День 5

Утро не было добрым. Ни сегодня. Ни вчера. Ни в какой-либо другой день за последние полгода. В этих стенах утро не означало начало — оно просто повторяло ночь. Без перемен, без смысла. Дрим сидел в углу кровати, скрестив ноги, сгорбившись, будто тело наконец решило стать меньше, чтобы не мешать самому себе. Рядом, на полу у изголовья, — Томми. Он лежал, поджав ноги и уткнувшись лицом в собственный рукав, как будто прятался от света, от камня, от жизни. Лицо было усталым даже во сне. Когда он проснулся, Дрим не пошевелился. Просто посмотрел. Томми не сразу заметил — пару минут просто лежал, разглядывая потолок. Потом, наконец, поднялся на локтях и бросил: — Ты не спал. — А ты снова говорил во сне, — отозвался Дрим. Тихо, без укора. Просто факт. Томми улыбнулся одними уголками губ, но эта улыбка не задержалась надолго. — Ты подумал над тем, что мы обсуждали вчера? Холодок прошелся по спине. — Дрим, серьёзно, какого хуя с тобой не так? — пробормотал Иннит. Не раздраженно, просто… просто в непонимании. — Я должен сначала поговорить с ним. Он замолчал, но, увидев, как в глазах Тейкена на миг мелькнуло что-то похожее на разочарование, сжал губы и добавил: — Я должен проверить, что всё правда. Что это так. Я не хочу бить тебя без всякой причины. — За время с нашего знакомства их накопилось достаточно, — фыркнул Дрим, не глядя. — Выбор причин — как в меню. — И ты за них уже отплатил сполна. — Почему ты просто не можешь отомстить мне за изгнание или типа того, а? — добавил Дрим, глядя в пол. — Я даже не имею права жаловаться на изгнание. Только не при тебе, — резко бросил Томми. Повисла пауза. Слишком длинная. Она звенела между ними, как ржавый металл. Но всё же Дрим заговорил первым: — Твоя боль не становится менее важной из-за того, что кто-то страдал больше или меньше. Он сказал это спокойно. Не утешающе. Как истину, к которой сам пришёл слишком поздно. Томми сел, медленно поджав ноги и обхватив их руками. Посмотрел вбок — на решётки, на свет от лавы, ползущий по полу. — Если я сделаю это… если подыграю ему, — начал он, глядя в никуда, — ты выдержишь? Дрим кивнул. Молча. Один раз, но уверенно. — Нет, нет, я не буду этого делать, — всё равно заупрямился Томми. Голос дрогнул. Он звучал жёстко, но сам Иннит словно сжался весь изнутри. Будто слова были выученной репликой, которую он повторял сам себе всю ночь, пока Дрим спал — или делал вид, что спал. Он снова глянул на него — быстро, почти испуганно. — Я не могу, — сказал он тише. — Это неправильно. Это… Он запнулся. Потёр глаза тыльной стороной ладони. Томми ненавидел, когда голос срывался вот так. Будто он слабый. Будто ничего не изменилось. — Это выглядит, будто я — он, — наконец выдохнул он. — Понимаешь? Я не могу быть Квакити. Даже понарошку. Он не закончил. Дрим медленно повернулся к нему. Лицо было пустым, уставшим. Не мёртвым — нет. Просто… принявшим. Всё. — Я понимаю, — сказал он. Только и всё. Не было ни укора. Ни просьбы. Ни намёка на давление. Только это простое «я понимаю», и взгляд, в котором читалось слишком много боли, чтобы её можно было выразить словами. — И всё же, — продолжил он, — если ты не сделаешь этого, он может решить, что ты опасен. Что ты уже знаешь слишком много. Что тебе нельзя верить. Он говорил спокойно, почти равнодушно, и от этого было только хуже. Потому что Томми знал — Тейкен говорит не гипотетически. Он уже видел, как это происходит. Он знал, что будет. — Я не хочу, чтобы ты закончил как я, — добавил он. — Том… тебе нужно выбраться. Он впервые посмотрел ему прямо в глаза. И Томми, несмотря на всё сопротивление, не отвернулся. — Это нечестно, — прошептал он. — Никто не говорил, что будет, — отозвался Дрим. — Но ты обязан сделать это ради себя. Они снова замолчали. На этот раз — не от неловкости. От усталости. От веса собственных мыслей. Томми откинулся к