратится в ненужный придаток. Затем — шея. — А вот здесь... самое интересное. — Он обвел яремную вену, чернила холодили кожу, запах дурманил, а голова шла кругом от страха. — Ты даже не успеешь понять, что произошло. Просто... тьма. Он откинулся назад, любуясь своей работой, как художник оценивает свое творение. — Ну что, нравится? — Глаза его блестели, как у ребенка, показывающего свой рисунок. — Я могу подписать, если хочешь. На память. Кошандра, следовавшая за вами из ванной, стояла в дверях, шерсть вздыблена, зрачки расширены. Ей был неприятен этот мужчина, даже больше, он чувствовала, что он несёт смерть, но убегать она не собиралась: вы подобрали её, когда она была мелким котиком, который умирал с голоду у мамкиного трупа. И сейчас она не хочет вас оставлять, следит за вами, чтобы всё было хорошо, но бросаться в бой боится. — О, и кошечка хочет поучаствовать! — Боб хлопнул в ладоши. — Может, и ей нарисуем что-нибудь? Например... как правильно снимать шкурку? Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Воздух гудел в ушах, слишком густой, слишком тяжёлый — лёгкие отказывались вдыхать его до конца. Вы чувствовали, как пальцы немеют, будто кто-то перетянул их невидимой нитью, кожа покрывается мурашками, но не от холода — от чего-то глубокого, что сжимало внутренности, зрение расплывается по краям, свет меркнет, будто кто-то приглушает лампу. Это был не просто страх. Это было что-то древнее — чуйка, интуиция, которая кричала, что вы — добыча, хотя это вы прекрасно понимали и без неё. — Ой-ой, — прошипел он, наклоняясь ближе, чтобы разглядеть ваши зрачки, — кажется, у нашей девочки паническая атака! Его палец ткнул вам в грудь, прямо в солнечное сплетение, и тело дёрнулось, как под током. — Знаешь, что происходит с организмом в таком состоянии? — Он облизнул губы, маркер в его руке замер у вашей ключицы. — Надпочечники выстреливают адреналином, как дурацкие конфетти. Сердце колотится, сосуды сужаются... Кончик маркера пополз вниз, оставляя липкую красную дорожку по центру живота. — ...а потом наступает фаза истощения. — Голос его стал сладким, как сироп. — И всё... Маркер упёрся вам в пупок. — ...ты просто падаешь. Кошандра внезапно вскочила на кровать, зрачки как два огромных круга, она глянула на вас, начав обнюхивать, прижимаясь своим носом к вашему, слегка мурлыкая, но явно не от удовольствия происходящего. — А вот и котейка прибежала успокаивать хозяюшку! — Боб рассмеялся, но сел на край кровати, потрепав вас по щеке. — Ладно, ладно... на сегодня хватит анатомии. Он закрыл и швырнул маркер на тумбочку, размахивая руками, как плохой актёр, заканчивающий спектакль. — Прими таблетку, дорогая. А то вдруг умрёшь... Вы перевернулись на кровати, отвернувшись от него, руки сжали оголенную грудь, пальцы впились в ребра так, будто пытались физически удержать бешеный стук сердца. Кожа под ладонями была липкой от пота, холодной, несмотря на жар, разливавшийся по телу. Через плечо бросили взгляд - на прикроватную тумбочку, где еще минуту назад лежал телефон. Боб усмехнулся, хриплый смешок, будто скрип несмазанной двери. Его пальцы сжимали ваш телефон, вертели его, наблюдая как ваши глаза прикованы к этой электронной коробочке. — Закажи мне футболки, — бросил он, внезапно швырнув телефон вам в живот. Удар был несильный, но от неожиданности вы ахнули. — Не могу в этом свитере ходить. Жарко. И ответь подруге, а? Экран вспыхнул под вашими дрожащими пальцами. Десятки сообщений от Авы: "Ты где?" "Почему не берешь трубку?" "Я звоню в полицию, если через час не ответишь". Последнее — десять минут назад. Боб развалился рядом, его горячее брюхо прижалось к вашему боку. — Ну же, напиши что-нибудь милое, — прошептал он. — Что-нибудь... успокаивающее. Чтобы она не полезла куда не надо. Его палец ткнул в экран, оставив отпечаток. — И футболки. Черные. Хлопок. Размер... — Он задумался, затем хлопнул себя по животу. — Ну, на пятерых тебя, примерно. Кошандра прыгнула на подоконник, когда поняла, что вы более-менее успокоились. Её янтарные глаза сверлили Боба, но он лишь скривил губы в усмешке. — А то знаешь, что