Верепей

      Ухо у Кольки было красное и даже как будто оттопырилось. Он потом сказал, что Егорыч его за это ухо от самого амбара тащил, так рассердился.       — Нешто мне для мальца кукорки жалко? — возмущался он, топча наш половик сапогами. — Пришел бы, попросил, ей-богу! А так, среди ночи в дыру лезть — это где ж ум-то был человечий? Темно, хоть глаз коли, я спросонья ничего не понимаю. «Кто тут?» — кричу. А он, верепей, молчит! В углу шуршит чем-то, поганец…       Егорыч рассказывал и ломал в руках свою кепку, будто она тоже была перед ним виновата. Начал он запальчиво, гневно, но чем больше говорил, тем меньше в словах оставалось злости, и под конец он только обиженно разводил руками.       — Я ружье достал, кричу: «Выйди, а то стрельну», а он молчит! Ей-богу стрельнул бы! Уже и патрон вставил! Ночь темная, кругом никого, мерещится всякое… Шорохи, там, то-се… И тут этот! — сторож обернулся на стыдливо молчащего Кольку и треснул его по голове своей кепкой, так что тот шею втянул. — Чуть до греха не довел меня, гад мелкий! Как выпрыгнул вдруг у самой стены, как побежал, кукорка из-за пазухи посыпалась, я от страха чуть не помер!       Егорыч замолчал так резко, что мы все ещё минуту ждали продолжения, но он только развел руками и снова хотел хлестнуть Кольку кепкой по уху, но тот увернулся.       — Вот так, — подытожил он наконец и сник, будто сам чего-то устыдился.       — Да… — потянул дядя Толя и взял сторожа за плечи, — пойдем-ка покурим.       Они вышли из сеней на улицу, и мы с братом тут же припали к двери — подслушать разговор.       Дядя Толя говорил тихо, уговаривал Егорыча на что-то, тот оправдывался: «Да разве мне жалко? А если б я стрельнул?» и повторял свое «верепей». Покурили они у крыльца минут десять, и вернулся дядя Толя один.       Кольку он смерил таким взглядом, что тот поежился.       — Ну, парень, так не годится, — сказал он. — А если бы он и правда выстрелил?       Колька в ответ дернул носом и попытался было натянуть на физиономию гордое выражение, но стыд сквозь нее так и пер, и вышло смешно.       — Холостые у него! — буркнул он и зарумянился.       — А ты почем знаешь?       — Все говорят.       — Кто все?       — Петрухины. Леха косой.       — Ага, — кивнул дядя Толя, — стало быть, они тебя, дурака, и подговорили?       Колька на «дурака» дернулся, будто его опять кепкой по голове треснули, прошел к узкому столу в сенях, на котором мы обычно кашеварили, и выложил из-за пазухи три кукурузных початка, маленьких в серой шуршащей листве.       — Добыча? — хмуро усмехнулся дядя Толя.       Колька насупился, зыркнул в ответ обиженно.       Хулиганом он не был и дядю Толю слушался, но его легко было развести на слабо. Очень уж у него была уязвимая гордость. Стоило только намекнуть, что ему что-то не по силам, что кишка у него тонка, и все — готов человечек, бери и пользуйся. Последствия у этого бывали разные, но по-деревенски однотипные: залезть куда-нибудь, куда не просили, стырить чего-нибудь, за что влетит. Словом, явить скептически настроенной публике свою пацанскую удаль. Колька не красовался и не хвастался, но уж если за что-то брался, то доделывал до конца — в том числе глупости.       Дядя Толя эту его слабость знал и периодически выколачивал ее из Колькиной задницы ремнем, как пыль из половика, но она со временем снова накапливалась.       Сейчас смотреть на брата было и забавно, и жалко. Стыд окрасил его мордаху в такой красивый оттенок малинового, что прям загляденье.       Колька проворчал что-то невразумительное и пошел мимо нас с дядей Толей в спальню, на ходу стягивая свой латаный-перелатаный свитер.       — Далеко собрался-то, верепень? — окликнул его дядя Толя. В его обычно насмешливом голосе послышались строгие нотки.       — А чего? — обернулся Колька.       — А поговорить?       — О чем?       Взгляд Колька прятал, свитер комкал в руках, шевелюра его растрепалась. Из-под похожей на капустный лист мятой рубашки торчала такая же жеваная майка. Он весь был очень серьезный и растерянный и вдруг стал похож на Егорыча. Если бы не возраст и красное ухо — так один в один.       — Уговор был? — спросил дядя Толя и сложил руки на груди.       — Ну.       — Баранки гну! Уговор, спрашиваю, был?       Колька на миг сощурил свои кошачьи глаза и, отворачиваясь, поплелся к дивану, расстегивая штаны.       Свет от старого абажура под потолком был резким, и тени он раскидывал кляксами — по углам, по стенам, по мебели. Брат улегся на диван, заголил задницу и ткнулся носом в свой свитер. В пятнистой комнате его зад оказался на свету и сиял ярко, как надраенная кастрюля.       — Вот и проговорили. — Дядя Толя вздохнул и вышел из комнаты в сени.       Я удивился, куда это он — ремень-то он всегда брал свой, из штанов вынимал, — а потом вспомнил про лозу и заметался:       — Колька, он тебя не ремнем, он тебя розгами драть будет!       Тот и сам уже догадался. Он поглядывал на дверь испуганно, отползал от края дивана подальше и медленно, по чуть-чуть, натягивал штаны обратно на задницу.       