Глоток тишины

Прошло несколько дней. Выживание превратилось в рутину. Вам писали заказчики и приходилось рисовать, но делали вы всё под присмотром Боба. Утро начиналось с просмотра электронных новостей — Боб любил следить, как полиция "крутится, как слепые щенки", не находя ни одного из пропавших или задержав не того. Потом завтрак — то, что он называл завтраком. Вы ели молча, стараясь не смотреть на еду, не думать о том, откуда она, хотя прекрасно понимали. Ава позвонила на третий день, довольно рано, примерно в десять утра. — Ты как? — её голос звучал хрипло, сопливо, действительно простужена. — Я чуть с ног не валюсь, но если надо, могу прийти... Вы сжали телефон, глядя на Боба. Он сидел в двух шагах, чистя нож, но уши его напряглись, как у сторожевого пса. Это день был такой, когда он выдавал телефон, чтобы вы ответили подруге, чтобы та наконец-то отстала хотя бы на время. — Нет-нет, не надо, — вы закашлялись, нарочито громко — тоже заболела. — У меня тут... провод сетевой перерезало, так что даже поиграть не сможем. Сижу вот... На телефонном интернете... — Как перерезало? — Ава засопела. — Ты же на районе одна, кто к тебе лезет? Боб поднял глаза, лезвие ножа блеснуло в свете лампы. — Коты, — вы выдохнули. — Они... грызут провода. Тишина в трубке. — Ладно... — Ава наконец пробормотала. — Выздоравливай. Как оклемаешься — сразу пиши. Вы положили трубку. Боб рассмеялся. — "Коты", — передразнил он, откидываясь на стуле. — Ну хоть не сказала, что это я. Тяжелый стул скрипнул, когда Боб откинулся на спинку, его массивное тело заполнив все пространство вокруг. Пальцы барабанили по столу, оставляя мутные отпечатки на глянцевой поверхности. Еда кончается, — произнес он, будто обсуждал прогноз погоды. Глаза его скользнули по вашей фигуре. — Придется тебе посидеть в подвальчике, пока я схожу по делам. Со связанными ручками, конечно. Вы почувствовали, как по спине пробежал холодный пот. Подвал. Это слово отозвалось эхом в сознании, смешавшись с воспоминаниями о сыром воздухе, пропитанном трупным запахом. — А если... тебя поймают? — Голос сорвался на полуслове, но вы не отвели взгляда. Боб замер на мгновение, затем губы его растянулись в ухмылке, обнажив желтые зубы. —Тогда помрешь в одиночестве.

***

Тяжелая дверь подвала скрипнула на ржавых петлях, выпуская в коридор волху спертого воздуха, пропитанного сыростью. Боб толкнул вас в спину ладонью, заставив сделать первый шаг вниз по шатким деревянным ступеням. — Ну-ка, живо, принцесса. Не растягивай удовольствие. Ступни скользили по влажным доскам. Где-то в темноте капала вода, ее ритмичные удары по бетону звучали как отсчет времени. Боб шел следом, его дыхание горячим пятном ощущалось на вашей шее. Внизу он заставил вас сесть на старую железную кровать с провисшими пружинами, которая скрипнула под вашим весом. Из кармана он достал моток толстой веревки, размотал ее с театральной медлительностью. — Руки за спину. Давай, не заставляй меня применять силу. Хотя... — он хрипло рассмеялся, — может, тебе это даже понравится? Веревка впивалась в запястья, узлы затягивались с профессиональной точностью. Вы почувствовали, как волокна врезаются в кожу, но не сказали ни слова. Боб отошел, осматривая свою работу, затем вдруг хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл про твою мурлыку! Он поднялся наверх и через минуту вернулся, неся под мышкой Кошандру. Кошка вырывалась, но он держал ее крепко, пока не поставил на пол и не высыпал в миску двойную порцию корма. — На, полакомься. Хорошая девочка. — Он погладил кошку по спине, но та выгнулась и зашипела. Закрыв дверь подвала, Боб повернул ключ в замке с громким щелчком. Его шаги затихли на лестнице, но через мгновение раздался его голос, приглушенный деревянной дверью: — Не скучай без меня. И... — пауза, — не вздумай развязываться. Я ведь оставил кошку не просто так. Последние слова повисли в воздухе, оставляя место для догадок. Кошандра, закончив есть, прыгнула к вам на колени и уткнулась мордой в ваш живот, будто пытаясь понять, как помочь. Капли воды на потолке продолжали свой бесконечный отсчет. В подвале время потеряло всякий смысл. Оно растянулось, как старая резинка — вязкое, бесформенное, липкое. Каждая минута казалась часом, каждый час — вечностью. Вы сидели на холодной кровати, спина онемела от неудобного положения, а веревки продолжали впиваться в запястья. Кошандра кружила вокруг, то замирая у ваших ног, то вскакивая на колени, ее мягкие лапки осторожно касались связанных рук, будто она пыталась найти способ освободить вас. Капли воды падали с потолка в дальнем углу, их монотонный перезвон стал единственной мерой времени. Кап. Кап. Кап. Между каждым звуком — целая вечность. Вы начали считать их, но сбились после сотни. Тени на стенах медленно двигались, хотя в подвале не было окон. Может, это игра воображения? Или свет от лампочки, висящей на проводе, действительно колебался так сильно? Вы закрыли глаза, пытаясь представить, что находитесь где-то еще. В парке. В кафе. Дома, в своей комнате. Но запах подвала — сырость, плесень и запах из холодильника — возвращал вас обратно. Кошандра внезапно замерла, ее уши