бывает, когда назойливые подружки лезут не в свое дело? — Он провел пальцем по вашей шее, чуть ниже того места, где маркером была обведена яремная вена. — Они становятся... основным блюдом. Вы набрали сообщение, буквы плясали перед глазами: "Всё ок, просто занята, извини. Не переживай." Отправили. Боб довольно хмыкнул, перевернулся на спину, его рука тяжело упала вам на живот. — Молодец. А теперь футболки. Вы медленно листали страницы интернет-магазина, пальцы скользили по экрану с неестественной осторожностью, будто каждое неверное движение могло спровоцировать взрыв. Боб лежал рядом, подперев голову рукой, и его глаза внимательно следили за каждым вашим действием. Губы его были плотно сжаты, но в уголках рта дрожали — ему нравилось это. Нравилось держать вас на крючке. — Только без рисунков, — проворчал он, тыкая пухлым пальцем в экран. — И без этих ваших дурацких надписей. Я не девочка-подросток, чтобы ходить с футболкой Мику по квартире. — Где-то в глубине души, под слоем оцепенения, вас удивило, что у этого монстра есть своё мнение о моде. Телефон завибрировал — новое сообщение от Авы. "Что за фигня? Ты себя как будто подменили. Встретимся завтра, ладно? Мне нужно тебе кое-что показать." Вы почувствовали, как Боб напрягся, его дыхание стало чуть громче, горячее. — Ну и что она там лопочет? — Говорил он все ещё глядя в ваш телефон, слегка щурясь. Вы показали экран, стараясь, чтобы руки не дрожали. Он прочитал и фыркнул: — "Кое-что показать". Ну конечно. Как же я люблю этих любопытных сучек. Его рука вдруг схватила вашу за запястье, сжимая так, что кости затрещали. Его уже бесила ваша подружка и вы это чувствовали по его тону, жестам и мимике. — Напиши, что занята. Что у тебя дела. Что не можешь. Вы набрали сообщение, каждое слово давалось с трудом, будто пальцы были налиты свинцом. "Не смогу. У меня гости." Боб засмеялся, довольный таким забавным оправданием. — А теперь отправь. Вы нажали кнопку. Ава ответила мгновенно: "Какие еще гости? Ты же людей до атак панических боишься. Ладно, я завтра сама приду." Боб замер, потом медленно, как хищник, учуявший добычу, потянулся к телефону. — О-о-о, — прошептал он, — кажется, у нас будет вечеринка. Его пальцы обхватили ваш подбородок, заставили поднять голову. — Ты ведь знаешь, что я мастер по вечеринкам? Глаза его блестели, как у ребенка, которому пообещали мороженое. А в голове у вас уже звучали крики Авы. Крики той, ради кого вы всё ещё не побежали к копам, та, ради которой вы не пытаетесь рисковать. Пальцы дрожали, буквы расплывались перед глазами. Вы набирали сообщение с лихорадочной поспешностью, будто от этого зависела чья-то жизнь. Что, впрочем, было правдой. "Нет, не надо, пожалуйста. Я заболела. Не приходи. Обо мне позаботятся" Экран погас на мгновение, затем вспыхнул вновь. Ответ пришел почти мгновенно — Ава никогда не терпела неопределенности. "Ты реально меня пугаешь. Я хотя бы дверью постучу, если не откроешь — вызову полицию." Она будто бы специально... Ава знает вас как свои десять пальцев, неудивительно, что она учуяла что-то неладное. — О-о, настырная, — прошептал он, и в его голосе зазвенело оживление, словно он наткнулся на неожиданно интересный поворот в скучной игре. Он провел пальцем по экрану. — Ну давай, попробуй ее отговорить. — Его ноготь цокнул по стеклу. — Посмотрим, насколько ты убедительна. Вы сглотнули, слюна казалась густой, как сироп. "Ава, прошу тебя. У меня... не только болезнь. Свидания. Ты же знаешь, как я стесняюсь." Ложь горела на языке, но вы продолжали, добавляя смущающиеся стикеры, сокращая слова, чтобы звучало естественнее. Как вы. "Давай через пару дней? Я сама напишу. Обещаю." На другом конце провода замерло "печатает...". Секунда. Две. Затем: "Ладно. Но если через три дня не объявишься — я подниму весь район. Береги себя, дура." Боб фыркнул, разочарованно откинувшись на подушки. — Ну и скукотища. — Он вздохнул, как ребенок, у которого отняли игрушку. — А я уж приготовился... Его рука потянулась к тумбочке, взяв красный маркер. Кончик упёрся вам под ребра, холодный и неумолимый. — ...