стене, запрокинул голову и прикрыл глаза. Пальцы сжались в кулак. — Если я сделаю это, — наконец сказал он. — Я же… Да я не смогу спать по ночам! — Зато будешь просыпаться, — прошептал Дрим. — Я не могу, — повторил он. — Даже если это мой единственный шанс. Дрим не ответил. Только слабо кивнул. Он не был удивлён. Не был даже расстроен. Просто… принял. — Ты ведь знал, что я откажусь, — сказал Томми. — Знал, — кивнул Тейкен. — Тогда зачем спрашивал? Дрим впервые за всё утро улыбнулся. Улыбнулся искренне. Печально. — Потому что на секунду хотел поверить, что ты согласился бы. И одновременно — что не согласился. За пределами камеры послышался шум. Томми никак не отреагировал, но Дрим мгновенно переменился в лице. Он сел, свесив ноги с кровати. Глубоко вздохнул и посмотрел на Иннита. — Может, ты просто не хочешь уходить отсюда, а? — проговорил он, смотря на Томми пристально, пронзительно. — Тут ты в своем привычном месте — на привязи. Томми хотелось что-то возразить, но слова застряли в глотке. — Какой же ты всё-таки жалкий, Том, — холодно и резко бросил Дрим. Слова сорвались как выстрел. Сухо. Без эмоций. Но именно в этом и была вся суть — в этой отрешенности, в этом намеренном равнодушии. Оно как лезвие, что вонзается не в плоть, а в гордость. — Тобой так легко управлять. А тебе, походу, нравится это, да? Плясать под чужую дудку. Томми вздрогнул. Он нервно сглотнул, не отрывая взгляда от лица Дрима — Сначала я, потом Уилбур… — продолжал Тейкен с лёгкой ухмылкой. — Потом Таббо. Техно. Наверное, проще будет составить список тех, кто не использовал тебя. Он будет короче, правда ведь? Он знал, что делает. Знал, куда бьёт. Улыбка на его лице была натянутой как струна. Но глаза — холодные. Почти мёртвые. Только в них и жил истинный замысел. Он провоцировал. Он рылся в ранах, которые сам же и оставил. — Ты не умеешь быть свободным, Томми. Ты — инструмент. И что хуже всего — ты еще и хорош в этом деле. Удобный. Гибкий. Он наклонился ближе, медленно, как хищник. Томми все еще молчал, но руки у него начали дрожать. Сначала слегка, потом заметнее. — Уилбур делал из тебя оружие. Я — щит. Теперь Квакити делает из тебя что-то новенькое. А ты всё ещё лезешь в огонь. Сам. Потому что не умеешь быть один. Потому что когда на тебя никто не орёт — ты не знаешь, зачем просыпаться. — Заткнись, — выдохнул Томми. Почти беззвучно, но голос дрожал. И это было именно тем, чего ждал Дрим. — А что, правда ранит? — его улыбка стала шире. Почти безумной. — Или тебе просто неприятно, что кто-то говорит это вслух? Все же думают так. Просто молчат. А я, как всегда, оказался честнее всех. Томми осторожно метнул взгляд в угол камеры — туда, где за решёткой стоял Квакити. Он притворялся, что чем-то занят, но в его позе было слишком много внимания. Он слушал. Наблюдал. — Всё, что ты делаешь, — это повторяешь чужие действия, Том. Уилбур кричал — ты кричишь. Я ранил — ты теперь мстишь. Квакити ломает — а ты ходишь рядом и ждешь своей очереди. Тебе даже боль нужна чужая, не своя. — Я сказал — заткнись, — резко произнес Томми. Громче. Резче. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, пульсирующее, дикое. Но Дрим не остановился. — Серьёзно? — усмехнулся он. — Только и можешь — орать? Ты же даже ударить боишься. Всё ещё боишься, да? Что, Томми, думаешь, если снова сломаешься, кто-то придёт тебя спасать? Он подошёл совсем близко. Между ними осталась всего пара шагов. — Нет никого. Все давно ушли. Ты здесь. Со мной. И если хочешь остаться хоть кем-то, тебе придётся научиться бить. Томми врезал. Быстро. Не думая. Рефлекторно. Кулак встретился со скулой с глухим, хрустким звуком. Тейкен отшатнулся, но не упал. Только засмеялся. Кровь тонкой линией побежала по губе. — Вот и молодец, — прохрипел он. — Давай, Томми. Покажи им, кто ты теперь. Томми не остановился. Он бил, потому что не мог