насторожились. Вы тоже затаили дыхание, прислушиваясь. Шаги? Или просто дом скрипит? Но нет. Только капли. Кап. Кап. Кап. Вы снова начали считать. Где-то вдали раздался скрежет — может, трубы, а может, дверь. Сердце бешено заколотилось. Он вернулся? Или это просто ветер? Кошандра прижалась к вам, ее маленькое тельце дрожало. Вы почувствовали, как ее сердце бьется так же быстро, как ваше. Время продолжало тянуться. Бесконечно. Невыносимо. Кап. Кап. Кап. Глаза слипались, несмотря на страх, несмотря на холод, несмотря на веревки, впивающиеся в запястья. Сознание уплывало кусками, как льдины по темной воде. Вы боролись со сном, кивая головой, снова и снова заставляя себя просыпаться, но в конце концов тьма взяла свое. Вы провалились в сон — тяжелый, беспокойный, наполненный обрывками кошмаров. Вас преследовали тени с ножами вместо пальцев, коридоры, которые становились все уже, пока не начали давить на грудь. Вы бежали, но ноги не слушались, будто бежали по меду. Кошандра разбудила вас, мягко ткнувшись мокрым носом в щеку. Вы вздрогнули, мгновенно придя в себя. Подвал был все таким же — темным, сырым, пахнущим плесенью и страхом. Сколько прошло времени? Час? Три? Ночь уже сменилась днем за пределами этого погреба? Невозможно было сказать. Лампочка под потолком все так же мерцала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Вы прислушались. Тишина. Ни шагов наверху, ни скрипа дверей. Только капли воды, все так же отсчитывающие секунды. Кап. Кап. Кап. Кошандра мяукнула тихо, вопросительно. Ее глаза блестели в полумраке, отражая тусклый свет. Она тоже прислушивалась, ее уши поворачивались, улавливая каждый шорох, которого вы не слышали. Вы потянулись к веревкам — может, за время сна они ослабли? Но нет, узлы оставались тугими, профессиональными. Боб знал свое дело. Где он? Почему его до сих пор нет? Его слова эхом отдавались в голове: "Умрешь в одиночестве". Это была угроза? Или обещание? Кошандра снова устроилась у вас на коленях, свернувшись клубком. Ее тепло было единственным утешением в этом ледяном подвале. Вы закрыли глаза, но уже не спали — просто ждали. Ждали, когда наконец раздадутся шаги. Ждали, когда щелкнет замок. Ждали, когда эта пытка ожиданием закончится. Но пока — только тишина. И капли. Кошка спрыгнула с кровати, подбежав по лестнице к двери. Она шкреблась и жалобно мяукала, пытаясь достучаться до пустоты, чтобы та отворила дверь, но тщетно. Кошандра, отчаявшись достучаться до мира за пределами подвала, вернулась к вам. Ее острые клыки принялись методично перетирать волокна веревки, скребя и грызя упрямый узел. Вы чувствовали, как ее горячее дыхание обжигает кожу, а слюна пропитывает грубые волокна, делая их мягче. Но веревка была слишком толстой, а кошачьи зубы – слишком малы. После долгих безуспешных попыток она отступила, упав рядом с пустой миской. Желтые глаза смотрели на вас с немым вопросом, полным кошачьего недоумения перед человеческой жестокостью. Потом, махнув хвостом, она направилась к углу, где протекающая труба создала небольшую лужу. Кошандра осторожно припала к воде, розовый язычок зачерпывая влагу ровными, размеренными движениями. Вы наблюдали за ней, и вдруг осознали – эта лужа, этот конденсат на трубах... Это был ваш единственный источник воды. Живот снова заурчал, но теперь уже от тошноты. Сколько можно продержаться без еды? Без воды? Кошандра вернулась и устроилась у вас на коленях, вылизывая лапу. Ее шершавый язык скользил по подушечкам, очищая их от невидимой грязи. Этот обыденный, такой нормальный жест казался сейчас чем-то невероятно чужим в этом подземном аду. Кошандра мурлыкнула, прижимаясь к вам теплым боком. Ее сердце билось ровно, спокойно – крошечный моторчик жизни в этом царстве разложения. Вы опять закрыли глаза и стали ждать, незаметно погружаясь в сон. Дверь распахнулась с оглушительным грохотом, ударившись о бетонную стену. В проеме, залитая желтым светом из прихожей, стояла жуткая фигура — рогатый силуэт в кроваво-красном свитере. Боб вернулся в гриме. Его лицо было покрыто трескающимся слоем краски — красная основа, черные тени вокруг глаз. Рога пошатнулись от резкого движения, когда он переступил порог. Но самое страшное было не это. За его спиной, волочась по ступеням, скрипело по дереву что-то тяжелое, мягкое, завернутое в грязную полиэтиленовую пленку. — Привет, зайка! — его голос звучал громко, театрально, будто он играл роль в каком-то ужасном спектакле. — Смотри, кого я тебе приволок! Он дернул за пленку, и в подвал с глухим стуком скатилось человеческое тело. Мужчина. Молодой. Лицо синее, шея под неестественным углом. Кошандра взвыла, шерсть дыбом, и бросилась в самый темный угол. Боб рассмеялся, поставил ногу на труп, как охотник на трофей. — Это наш новый сосед! — он наклонился, поправил сползающий рог. Он подошел к вам, его свитер пах потом, кровью и дешевой краской. Когда он успел её раздобыть? — Ты же не против, если он поживет тут пару деньков? — он провел пальцем по вашей щеке, оставляя липкий след. Грязь, пот или кровь? А может всё вперемешку? Потом развернулся, заковылял к лестнице, его рога качались при каждом шаге. — Я скоро вернусь! — крикнул