может, просто ещё порисуем? Телефон в ваших вспыхнул вновь. "Серьезно, если это какой-то мудак тебя обижает — скажи. Я его на куски порву." Боб хихикнул, забавляясь такой готовностью защитить подругу. Вы закрыли глаза. Зная, что Ава не шутит, зная, что если она придет — этих кусков будет гораздо больше. И все они окажутся в старом холодильнике. Вы лежали на кровати, вжавшись в подушку, телефон прижатый к груди, как краденная вещь. Экран светился в полутьме — последнее сообщение Авы: "Ладно. Береги себя, дура" — горело белым пятном перед глазами. Вы зажмурились, но слова будто впечатались в веки. Она волнуется. Она заподозрила. Она может прийти и может даже не одна... Но хотите ли вы этого? Вы можете стать подозреваемой. Столько вопросов и внимания, столько ответственности придется нести на себе, оправдываться перед людьми, что вы не с ним. Тем более вы — не жертва. Вы сами всё ещё молчите, но с каждым днем это молчание становится всё тяжелее, добавляя вам срок. Вы беззвучно перевели дух, открыли приложение доставки. Черные хлопковые футболки, размер XXXL. Боб презрительно хмыкнул: "Экономите на мне, да?". Кошачий корм —двадцать пачек, про запас. Курсор дрожал над разделом "Еда"... — Не-не-не, — Боб выхватил телефон, его потная ладонь закрыла экран. — У нас полно провизии в подвале. Или ты забыла? Боб начал что-то тыкать в вашем телефоне. Сигареты и сандал с запахом ладана? Вы глянули на него и он, почувствовав движение сбоку, посмотрел на вас не менее удивленным взглядом, будто бы это вы добавили эту дрянь в корзину. Вы никогда не любили резкие запахи, поэтому предпочитали просто открывать окна на проветривание. — Что? Набор не нравится? — Нет.. Просто зачем нам ладан? "Чтобы я ещё в предсмертных конвульсиях об аюрведе думала, пропахшая при том прокуренным баром," — подумали вы, не решившись сказать об этом ему в лицо. — Чтобы копы на запах не приперли. Гребаные ищейки. Вы стиснули зубы, не став задавать больше вопросов, он передал вам телефон и вы быстро нажали "Оформить заказ". Ожидание было невыносимым. Вы быстро опомнились, что нужно одеть футболку. Пока вы делали заказ было чувство, что если вы помедлите или переключитесь на что-то другое - тут же пойдете на мясо. Ожидая заказ каннибал поймал кошку, став замерять ей длину клыков. — Четыре см... слабовато, но для начала сойдет, — пока та не вырвалась, оставив царапины на его тыльной стороне ладони. — А ну-ка, лизни, — он сунул вам окровавленную царапину под нос. — Кошачья слюна — природный антисептик. Или ты против... естественной медицины? Вы отпрянули, но он лишь рассмеялся и плюхнулся на кровать, вырвав ваш телефон из ваших рук, который попросту лежал в них без дела, пока вы находились в своих мыслях. По новостной электронной газете как раз шёл писалось о пропавшем без вести парня с заправки. — О! — Боб тыкнул пальцем в экран. — Смотри, это же наш мальчик из морозилки! Какой молодец, в новости попал! В этот момент раздался звонок домофона. Боб замер, его глаза сузились до щелочек. — Если скажешь хоть слово... — он провел пальцем по горлу. — Беги, мышка. Принеси наши покупочки. Вы побежали к двери, чувствуя, как его взгляд буравит вашу спину ровно в том месте, где маркером была помечена аорта. Вы потянулись к двери, пальцы скользнули по холодной ручке. Вдохнули – и резко распахнули. На пороге никого. Только пластиковый пакет, одиноко лежащий на половике. Вы наклонились, схватили пакет и тут же втянули голову обратно, захлопнув дверь и заперев замок. Вас даже отбросило в тот день, когда вы запирали дверь, несколько раз проворачивая ключ. Но сейчас вы в безопасности, никто не ворвется опять. "Стоп, что? В безопасности?" — резко оклемались, подняв глаза на Боба, повернувшись к нему с пластиковым пакетом в руках. Сердце колотилось – не столько от страха, сколько от стыда. Эти чернильные метки, оставленные Бобом, проступали даже через ткань футболки. Линии, крестики, стрелки – будто ваше тело превратили в схему для сборки, а потом забыли стереть карандаш. Хоть бы никто не увидел вас, когда проходил мимо дома. Что они подумают? На кухне развернули пакет. Кошачий корм. Двадцать