Евражка

      Мы поднялись так рано, что даже комары ещё спали. Дядя Толя тронул меня за плечо, потряс, усмехнулся, глядя, как я спросонья глазами хлопаю.       — Пора, — шепнул он. — Собирайся.       Я впотьмах долго не мог попасть ногами в штаны, а когда оделся, стал ходить кругами, словно лунатик. Пока дошел до кухни, три раза чуть не упал — совсем у меня глаза не открывались.       — Чай. Бутерброд, — сказал дядя Толя. — Только быстро.       Пока я запихивал в себя завтрак на скорую руку, он достал корзинки, наши походные ножики, фонарь, веревки, рюкзаки — в общем, всё что нужно. За окном тьма была непроглядная, я даже не представлял, как мы дойдем. В черном стекле отражались жёлтая лампочка, край холодильника и моя сонная физиономия с растрепанной шевелюрой, а снаружи, казалось, вообще ничего нет — сплошная темнота, плотная и жирная, как масло.       — Идёшь? — позвал дядя Толя. Он был уже одет и собран.       В сенях я всё-таки грохнулся на задницу, когда надевал резиновые сапоги, и поддал ногой ведро, которое точно разбудило бы весь дом, но дядя Толя ведро ловко поймал, а меня дёрнул за шкирку и поставил на ноги.       — Ты совсем спишь, — хмыкнул он в усы.       Я кивнул.       — Ничего. Зато посмотришь, как лес просыпается. Идем!       Тишина была сумасшедшая, было даже слышно, как трава росой сочится. Какая там кукушка! Только дорога под ногами шуршала да свистело «фить-фить, фить-фить» — это мои штанины друг об дружку терлись.       Майку я, конечно, надел задом наперед, и теперь спину между лопаток кусал свитер. Ноги в резиновых сапогах не по размеру болтались и хлопали. Руки замёрзли, и я сунул их в карманы.       Дядя Толя шагал рядом ходко, подсвечивая дорогу фонарем. Кружок бледного света выхватывал из темноты то кочку травы, то выбоину на дороге, то камень. Один раз попалась лягушка — она поглядела на нас удивлённо своими влажными глазами и прыгнула в кусты.       На полпути сон толкнул меня в бок и я взял круто влево, запнулся об торчащую из земли коряжину и едва не упал, но дядя Толя поймал меня у самой канавы и рассмеялся:       — Нам не туда!       В другой раз я бы тоже посмеялся, но теперь только зевнул.       У леса дорога кончилась резко, словно уперлась в стену. Здесь было видно, что ночь не такая уж и темная — лес темнее. То ли глаза мои привыкли к темноте, то ли, пока мы дошли, стало светать. Верхушки елей были совсем черными на фоне серого неба. Пахло сыростью.       — Пошли, пошли, — подбодрил дядя Толя и хлопнул меня по плечу. — Только не отставай, слышишь?       И мы вошли в спящий лес.       Земля под ногами сочно чавкала, за ноги и плечи хватали ветки. Тропинку было едва видать даже с фонариком. Если сюда я шел, спотыкаясь и засыпая на каждом шагу, то теперь вцепился в дяди Толину куртку и глядел в оба глаза.       Через полосу леса мы прошли быстро. Пару раз меня стегнула по лицу ветка, один раз укусил за щеку разбуженный злой комар, но в целом обошлось без приключений. На берег реки мы вышли уже с рассветом.       — Багульник, — показал дядя Толя фонариком в заросли густой травы и пошерудил там палкой — Слышишь, как пахнет?       Запах был кисло-сладкий. Пряный.       — Ядовитый, хоть и пахнет вкусно. Идем, уже близко.       Здесь дул теплый ветер, и узкая речка мерцала мелкой рябью, как рыба чешуей. Песчаный берег у нее был крутой, укрепленный корнями сосен, сидеть на таком и глядеть вниз было одно удовольствие. Я снял куртку, сунул ее под задницу и с удовольствием почесал под колючим свитером спину.       — Красиво, — буркнул я.       — Ага, — отозвался дядя Толя. — Вон туда смотри.       Он показал на восток, где просыпалась заря. Небо там светлело и меняло цвет с черничного на малиновый. Рыхлые тучи расползались в стороны, освобождая дорогу солнцу, которое ещё лишь слегка мазнуло самым краем по горизонту.       — Пять тридцать, — сказал дядя Толя, поглядев на часы. Он достал из кармана леденец и сигарету. Леденец дал мне, а сигарету сунул в зубы и закурил. — Минут пять ещё посидим.       На фоне утреннего неба лес казался ещё темней.       — Зачем в такую рань-то пришли? — спросил я. — Все равно грибов еще не видать.       — А мы не за грибами. — Дядя Толя пыхтел сигаретой, перекатывая ее во рту, а дым выпускал через нос. — Нам во-он туда, — он показал вниз, где у самой воды росли кусты ивняка. — Самый лучший день сегодня, чтобы лозины заготовить. Осень, вечером туман был, всё сырое, солнышко пока не встало. Такие прутья до весны простоят, если правильно хранить. Тонкие, но гибкие.       — Корзины плести? — уточнил я без особой надежды.       Дядя Толя рассмеялся.       — Для всякой надобности в хозяйстве сгодятся. И корзины починить, и плетень, и задницы вам с Колькой расписать, если надо будет. Когда в доме два пацана, запас не повредит.       Я поежился недовольно:       — Стоило ради этого! Может, они и не понадобятся.       — Ничего, — толкнул меня в бок дядя Толя, — лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь! Пошли.       Внизу он дал мне нож и показал какие прутья резать и как.       — Выбирай ровные, без сучков и молодые. Старые ломаются и трескаются, такие никуда не заплетешь. Да и бьют они как палка, сплошь синяки оставляют, а хорошая розга должна греть, а не бить. Давай, давай, не куксись! — хохотнул он, ловко связывая прутья веревкой. — Такая наука тоже в жизни пригодится.       Вместе мы нарезали две огромных охапки. Ту, что поменьше, запихнули в мой рюкзак, так что концы прутьев торчали над моей головой на добрых полметра.       Дальше пошли берегом. Я нес за спиной розги для собственной задницы, и как-то меня это угнетало. Лямки рюкзака натирали плечи.       — Куда столько-то… — ворчал я.       — Тяжело?       — Да я не про то…       — Так это же вам, считайте, на целой год, — посмеялся дядя Толя. — Ещё, небось, мало будет!       — Не будет.       — Поглядим, поглядим.       До бора мы дошли уже посветлу. Солнце желтело сбоку, за толстыми стволами, и косые лучи были такими живыми, хоть руками трогай. Всё блестело от росы. Красиво, конечно, но у меня пропало желание любоваться. Я всё думал, неужели и правда будут меня лозой драть? Или Кольку? К ремню-то мы с братом были привычные, а о розгах только слышали.       Дядя Толя говорил об этом легко, словно в шутку, будто это игра какая. Может, ему и казалось это смешно, а мне вот нет. Настроение мое улучшилось, только когда пошли белые. Я в одном месте нашел сразу штук двадцать — крепких, чистых, не червивых.       Корзины тяжелели. Ранняя побудка давала себя знать — мы оба устали. Я стянул с себя свитер, завязал его вокруг пояса.       — А ты знаешь, зачем розги солят? — вдруг спросил дядя Толя.       Я вздрогнул. Опять он за свое!       — Да ладно тебе, евражка, не куксись. Это я так, смеюсь просто. Может, и правда не понадобятся, — он взъерошил волосы на моей макушке, потянул к себе. — Вы ведь у меня послушные, а? Будем зимой корзины плести!       — Угу, — буркнул я.       Мы оба знали, что понадобятся.       До дома шли молча с грибами, с лозой и с травами, которые дядя Толя собрал в лесу: ромашка, полынь, чабрец. Комары и мухи уже проснулись и не давали нам скучать.       — Ты молодец, здорово мне помог, — похвалил вдруг дядя Толя. — Колька вон даже вставать в такую рань отказался. Ничего, сейчас я его грибы чистить заставлю да лозу готовить. Уж выспался небось!       Я хотел ответить, что пошел бы с ним куда угодно, хоть днем, хоть ночью — мне всё рядом с ним было интересно, — но не знал как сказать, очень уж меня смущали прутья за спиной.