он уже из прихожей. — Будете знакомиться! Дверь захлопнулась. Вы остались в подвале. С трупом. С кошкой, которая не выходила из угла. И с пониманием, что теперь стало на одного жильца больше. А сверху уже доносилось бормотание Боба, который, судя по звукам, снимал грим и напевал какую-то песенку, как будто просто вернулся с прогулки. Дверь подвала снова распахнулась, на этот раз без театральных эффектов. Боб стоял на ступеньках, освещенный тусклым светом сверху, в своей новой черной футболке. Его взъерошенные волосы торчали в разные стороны, жирный лоснящийся лоб блестел под лампой. В одной руке он сжимал ваш телефон, в другой - длинный разделочный нож, лезвие которого отражало дрожащий свет. — Вот, посмотри, что я заказал, — пробурчал он, сунув телефон в карман заляпанных джинсов. — Штаны новые, шорты домашние... — Он сделал шаг вперед, его тяжелые ботинки гулко ступили по бетону. — А вот это... — он ткнул ножом в сторону трупа, — это наш сегодняшний ужин. У тебя здесь есть инструменты? Вы сжали веки, но не успели полностью закрыть глаза, как почувствовали его грубую ладонь на своем лице. — Эй-эй, не закрывайся, — он шлепнул вас по щеке, заставив открыть глаза. — Ты должна научиться это делать. На случай, если мне... — он хитро прищурился, — станет лень. Покопавшись в ящиках ему удалось найти пилу, молоток и топор. Боб опустился на корточки рядом с мертвым телом, нож легко скользнул по полиэтилену. Пленка с хрустом расступилась, обнажая бледную кожу. — Смотри, — его голос стал назидательным, как у учителя на уроке, — сначала делаем надрез здесь, вдоль... Вы зажмурились, но резкий звук разрезаемой плоти заставил содрогнуться. Кошандра зашипела где-то в углу, но Боб только засмеялся. — Не переживай, кисонька, тебе тоже достанется, — он бросил в ее сторону что-то маленькое и мокрое. — Лови подарочек! Запах наполнил подвал. Медный, резкий, невыносимый. Запах крови и смерти. Он вгрызался в легкие, проникал в каждую клетку тела, вызывая тошноту. Ваш желудок сжался в болезненный комок, но пуст был уже так давно, что тошнить было нечем. Только сухое, горькое чувство отвращения. Боб продолжал свою жуткую работу, напевая под нос какую-то бессвязную мелодию. Контраст между его беспечным пением и творившимся кошмаром сводил с ума. Иногда он останавливался, чтобы вытереть лоб рукавом, оставляя на нем красные следы. Мерзкие хрусты сухожилий и костей. Даже через время они не перестали напрягать слух, царапая по нервам, словно по стеклу. Запах стал слегка кисловатым, как будто разложение уже началось. Вы часто закрывали глаза, пытаясь отгородиться от ужаса. Но кошмар продолжался, даже за закрытыми веками. Иногда любопытство, смешанное со страхом, побеждало, и вы приоткрывали веки, подглядывая за происходящим. В один из таких моментов вы увидели. Белые ниточки сухожилий, тянущиеся из раны. Руку, вывернутую под неестественным, невозможным углом. Это заставило тут же закрыть глаза снова. Рвотный позыв подкатил к горлу, но в горле была лишь кислота. В темноте за закрытыми веками всплывали образы - те же самые ниточки, та же самая вывернутая рука, тот же самый запах. Звуки продолжали преследовать. То щелк-хрусть, то мерзкий плюх, то звук, будто кто-то режет плотную ткань. Ножом, пилой? Лучше не знать. Сам он тяжело дышал, будто только что пробежал марафон. В каждом выдохе - усталость и удовлетворение. Иногда, когда под лезвие попадался хрящ, он срывался на ругательство. Короткий, злобный мат — О, смотри-ка, — он вдруг протянул вам что-то маленькое и белое. — Зубик. На память. Вы отвернулись, но он просто положил "подарок" вам на колени, где он и остался лежать - маленький, желтоватый, с темным пятнышком у корня. — Ладно, — Боб поднялся, его колени хрустнули. — Я пойду это приготовлю. А ты... — он хлопнул вас по плечу, оставив кровавый отпечаток, — отдохни. Завтра будет новый день. Он поднялся по лестнице, оставив дверь подвала открытой. Но вы знали - это не жест доброй воли. Кошандра осторожно подошла, обнюхала кровавый "подарок" на ваших коленях и быстро отпрянула. Где-то наверху уже звенела посуда, шипело масло на сковороде. А вы сидели, глядя на открытую дверь, и понимали - бежать бесполезно. Он оставил дверь открытой не для вас. Он оставил ее открытой для себя, чтобы было удобнее проверять, не пытаетесь ли вы освободиться. Он вернулся, когда запах жареного мяса уже пропитал весь дом, сладковатый и тяжелый, заставляя желудок сжиматься от голода и отвращения. Его шаги гулко раздались по ступеням, и вот он снова стоял перед вами — в той же черной футболке, но теперь с мокрыми от мытья руками, капли воды стекали с его толстых пальцев. Он был весь в крови. — Ну что, голодная? — Он ухмыльнулся, оглядывая вас. — Я там оставил тебе кусочек. На твоей тарелке. Но сначала... Он наклонился, его дыхание пахло мятной жвачкой, которой он пытался заглушить вкус только что съеденного. Пальцы скользнули по веревкам, развязывая узлы с неожиданной ловкостью. — Вот видишь, я не такой уж и монстр, — пробормотал он, освобождая ваши запястья. На коже остались красные борозды, следы слишком тугого плетения. — Мог бы и не развязывать. Но мне же не сложно. Вы