пачек. Вы высыпали их на стол с глухим стуком. Кошандра тут же материализовалась из ниоткуда, уткнувшись носом в ближайшую упаковку. — Ну что, принесли? – раздался за спиной голос Боба. Он уже стоял у входа в кухню, облокотившись на стенку. В руках – нож. Не тот, что для мяса. Поменьше. Поострее. — Корм принесли, – пробормотали вы, отводя глаза. Боб шмыгнул носом, прошел к столу, ковыряя ножом под ногтем. — А остальное? Вы молча протянули ему остальные упаковки. Он порвал ее этим ножем, вытащил одну футболку, быстро скинув с себя свитер, что вы аж зажмурились от запаха пота. Вы взглянули на него, когда он уже примерял новую одежду. — Наконец-то, а то в том свитере хоть в холодильнике лежи. Потом повернулся к вам, прищурился. — А теперь иди отнеси остальное в спальню, на тумбу с моей стороны, я сам потом разложу всё, вернешься. Будем готовить ужин. Вы поняли – он не про кошачий корм. И даже не про ту пиццу, что вы так хотели заказать. Он про то, что лежит в подвале. И скоро окажется на вашей тарелке. В голове стучала новая мысль: Откуда этот нож? Утром он точил другой – широкий, с зазубренным лезвием, а сейчас в его руке был короткий клинок, игольчатый, с едва заметной гравировкой у пяты. — Эй, глаза мне не сверли, — Боб щелкнул пальцами перед вашим лицом, заставив вздрогнуть. — Ножик? Да я их, как носки, меняю. Утренний в холодильнике – мясо разделывать. Он развернулся, потянулся к шкафу, достал с верхней полки сковороду – и тут футболка задралась, обнажив кожу. Пояс. Толстый, кожаный, с тремя петлями – две пустые, в третьей торчала рукоять еще одного ножа. Вы даже как-то не обратили на него внимания, когда он снял свитер. Логично, когда тебе в ноздри долбится такой запашок не будешь думать о чем-то другом. Вы отпрянули, убежав в спальню с упаковками: сигареты, зажигалка, которую он конечно не забыл положить, несколько штук сандала и остальные футболки. На кровати лежал ваш телефон. Глаза засветились новой волной надежды. Недолго думая вы потянулись за гаджетом как вдруг с кухни послышался крик: "Чего ты там так долго?". Это заставило вас тут же откинуть телефон, пытаясь положить его так, как он лежал до этого. Вы прибежали к нему. — Что, испугалась? — Он усмехнулся, ткнул ножом в вашу сторону, не угрожающе, а лишь чтобы потом указать на дверь подвала. — Хватит балду пинать. Ты идешь в подвал – принести мне бедро. Левое. То, что с татуировкой.

***

Кухня наполнилась густым, тяжелым ароматом жарящегося мяса — сладковатым, с металлическим оттенком, от которого слегка першило в горле. Боб стоял у плиты, его массивная спина загораживала вид сковороды, но характерный шипящий звук и потрескивание жира говорили сами за себя. Он что-то напевал себе под нос — старую советскую песню, искаженную его хриплым голосом до неузнаваемости. Вы сидели за кухонным столом, сжав руки на коленях, ногти впивались в ладони, но эта боль казалась такой далекой по сравнению с тем, что происходило здесь. Кошандра свернулась у ваших ног, но не просила еды — будто чуяла, что сегодня пир не для нее. — Соль, — бросил Боб через плечо, не отрываясь от готовки. Вы молча протянули ему солонку, подходя к нему. Ваши пальцы чуть дрожали, когда он взял ее, нарочно задержав свою потную ладонь на вашей руке. — Что, аппетит пропал? — Он усмехнулся, швырнув щепотку соли на сковороду. — А ведь скоро будет так вкусно, что пальчики оближешь. Вы не ответили. Не могли. Зато за его готовкой смотрели довольно заинтересованно. Боб заметил ваш взгляд, хмыкнул, но ничего не сказал. Через несколько минут он шлепнул мясо на тарелку и поставил перед вами. — Кушай, дорогая. Не стесняйся. Вы не хотели. Но были слишком голодны. Первый кусок застрял в горле, горький, противный, но вы проглотили. Потом второй. Третий. Боб смотрел на вас, удовлетворенно ухмыляясь, будто наблюдал за самым интересным спектаклем в своей жизни. Так и прошел этот день. Ритуал перед сном со связыванием ваших лодыжек повторился. Глаза слипались, а Кошандра храпела возле вашей головы, мурлыкая. Боб так же, но уже с другой стороны, но вместо мурлыканья какие-то обрывки фраз из его снов.