не бить. Потому что каждый удар был отголоском лет, похороненных внутри. Потому что это был единственный способ не разорваться. Злость — это легко. Гнев приходит первым, как старый знакомый, которого ты не ждал, но всегда подсознательно знал, что он придёт. Он не требует объяснений, не задаёт вопросов. Просто врывается, срывает замки, разливается по телу с предательски приятным теплом, заполняя пустоты, о которых ты даже не подозревал. Он течёт по венам, пульсирует в висках, делает дыхание резким, шаг — уверенным, кулаки — крепче. Всё остальное отступает. Становится неважным. Болезненное — уходит. Стыд — исчезает. Вина — тонет. Гнев застилает глаза невидимой плёнкой, и вот ты уже не видишь ничего, кроме цели. Ни лиц, ни слов, ни последствий. Только пульсирующая точка перед тобой. Только желание ударить, закричать, доказать, что ты тоже можешь. Что ты не слаб. Что тебя нельзя снова оставить ни с чем. Злость — это просто. Потому что она даёт силу там, где раньше была только пустота. Она подменяет боль. Подмешивается в голос. Заменяет сердце. И пока ты злишься — ты жив. Пока гневаешься — не тонешь. А всё остальное можно спрятать потом. Если останется куда. А за решёткой кто-то смеялся. Или молчал. Или делал вид, что не слышит. Дрим не сопротивлялся. Он принимал удары как покаяние. Или как наказание. Или как путь к свободе. В любом случае — он добился своего. И в какой-то момент Томми просто остановился. В изнеможении. В гневе. В полном, изматывающем опустошении. — Вау, Томми, — раздалось сзади. Голос Квакити был весёлым, почти играющим. — Браво. Не знал, что ты так умеешь. Томми тяжело дышал, кулаки пульсировали от боли, суставы ныли. Он стоял над Дримом, который сидел, прислонившись к стене, с разбитым лицом и опущенными глазами. Не защищался. Не огрызался. Просто принимал. Ни звука, ни жеста — только медленное дыхание, в котором будто растворилось всё остальное. — Прямо мастер-класс. Особенно вот этот, под рёбра. Метко. Ты где так научился? — продолжал Квакити, подходя ближе, как будто разглядывал произведение искусства. — Честно, не думал, что ты настолько… жестокий. Томми ничего не ответил. Он стоял, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Гул в ушах, пересохшее горло, и этот взгляд — с пола, снизу вверх. Дрим ничего не говорил, даже не смотрел прямо. Но всё в его теле, в этой полной неподвижности, будто подсказывало: дальше. Не останавливайся. Квакити хмыкнул, хлопнул его по плечу. — Хочешь ещё? — спросил, будто предлагал сигарету. — Пока он в сознании. Томми не сразу ответил. Внутри уже начинало подниматься что-то странное — не жалость, нет, что-то другое. Будто… несоответствие. Слишком послушный. Слишком готовый. И взгляд — не пустой, не мёртвый. Сосредоточенный. Ждущий. Но он не дал себе времени подумать. — Почему бы и нет, — выдавил он. Голос прозвучал ровно, почти уверенно. — Он заслужил. Квакити довольно усмехнулся. — Вот это другое дело. Томми снова подошёл. Сделал это уже спокойнее, без той срывающейся ярости, которая вела его раньше. Он посмотрел вниз. На того, кого бил. Дрим не шевелился. Не вздрагивал. Только взгляд теперь был чуть поднят. Не совсем в глаза, но почти. И тут в голове Томми что-то щёлкнуло. Слишком спокойно. Слишком молча. Он почувствовал, как в висках что-то сжалось. Как вся эта сцена — он, стоящий над ним, Квакити за спиной, насмешливый голос, кровь на пальцах — вдруг слилась в картину, которую кто-то другой уже давно нарисовал. И он понял. Не всё. Не до конца. Но достаточно. Это был план. Дрим не защищался, потому что хотел, чтобы всё выглядело именно так. Чтобы Квакити увидел, поверил. Чтобы Томми стал своим. Он не сказал ни слова. Не подал знака. И именно в этом всё и заключалось. Томми посмотрел ему в глаза. Долго. Без выражения. Словно проверял — ты правда хотел, чтобы я сделал это? Ответа не последовало. Только то же самое дыхание. Та же тишина. И всё же он поднял руку. Бить надо было. Закончить начатое. Закрепить «образ». Он врезал. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы Квакити поверил. Один раз — в висок. Второй — по щеке, в ту же, что уже опухла. Потом ещё. Слёзы больше не жгли глаза. Они просто были. Он даже не вытирал их — просто сдерживал лицо. Ни дрожи. Ни жалости. Только нужный гнев. Продуманный. Он бил, потому что знал — нельзя останавливаться. Не здесь. Не перед ним. Но слова уже прозвучали, и воздух внутри камеры будто стал гуще. Томми всё ещё стоял, прижав к себе кулаки, будто хотел спрятать не кровь, а собственную слабость. — Не боишься, что он так подохнет рано или поздно? — глухо пробормотал он, не оборачиваясь. Голос звучал устало, почти отрешённо, как будто он говорил не о человеке, а о поломанном механизме. — О, поверь, — Квакити рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли настоящего веселья, только извращённая уверенность, — он у нас живучий тип. Томми поднял взгляд. Квакити подошёл ближе, с тем же ленивым интересом, с каким можно разглядывать насекомое, ползущее в банке. Он чуть наклонился вперёд, указывая в сторону Дрима. — Если заметил, — продолжил он, — руки-ноги у него целы, не поломаны. Ни одного перелома. Можешь сколько угодно колотить. Ёбнутая причуда его организма: он подстраивается. Приспосабливается. Хоть лёгкое проткни — поспит пару дней и заживет, как собака. Томми поджал губы. Его внутренности сжались. Ему не хотелось думать о том, как именно Квакити это выяснил. Сколько раз он проверял. Сколько раз Дрим просто лежал и ждал, пока станет легче. Пока снова можно будет дышать. Пока плоть затянется. — Он бы и рад помереть, — усмехнулся Квакити, — да не может. Да, Дрим? Он сделал шаг. Потом ещё один. Остановился прямо перед Тейкеном, который всё ещё сидел у стены, с опущенной головой и разбитыми губами. Тот не ответил. Квакити не стал ждать. Поднял ногу и краем ботинка приподнял его лицо — несильно, но достаточно, чтобы заставить посмотреть в глаза. — Да, сэр. Томми невольно вздрогнул. Внутри опять поднялась та знакомая дрожь — не страх, нет. Что-то другое. Глубже. Гнев, переодетый в беспомощность. — А ещё он убить себя не может, — продолжил Квакити, не обращая внимания. — Не знаю, часть ли это его природы или он просто подсознательно держится за своё жалкое существование, но никак у него это не выходит. Он нагнулся ближе, говорил почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы и Томми слышал. — Сколько раз ты уже пытался, а, Дрим? И только тогда Дрим пошевелился. Он не оттолкнул ногу. Не повернулся. Только сплюнул. Медленно, с трудом. Кровь, густая и темная, скатилась по подбородку и капнула на пол. — Тринадцать, вроде, — прохрипел он. Квакити довольно фыркнул, будто услышал ответ в лотерее. — Во даёт, а? — повернулся он к Томми. — Прямо упёртый. Всё мечтает, что кто-нибудь добьет. Ну или время сделает своё дело. Только оно, сука, не торопится. Томми снова глянул на Дрима. Тот медленно откинулся назад, не глядя ни на него, ни на Квакити. В глазах — ни мольбы, ни злости. Только жуткая, пугающая пустота. Как у человека, который однажды уже умер. Просто потом передумал. Томми не знал, что сказать. Горло было пересохшим, как будто он вдохнул пепел. Он не знал, зачем спросил. И не знал, как жить с тем, что услышал. Квакити рассмеялся и направился к выходу. У двери остановился: — Знаешь, ты можешь зайти как-нибудь еще, Томми. У тебя явно талант. Квакити ушел. Осталась тишина. И тяжёлое дыхание. И то самое — несказанное, непонятое — которое Томми чувствовал где-то под кожей. Он не стал извиняться, не сказал ни слова, просто медленно опустился на пол рядом. Не рядом-рядом, но достаточно близко, чтобы Дрим услышал, как он дышит. Чтобы знал — он здесь. Даже если не знал, зачем.