потерли онемевшие руки, кровь снова прилила к пальцам, вызывая мучительное покалывание. — А теперь иди поешь, — он похлопал вас по плечу, оставив влажный отпечаток. — Я же старался. Кошандра, до сих пор забившаяся в угол, осторожно подошла к вам, уткнувшись мордой в ногу. Боб бросил на нее взгляд, но на этот раз ничего не сказал. Вы поднялись по лестнице, ноги дрожали от долгого сидения. На кухне, на вашей тарелке, действительно лежал кусок мяса — аккуратно поджаренный, с гарниром из оставшейся картошки. Вы знали, что это. Боб стоял в дверном проеме, скрестив руки, наблюдая. — Ну? — подбодрил он. — Ешь. А то остынет. Вы взяли вилку. И сделали первый укус. Вы поднесли вилку ко рту, стараясь не думать о том, что лежит на тарелке. Первый кусок — горький, с металлическим привкусом, застревал в горле. Второй — уже легче. К третьему вкус начал казаться... почти нормальным. Жир таял на языке, соль и специи перебивали тошнотворную сладость. Руки дрожали, но вы продолжали есть, чувствуя, как Боб наблюдает за каждым вашим движением. Он стоял у дверного косяка, скрестив руки, довольная ухмылка растягивала его губы. — Ну вот, видишь? — прохрипел он. — Ничего страшного. Скруглишься. Вы опустили глаза на тарелку, стараясь не встречаться с его взглядом. Кошандра сидела под столом, уставившись на вас широкими зрачками, будто не узнавая. И вдруг — стук в дверь. Резкий, громкий, неожиданный. Вы вздрогнули, вилка звякнула о тарелку. Боб замер, его улыбка медленно сползла. — Тише, — прошипел он, поднимая палец к губам. Шаги за дверью, затем голос: — Доставка! Оставил у двери! Еще один стук, пакет шуршал об пол. Потом — удаляющиеся шаги. Боб не шевелился, пока звук полностью не стих. Потом медленно выдохнул, расслабил плечи. — Ну вот, — сказал он, уже снова ухмыляясь. — А я испугался, что твоя подруга решила проведать. Он отошел от двери, направился к плите, где еще что-то булькало в кастрюле. — Доедай, — бросил через плечо. — А потом разберем заказ. Вы посмотрели на тарелку. Осталось всего пару кусочков. И вы вдруг поняли — вам действительно хочется доесть. Кошандра укусила вас за икру, но не больно, она хотела чтобы вы посмотрели на неё. Как только она поймала ваш взгляд, то сразу же, встав на задние лапы, потерялась макушкой о вашу ногу. Вы вернулись к еде, медленно доели последние кусочки, стараясь не смотреть на тарелку. Вилка скользнула по гладкой поверхности, подбирая крошечные остатки. Где-то в глубине сознания шевелилось отвращение, но голод и страх оказались сильнее. Кошандра, так и не дождавшись вашего внимания, отвернулась. Ее хвост резко дернулся, выражая явное недовольство, прежде чем она прыгнула на диван и свернулась клубком. Глаза, полуприкрытые, все еще следили за вами — в них читалось что-то между упреком и тревогой. Вы поставили пустую тарелку в раковину. Боб, стоявший у плиты, даже не обернулся, слишком занятый помешиванием того, что булькало в кастрюле. Кошандра глухо мяукнула, но вы сделали вид, что не слышите. В воздухе повисло молчание, прерываемое только бульканьем бульона и тихим постукиванием ложки о металл. Боб стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Пар поднимался густыми клубами, а запах — густой, мясной, с примесью лаврового листа и перца — заполнял кухню. Он бросил через плечо: — Заказ на пороге. Принеси. Вы подошли к двери, наклонились, взяли пакет. Он был тяжелее, чем ожидалось. Через тонкий пластик угадывались очертания одежды, но что-то внутри звенело — металлическое, мелкое. Боб наконец оторвался от плиты, вытер руки о полотенце и протянул ладонь: — Давай сюда. Вы отдали пакет. Он разорвал его одним резким движением, достал шорты, новые штаны, а затем — маленькую коробку. В ней что-то звякнуло. — А, ну конечно, — он усмехнулся, открывая ее. — Ножи затупились. В коробке лежали новые лезвия — тонкие, острые, с зубчатыми краями, а также заточка для них. Он их что, коллекционировал? Он вытащил одно, поднес к свету, проверил острие пальцем. — Завтра будем пробовать. Его глаза скользнули к вам, потом к Кошандре, которая вдруг насторожилась, почуяв неладное. — А теперь иди помой посуду. Он положил коробку на стол, лезвия звякнули, как колокольчики. Вы подошли к раковине, где в мутной воде плавали остатки жира и кусочки еды. Руки автоматически потянулись к губке, хотя разум кричал, чтобы вы сбежали, разбили окно, сделали что угодно — только не стояли здесь, отмывая посуду, пока в кастрюле варится бог знает что. Боб устроился на кухонном стуле, откинувшись на задние ножки. Его глаза неотрывно следили за вашими движениями. — Не забудь сковородку как следует отмыть, — бросил он, почесывая подбородок. — А то пригорит — потом не отскоблишь. Вода была почти кипятком, пальцы покраснели, но вы продолжали тереть. Нож, вилки, тарелки — все складывалось в сушилку с аккуратными, механическими движениями. Кошандра с дивана наблюдала за этим, ее хвост нервно подергивался. Иногда она бросала взгляд на кастрюлю, где булькал суп, и тут же отворачивалась, будто случайно увидев что-то ужасное. Боб тем временем потянулся к пакету с заказом, достал новые шорты, примерил их на глаз и удовлетворенно хмыкнул. — Сегодня