Долго дядя Толя не гулял. Вернулся он с пучком прутьев, тех самых, что мы собирали на берегу и на зиму готовили.       — Раз старое средство не помогает, попробуем новое! — сказал он весело и из пучка выбрал одну розгу.       У меня внутри похолодело, я убрался подальше, в темный угол, но убегать отчего-то не спешил — любопытство было сильнее страха и обиды за брата.       Штаны Колькины снова съехали вниз — насильно, сам он вернулся на середину дивана, а дядя Толя закатал рукав своей тельняшки выше локтя. Прут свистнул, хлопнул, Колька дернул ногами. Я зажмурился.       Не врать, не воровать, по ночам из дома не сбегать!       Прут свистел.       Не пить, не курить, никому не хамить!       Колька шипел, а потом не выдержал:       — У-у-уй!       — Не вздумай ругаться! — предупредил дядя Толя.       Я открыл глаза. Мне показалось, что Колька молчит, потому что уже умер. Дядя Толя поменял прут, выбрал из пучка новый и продолжил.       В этот раз свистело громче, и брат закричал, но тут же эхом закричал и дядя Толя:       — Ай!       — Ой!       — Ай! — соревновались они.       Колька вопил высоко и пронзительно, а дядя Толя громко и насмешливо, передразнивая.       — Ой!       — Ай!       — Ой!       — Всё, свободен! — крикнул наконец дядя Толя и унес остатки прутьев.       Колька лежал на диване, широко раскинув руки и ноги, будто подстреленный, и не двигался. Зад у него был полосатый, как дно у корзинки. Я подошел поближе на ватных от страха ногах, тронул его за плечо.       — Ты чего? — спросил он, повернув лицо и смахнув одинокую слезинку со щеки.       — Ты не умер?       — Дурачок, — поморщился он и натянул штаны.       — Спать идите! — крикнул из сеней дядя Толя, и меня уговаривать не пришлось, я пулей улетел в спальню и забрался под одеяло, как мышь в нору.       Брат тоже скоро пришел. Он разделся, не зажигая свет, и заполз в свою постель. Поворочался там минут пять, скрипя пружинами, ругаясь шепотом и поскуливая.       — Тебе очень больно? — пискнул я.       Колька цыкнул языком, явно подыскивая, как бы лучше ответить.       — Больней ремня? — уточнил я.       — Больней, — буркнул он.       Начался дождь, и нервная тишина дома наполнилась его убаюкивающим шумом. Мокро булькало где-то на улице, пахло паклей из бревенчатого угла и сырой штукатуркой, на чердаке вода капала в старый таз.       — А насколько больней? — не унимался я.       В изголовье моей кровати прилетела с глухим хлопком Колькина подушка.       — Придет время, сам узнаешь! — рявкнул брат.       — Коль? — позвал я опять, — а что такое «верепей»?       — Не знаю. Подушку верни!       Ночью дождь припустил, и мы разоспались. Хмурое утро втекало в окна сизым туманом. Я проснулся от шума за стенкой, дядя Толя, судя по звукам, топил печь. Колька спал на животе, и одеяло возвышалось горой над его поясницей — наверное, он так сделал, чтобы оно не касалось тела. По воскресеньям нам можно было дрыхнуть сколько угодно, но я решил встать, спать мне уже не хотелось.       В печи трещали дрова, и стоящий рядом ухват подсказывал, что внутри даже что-то готовилось. Дядя Толя сидел за столом и чинил серой ниткой от старого носка Колькин свитер. Дыра на локте была небольшая, но штопка выходила огромной. Все его латки и заплатки всегда выглядели страшно, словно он намеренно выбирал неподходящую по цвету нить и делал грубые стежки. Впрочем, жаловаться нам было некому, а дядя Толя искренне считал, что лучше так, чем ходить в дырявом.       — Доброе утро, — сказал он мне, откусывая зубами нитку.       Я сел за стол напротив него и стал смотреть пристально, пытаясь взглядом передать весь спектр бушевавших в душе эмоций — недоумение, страх, ненависть, обиду, разочарование, непонимание, надежду, уважение, интерес, симпатию и всё остальное.       — Что? — спросил дядя Толя. — Голодный? Сейчас спечется.       Закончив со штопкой, он собрал по-скорому на стол и достал из печки чугунок, от которого шел такой запах, что я разом забыл про все свои сложные чувства. В чугунке была печеная кукуруза. Дядя Толя готовил ее без воды и даже листья не снимал, а просто натирал их солью и пек в горшке.       Я только сейчас заметил, что стол в сенях был завален початками.       — Откуда столько? — удивился я.       — Егорыч с утра принес «кукорку» свою, — объяснил дядя Толя. — Думает, я вас тут голодом морю. Луплю только с утра до ночи почем зря.       На запах из спальни выбрался и брат. Он шел слегка прихрамывая и не поднимая взгляда. Дядя Толя молча уступил ему свое кресло — такое было правило, кому было больно сидеть, тот мог сидеть там, на мягком. Колька забрался туда с ногами, оперся на коленки и тут же схватил дымящийся початок — он обожал такую кукурузу.       Мы ели молча, до того было вкусно. Я только на третьей кукурузине смог оторваться.       — А что значит «верепей»? — спросил я дядю Толю.       Тот усмехнулся, кивнул на Кольку:       — Вон сидит. Верепей. Самый настоящий.