***

Дрим не шевелился — только грудь едва заметно поднималась в рваном ритме. Он был без сознания уже несколько часов. Слишком долго. Слишком тихо. Томми не мог усидеть на месте. Он пытался просто сидеть в углу, у стены, уткнувшись лбом в колени. Пробовал считать камни на потолке. Пробовал петь себе под нос. Всё без толку. Голова была набита гудящими мыслями, и чем дальше — тем громче они становились. Он злился. На Дрима — за всё, что тот сделал. На Квакити — за то, во что он его превратил. На себя — за то, что позволил втянуть себя во всё это. Он смотрел на тело Дрима. А тот лежал, свернувшись, будто не человек, а кучка разбросанных костей. Томми думал, как всё это несправедливо. Они оба были неправы. Они оба причинили боль. Но один из них живёт с этим, как с проклятием, а второй — будто всё ещё ищет объяснение. Хотя какое тут объяснение? Он посмотрел на окровавленное лицо, на рассеченную бровь, на грязный пол под щекой. И выдохнул. — Эндер с тобой, — пробормотал он, поднимаясь. Действовал на автомате. Набрал воды, нашел запасные рубашки в тумбе. Разорвал рукав, намочил и начал аккуратно отмывать кровь. Осторожно, чтобы не разбудить. Тёр, пока ткань не пропиталась до предела. Потерял счёт времени. Затем перевязал. Сначала плечо. Потом локоть. Убедился, что ничего не сочится. Сделал всё, как учил когда-то Таббо, когда они лечили друг другу ссадины после драк. Под конец осторожно поднял его и уложил, поправил одеяло, насколько смог. И сел рядом, чтобы тот, если проснётся, знал, что не один. Потому что это было всё, что Томми мог дать. Слишком мало, но хоть что-то. Через несколько часов Дрим проснулся. Медленно. Как будто из глубины, из-под толщи тёмной воды, сквозь вязкость боли, сквозь собственное тело, ставшее чужим. Сначала — звук. Еле уловимый — будто дыхание рядом. Потом — тепло. Под боком. На щеке. Под пальцами. Это было странно. Неожиданно. Почти… страшно. Он попытался открыть глаза, но веки оказались тяжелее, чем он помнил. Слишком много времени прошло. Слишком много ударов. И всё же он справился — моргнул, тяжело, один раз, второй. Он дышал. Глубоко, с усилием. В сознание он приходил постепенно, как после кошмара, от которого не удалось проснуться до конца. Дрим пошевелился. Тело отозвалось ломотой, тянущей болью в каждом суставе. Грудь саднила. Рёбра болели. Что-то на щеке — мягкое. И на животе — ткань? Одеяло? Это было непривычно. Дрим медленно повернул голову. Сердце глухо стукнуло — и замерло. Томми. Тот сидел, прислонившись к стене, с закрытыми глазами и руками, скрещенными на груди. Волосы растрепаны, губы сухие, на скулах — тень. Он выглядел усталым. Но спокойным. Он был рядом. И это было неправильно. Дрим сглотнул. Хрипло. Не от боли, нет — от кома в горле, который вдруг поднялся. Он сжал кулаки под одеялом — рефлекторно, чтобы убедиться, что всё это действительно происходит. Что это не одна из тех грёбаных галлюцинаций, которые приходили раньше. Он хотел что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Вместо слов — сиплый, сдавленный выдох. Томми вздрогнул. Проснулся почти сразу. Мгновенно вскинул голову, взгляд метнулся в сторону кровати — и замер на нём. Их глаза встретились. Дрим не знал, что сказать. Он