надену. Кстати, постирай одежду. Только в теплой воде не вздумай! И только на руках. Потом его взгляд упал на коробку с лезвиями. Он потрогал ее, но не открыл — словно откладывал удовольствие на потом. Вы перевернули сковородку, чтобы слить воду, и вдруг заметили — на дне, в уголке, прилип маленький кусочек... чего-то. Что-то розовато-серое. Что-то с прожилками. Ваши пальцы замерли. — Чего встала? — голос Боба прозвучал прямо у уха. Он подошел незаметно, его дыхание обожгло шею. — Моей маме тоже не нравилось мыть посуду. Знаешь, что я сделал, когда она в последний раз отказалась? Он взял сковородку из ваших рук, тщательно протер дно и поставил на полку. — Ладно, хватит. — Он махнул рукой. — Иди в комнату. Я потом позову. Вы вытерли руки, стараясь не смотреть на кастрюлю, и вышли, направляясь в спальню. Кошандра прыгнула с дивана и последовала за вами, ее мягкие лапы бесшумно ступали по полу. За спиной раздался звук — крышка кастрюли снята. И запах, который хлынул оттуда, заставил вас ускорить шаг. Мысли кружились, как пыль в луче света — хаотично, безнадежно. Вы сидели на кровати, пальцы впились в край матраса, а в голове — только обрывки, осколки, невозможные планы. Побег. Просто открыть окно. Просто вылезти. Просто бежать. Но куда? К Аве? И привести его за собой? Он ведь знал, где она живет. Он смотрел ее переписку. Он смеялся, когда она писала: "Только скажи — я его на куски порву." А если в полицию? Что вы скажете? "Это не я, это он"? А они посмотрят на подвал. На холодильник. На ваши руки, которые держали вилку, которые мыли посуду, которые не сопротивлялись. Они не поверят. Или поверят — но будет уже поздно. Потому что Боб не сдастся. Он уже сбегал однажды. Он вернется. И на этот раз не станет играть в кошки-мышки. Кошандра прыгнула на кровать, уткнулась мордой вам в колени. Ее огненные глаза смотрели понимающе — будто знали, о чем вы думаете. Будто говорили: "Да, ты в ловушке. Но я все равно с тобой". Вы провели рукой по ее шерсти, чувствуя, как под пальцами дрожит маленькое тельце. Она тоже боялась. Но не убегала. Почему? Потому что вы ее не бросите. Потому что она вас не бросит. Потому что где-то в глубине души вы уже поняли — поздно. Поздно звать на помощь. Поздно убегать. Поздно делать вид, что вы не такая, как он. Вы ели. Вы молчали. Вы ждали. И теперь оставалось только одно — решить, сколько еще вы протянете, прежде чем сломаетесь окончательно. Или сойдете с ума. А за стеной булькал суп, звенели ножи, и Боб напевал — довольный, сытый, домашний. Как будто так и должно быть. Дверь распахнулась внезапно, с глухим ударом о стену. Вы вздрогнули, резко подняв голову — мысли, еще секунду назад такие громкие, разлетелись, как испуганные воробьи. Боб стоял на пороге, вытирая мокрые волосы полотенцем. Новые шорты, свежая футболка, даже запах — мыло, дешевый гель для душа. Почти как обычный человек. Если бы не глаза. Все те же — плоские, блестящие, как мокрые камешки. — Чего замерла? — Он швырнул полотенце в угол. — Стирку закинь, да поживее. То, на чем кровь, сложи отдельно. Голос грубый, приказной. Вы вздрогнули, подчиняясь. Ноги слегка дрожали, выдавая страх и усталость. Надо было сделать то, что он сказал. Нельзя злить его. Кошандра, словно чувствуя опасность, юркнула под кровать, скрываясь в тени. Только рыжий кончик хвоста предательски выдавал ее присутствие. Проходя мимо Боба, вы почувствовали запах. Не только мыла, которым он тщательно вымылся. Что-то еще, еле уловимое или это просто воображение, которое опять играет на ваших нервах? Ванная комната была залита светом, слишком ярким после полумрака спальни. Свет безжалостно высвечивал каждую деталь, каждое пятно. Вы начали загружать все в стиральную машину вперемешку, не глядя, словно стараясь поскорее избавиться от этих грязных вещей, от воспоминаний, связанных с ними. Но вдруг, словно удар молнии, в голове всплыли его слова. "Черт…" - прошептали вы одними губами, осознавая свою оплошность. С тяжким вздохом, вы вынули из стиральной машины его футболку, штаны и окровавленный свитер. Аккуратно сложили их в тазик, стараясь не прикасаться к пятнам крови. Ваша футболка, полотенце и остальное остались в стиральной машине. Теперь это напоминало простой быт какой-нибудь семейки. Из кухни донесся звук — Боб открывал холодильник. Потом хлопнул дверцей. Потом... Тишина. Слишком долгая. Вы замерли с носком в руке, прислушиваясь. — Эй! — Его голос заставил вздрогнуть. — Ты там уснула, что ли? Вы бросили последнюю вещь в машинку, нажали кнопку. Вода зашумела, вращаясь за мутным стеклом. Когда вернулись в комнату, Боб уже лежал на кровати, уставившись в потолок. — Ложись, — сказал он, не глядя. — Свет за собой выключи. Вы так и сделали, а после медленно опустились на край, спиной к нему. Кошандра вылезла из-под кровати, прыгнула рядом, устроилась у ваших ног. Темнота накрыла вас, как одеяло. Где-то в ней — его дыхание. Где-то — ваши мысли. Его руки обвили вас с неожиданной силой, пальцы впились в кожу слишком крепко — будто он боялся, что вы испаритесь, если ослабит хватку хоть на мгновение. Дыхание было горячим и неровным, пахло спиртным. Когда и где он, чёрт возьми, добыл себе выпивку или прям во время "охоты" прибухивал? — Ты не представляешь... каким я сегодня был, — прошептал он в вашу шею, и голос его звучал странно — хрипло, почти восхищенно. Кошандра замерла у ваших ног, будто переживая этот момент с вами. Его ладонь скользнула под вашу футболку, грубые пальцы прошлись по ребрам — не лаская, а будто проверяя, оценивая. — Они все орут одинаково, — продолжил он, и его ногти впились вам в бок. — Прямо как та девчонка в прошлом году... помнишь? "Мне-то откуда знать, для меня эти истории не больше чем фон..". Внезапно он перевернул вас на спину, его лицо, освещенное лунным светом из окна, казалось чужим — зрачки расширены, губы растянуты в неестественной ухмылке. Кошка, мявкнув, выпрыгнула из-под ваших ног, запрыгнув на подоконник. Его пальцы впивались в ваши бедра, оставляя синяки под предлогом ласки. Губы скользили по шее, но это не был поцелуй — скорее метка, заявка на владение. Каждое прикосновение было нарочито медленным, изучающим, будто он проверял, где вы вздрогнете, где сожмете зубы, где невольно подадитесь навстречу — только чтобы это поскорее закончилось. — Какая же ты... — он прижал вас к матрасу, словно расплющивая, — ...маленькая. Дыхание его пахло перегаром и чем-то сладким — возможно, он съел что-то перед тем, как войти. Рука скользнула под футболку, сжимая, перекатывая кожу между пальцами, как тесто. — Я мог бы сломать тебя вот так, — он надавил на ребро, ровно настолько, чтобы кость жалобно хрустнула, но не треснула. От этого чувства вы поморщились. — Но не буду. Ты ведь моя хорошая девочка? Его колени раздвинули ваши бедра, вес тела придавил к матрасу так, что ребра затрещали под натиском. Вы попытались выговорить хоть слово — протест, мольбу, — но его ладонь закрыла ваш рот прежде, чем звук успел оформиться. — Тссс... — его дыхание было горячим и липким, как патока. Взгляд скользнул к подоконнику, где Кошандра застыла, ощетинившись. Ее зрачки расширились до черных лун, но она не прыгнула, не бросилась защищать — будто понимала, что это лишь ухудшит все в десять раз. Его свободная рука скользнула между ваших тел, задержалась на поясе ваших шорт, стягивая их с вас, вы попытались вновь натянуть их. — Уже вся дрожишь, — он пригвоздил ваше запястье к кровати, как немую угрозу, как приказ не мешать. Рука вернулась к вашим шортам, уже сняв их вместе с нижним бельем. Он держал ваши бедра, уже теряя терпение, которое тратил на раздевание. Вы сжали веки, но он тут же щелкнул языком, заставляя открыть глаза. — Смотри. Его пальцы впивались в кожу бедер, оставляя красные полосы, пока он освобождал себя от шорт. Вы почувствовали, как что-то твердое и горячее прижимается к внутренней стороне бедра — не торопясь, просто отмечая территорию, как собака метит столб. Он вошел резко, без предупреждения, разрывая тело на части. Боль ударила волной — острой, жгучей, заставившей все мышцы сжаться в животном спазме. Вы хотели было оттолкнуть его, но он вновь завел ваши запястья над головой. Вы впились ногтями в его ладонь, царапая кожу до крови, но его хватка только усилилась, костяшки пальцев побелели от напряжения. — Тише, тише... — он прошипел сквозь зубы, но не от боли — от удовольствия. Ваша борьба его заводила. Тело сопротивлялось, сжималось, пытаясь вытолкнуть его, но он продавливал каждую складку, каждый сантиметр, наполняя вас собой — горячим, чужим, невыносимым. Вы зажмурились, но он тут же шлепнул вас по щеке: — Смотри. И вы послушались. Потому что боялись, что будет хуже, если ослушаетесь. Вы не осмеливались смотреть вниз, только на его лицо. Его глаза были широко раскрыты, дикие, голодные. На губах — слюна, на лбу — капли пота, стекающие по вискам. Он наслаждался не столько физическим ощущением, сколько вашей болью, вашим унижением, тем, как не можете вырваться. Он начал двигаться. Медленно. Нарочито. Каждый толчок вгонял вас глубже в матрас, прибивая, как гвоздем. Вы сжали зубы, чтобы не закричать, но он смеялся, чувствуя, как внутри вас все дрожит, сопротивляется, но принимает. Ваши глаза, вопреки воле, скользнули вниз — туда, где его тело грубо входило в ваше, где кожа покраснела от насильственного трения, где каждая капля пота, смешанная с предательской влагой вашего собственного тела, делала все это еще отвратительнее. Очередной толчок — резкий, глубокий — выгнул вашу спину дугой. Из горла вырвался стон, глухой, раздавленный, но он тут же поймал его своей ладонью, вжав вашу голову в подушку. — Тише, тише... — его голос дрожал от напряжения, от восторга вашего унижения. — Не надо лишних звуков. Вы попытались сжать зубы, но тело предало вас снова — бедра дрожали, живот вздрагивал, а внутри... внутри уже приспосабливалось, подстраивалось, принимало его ритм, как будто смирилось. Кошандра спрыгнула с подоконника и мяукнула, убежав из комнаты, но звук потерялся в хриплом дыхании Боба, в скрипе кровати, в тошнотворно-влажных звуках ваших тел. Он внезапно убрал ладонь с вашего рта, освободив запястья — но не для того, чтобы дать передышку. Его пальцы впились в ваши бедра, грубо приподнимая таз, заставляя ваше тело двигаться навстречу каждому его толчку. Вы попытались вырваться — руки рванулись вверх, чтобы оттолкнуть его, но силы уже покидали вас. Ладони беспомощно скользнули по его потной груди, не оставляя даже царапин. Голова кружилась, в висках стучало, а в ушах стоял гул, как после удара. — Ну же, — он хрипел, ускоряясь, — помогай, ленивая. Его руки тащили вас вниз, навстречу каждому движению, заставляя чувствовать всё — каждый сантиметр, каждый изгиб, каждый отвратительный момент этого насилия. Вы зажмурились, но мир не перестал вращаться. Наоборот — темнота за веками закружилась еще быстрее, смешиваясь с тошнотой, поднимающейся в горле. Боб наклонился, его потные волосы прилипли к вашему лицу, а дыхание, горячее и липкое, заполнило все пространство между вами: — Ты уже почти... сдаешься, да? Он был прав. Мышцы больше не слушались. Руки упали на подушку, пальцы судорожно сжали ткань. Сопротивление угасало. Внезапно ваши руки, еще минуту назад слабо пытавшиеся оттолкнуть его, сами потянулись к его плечам. Пальцы вцепились в потную кожу, не царапая, не отталкивая — а обнимая. Голова закружилась сильнее, сознание затуманилось, будто само тело решило, что лучший способ пережить это — притвориться, будто вы хотите его так же сильно. Боб замер на мгновение, его горячее дыхание обожгло вашу шею. — Ну вот... — он прохрипел, и в голосе прозвучало что-то странное: удивление? Удовлетворение? — Так гораздо лучше. Его движения стали чуть менее резкими, но не менее глубокими. Одна рука скользнула под вашу спину, прижимая ближе, словно в объятиях, а не в насилии. Вы закрыли глаза, но не от боли, не от отвращения — а потому что мозг отказывался понимать, что происходит. Почему это почти... приятно? Почему тело отвечает ему? Почему вы не чувствуете ничего, кроме пустоты и странного, размытого тепла? Боб застонал вам в ухо, его пальцы впились в бедра, и вы почувствовали, как он заполняет вас — горячий, липкий, отвратительный. А потом Боб обмяк, его вес всей тяжестью навалился на вас, потный, вонючий, довольный. — Слезь, раздавишь... — наконец-то промямлили вы через стон. Он засмеялся. — Раздавлю? — Он приподнялся на локтях, его потный живот все еще прижимал вас к матрасу. — Ты же крепкая девочка. Выдержишь. Но все же перекатился на бок, освобождая вас от своего веса, хотя одна рука осталась лежать на вашем животе — тяжелая, прижимающая, напоминающая, что вы никуда не денетесь. Вы попытались отодвинуться, но его пальцы впились в кожу, останавливая. — Куда? — Он повернул голову, его глаза блестели в полумраке. Пальцы скользнули вниз, к внутренней стороне бедра, словно проверяя, остались ли следы. Пьяный урод... — Ванна. — Он вдруг щелкнул языком, как будто только что вспомнил. — Иди помойся. Ты вся... липкая. Его голос звучал почти заботливо, если бы не усмешка в последнем слове. Вы не стали ждать повторения. Сдвинулись с кровати, ноги дрожали, но держали. Кошандра выскользнула из-за угла и метнулась за вами, ее хвост пушистым метрономом бил по вашим голеням. Боб не шевелился, только наблюдал, как вы идете к двери, его рука лениво натягивала на себя одеяло. — И недолго там, — бросил он вдогонку. — А то я заскучаю. Дверь в ванную захлопнулась за вами. Вода была ледяной, вы включили ее на полную. Вы стояли под ледяными струями, скинув потную футболку, руки судорожно терли кожу — будто можно было стереть его прикосновения, его запах, саму память о том, что только что произошло. Взгляд упал на живот — мягкий, чуть выпирающий, неидеальный. "А если..." Мысль пронеслась, как удар током. Беременность. Его ребенок. Его ДНК, растущее внутри. Вы резко наклонились, вас вырвало — но желудок был пуст, ужин ещё не переварился, только желчь и вода. Кошандра испуганно отпрыгнула в сторону, уставившись. — Фу... — прошептали вы себе под нос, сжимая кулаки. — Даже думать об этом... А он? Он не мылся. Он просто развалился на вашей кровати, в ваших простынях, в вашем доме, как будто так и должно быть. И вам придется с ним лежать в одной кровати. Когда же этот кошмар закончится? Вечные переживания, что вас поймают и упекут в тюрьму вслед за ним, страх, что умрет ваша подруга и кошка, если где-то ошибётесь. Вода стекала по спине, но ощущение его рук не исчезало. Вы вдруг представили, как он смеется, если узнает о ваших мыслях. "Родишь мне малыша? Мило. Будет с кем играть, пока ты на кухне." Вы зажали ладонью рот, но рыдания рвались наружу — глухие, надрывные, сотрясающие все тело. Слезы смешивались с ледяной водой душа, а мысли, наконец вырвавшиеся на свободу, бились в голове как пойманные птицы: "Почему я не убежала сразу? Почему поверила его угрозам? Почему не бросилась к Аве, не закричала, не разбила окно?.." Теперь было поздно. За дверью послышался скрип кровати. Вы замерли. Рыдания оборвались, сменившись ужасающей тишиной. Капли воды падали с вашего подбородка на кафель, звуча громче выстрелов. А потом — шаги. Тяжелые и неторопливые, идущие к ванной. Вы схватили бритву, металл холодно прилип к ладони. Лезвие такое тонкое, хрупкое — как ваши надежды. Тень под дверью замерла. — Ты там надолго? — его голос прозвучал слишком спокойно. Вы не ответили. Руки дрожали так, что бритва звенела о кафель. — Я... я сейчас... — голос сорвался. Тень качнулась. Он прислонился к двери. — Ты что-то держишь, да? — смешок. — Ну-ну, попробуй. Лезвие мерцало в тусклом свете — жалкое, бесполезное. Вы представили, как оно вонзается в его шею. Как кровь хлещет на стены. Как он смеется, потому что ваш удар слишком слаб, чтобы убить, но достаточно силен, чтобы разозлить. Ваши руки выпустили бритву из рук, когда вы вышли из душа. Вы подняли бритву, лезвие сверкнуло в тусклом свете. Кошандра встала у двери, выгнув спину, шипя на щель под ней — но вы мягко отстранили ее ладонью. — Прости... — прошептали, проводя пальцами по ее взъерошенной шерсти. Пальцы сжали ручку бритвы крепче. Дрожь не ушла, но теперь в ней была ярость. Вы распахнули дверь. Боб стоял в полуметре, ухмыляясь, руки в карманах, будто ждал этого. — Ну и? — Он бросил взгляд на вашу дрожащую руку с бритвой. — Ты что, правда думаешь, что... Вы рванулись вперед. Он отшатнулся, но не от страха. От удивления. Бритва чиркнула по его груди, оставив тонкую красную ниточку на коже. Кровь. Всего капля. Он посмотрел на нее, потом на вас, и в его глазах вспыхнуло что-то новое — не злость. Веселье. Боб засмеялся. Рука не дрожала. Уже не дрожала — О-о-о! — его голос дрожал от восторга. — Наконец-то! Кошандра, притаившаяся в тени, прижала уши, но не бросилась бежать. Янтарные глаза следили, ждали. Вы замахнулись снова, на этот раз целясь в шею. Но в последний момент мысль врезалась в сознание, как тупой нож: "Ты не убийца. Это самооборона. Но кто-то поверит? Кто-то поймёт?" Миг сомнения — и этого хватило. Его ладонь сомкнулась вокруг вашего запястья, вывернув его в обратную сторону, что сухожилие хрустнуло. Боль пронзила руку, горячая и острая, и бритва со звоном упала на пол. — Жаль, — прошептал Боб, всё ещё улыбаясь. Но теперь в его глазах было что-то новое. Разочарование? — Я думал, сегодня будет интересно. Кошка вцепилась в его ногу, но он пнул её, довольно сильно, чтобы она подумала, прежде чем кидаться в следующий раз. Его пальцы впились в волосы, резко дернув голову назад. Боль пронзила кожу, слезы выступили в уголках глаз, но крика не последовало — только сдавленный хрип, когда горло сжалось от рывка. — Ты думала, что-то изменишь? — его голос прозвучал ласково, пока он тащил вас по коридору, волоча за собой, как мешок с костями. Пятки скользили по полу, ноги цеплялись за выступы, но это не имело значения. Дверь подвала распахнулась, и в следующее мгновение вы уже летели вниз, кубарем скатываясь по ступеням. Удар плечом о бетон, звон в ушах, горячая волна тошноты. Не успели подняться на локти, как сверху донеслось яростное шипение. — Мррррр-сссс! Кошандра. Боб держал её за шкирку, рыжую шерсть взъерошенную, когти расставлены в бессильной ярости. Янтарные глаза пылали ненавистью, но сопротивляться было бесполезно. — Не скучайте тут, — усмехнулся он и швырнул кошку вниз. Она приземлилась мягко, тут же метнувшись к хозяйке, прижимаясь к вашим ногам. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал, как приговор. Тишина и прерывистое дыхание. Подвал. Опять он. Вы не сильно рассматривали его, когда вас сюда усадили для "безопасности", а сейчас даже любопытно стало, ведь сюда вы никогда не спускались, если это конечно не касалось банки пива или ещё какого-то напитка. Холодный, сырой, пропахший плесенью и чем-то сладким. В дальнем углу стоял холодильник — старый, с желтелой эмалью. Из-под его дверцы сочилась темная лужица. Пол всё ещё был не вымыт. Рядом — груда бабушкиных вещей: инструменты, чемоданы с оторванными замками, потрепанные книги, разбитая лампа. И кровать. Ржавые пружины, провалившийся матрас, пятна непонятного происхождения. Ни одеяла, ни простыни. Кошандра урчала, тычась мордой в ладонь. Вы медленно сжали пальцы в её шерсти, чувствуя, как дрожь проходит сквозь маленькое тело. — Всё нормально… — прошептали вы, голос опять сорвался. Кровать приняла их с неохотой, прогнувшись под весом. Пружины заскрипели вяло, с протестом — одна из них тут же впилась в бок, острая и холодная, будто напоминая: "Здесь не место для сна". Но тело не слушалось. Адреналин выгорел, оставив после себя только пустоту и свинцовую усталость. Вы сжались калачиком, прижимая к груди Кошандру. Та не сопротивлялась, лишь глухо урчала, пряча холодный нос в сгиб локтя. Темнота в подвале была густой, почти осязаемой. Холодильник бубнил на своей стороне, как старый, не в меру разговорчивый сторож. Иногда казалось, что его дверца чуть приоткрывается сама по себе, выпуская наружу запах — медный, терпкий, с оттенком ладана, который тлел в ведре, в углу подвала. Но закрывать глаза было страшнее, потому что за веками сразу всплывали картинки: Боб, надругавшийся над вами, воспоминания, как он душил вас в первый день, то, как заставлял есть человеческое мясо, наблюдать за разделкой, убираться, если вас вырвет. Кошандра дёрнула во сне ухом, и вы машинально притянули её ближе. Пружина под боком дрогнула, угрожающе напрягшись. Но усталость оказалась сильнее страха. Глаза закрылись сами. Последнее, что вы почувствовали — это тонкий, едва уловимый запах крови, вплетённый в затхлый воздух подвала, он шел вперемешку с ладаном.