просто смотрел. И дышал. И медленно, будто через сопротивление, позволил себе почувствовать: он жив. И не один. Но это всё было неважным теперь. Слишком поздно. — Ты выжил, — сказал Томми, просто чтобы не молчать. Дрим медленно повернул к нему голову. — А жаль, — прохрипел он. Томми не ответил. Только опустил взгляд. Когда боль утихла до привычного глухого гула, Дрим снова остался наедине с собой. Окинул взглядом Томми еще разок. Тот не смотрел, но присутствовал. Это — уже было много. Было время подумать. Он чувствовал, как медленно уходит обратно — туда, внутрь. В то место, где не надо говорить, не надо сражаться, не надо надеяться. Где всё уже решено. Где есть только один выход. Не через решётки, не через ложь. Через честность. Через конец. Томми здесь. Он один. Никто не знает. Никто не придёт. Если не сейчас — то когда? Мысль пришла не сразу. Сначала — как ощущение. Как лёгкость. Затем — как идея. Простая. Без изъяна. Впервые за долгое время в ней не было безумия. Он может это сделать. Он выдохнул через нос, тяжело, медленно. Взгляд скользнул в сторону Томми. Всё внутри сжалось. Но он всё равно заговорил: — Томми. Тот вздрогнул, будто вынырнул из своих мыслей. — У тебя есть шанс… сделать всё правильно. Иннит обернулся. Хмуро. — Что? Дрим не стал юлить. Слова вырвались сами, усталые, выстраданные: — Убей меня. Томми замер. Сначала — в недоумении. Потом — в почти осязаемом испуге. Его лицо побледнело, глаза расширились. — Ты… Ты правда только проснулся, и уже это в голове? — вздохнул Томми. — Хочешь ещё разок услышать от меня «нет»? Дрим не изменился в лице. Только оперся затылком на стену и, глядя в потолок, продолжил: — Послушай. Сам подумай, Томми. Это же идеальная возможность. Скажешь, что перестарался. Что сорвался. Квакити, поверь, даже если заподозрит — ничего не сможет сделать. Он перевёл взгляд на Томми. Медленно. Тяжело. В его глазах не было отчаяния. Не было даже надежды. — А снаружи никто не узнает. Никто не будет искать. Ты уйдёшь отсюда чистым, как будто тебя тут и не было. — Нет, — отрезал Томми почти инстинктивно. Но Дрим не отступал. Он говорил мягко, ровно, почти как в те времена, когда ещё умел убеждать, не запугивая: — Ты ведь не хочешь, чтобы я продолжал так жить, да? Так умирать по чуть-чуть каждый день? Это ведь даже не жизнь, Томми… Он сделал паузу. В голосе зазвучала дрожь: — Каждый раз, когда Квакити открывает эту решётку, я надеюсь, что это будет в последний раз. И каждый раз ошибаюсь. Это никогда не заканчивается. Но с тобой… ты можешь закончить это. Сделать что-то хорошее. — И ты называешь это хорошим? — голос Томми дрожал от ярости. — Ты хочешь, чтобы я тебя убил, Дрим? Просто взял и… и стёр? Как будто ты не человек? Дрим пожал плечами. — Я не человек, Томми. Не здесь. Я… я давно перестал им быть. Для них, для него, да и, наверное, для тебя тоже. Иннит вскочил. Воздух в камере стал густым, вязким. Трудным для дыхания. — Да пошёл ты, — выдохнул он. — Ты не имеешь права перекладывать это на меня. Дрим медленно кивнул. — Я понимаю. Он продолжал смотреть ему в глаза и это было почти страшнее крика. — Ты… Сначала я думал, что ты пытаешься мной манипулировать, чтобы я вытащил тебя отсюда. Но ты упал ниже — лезешь мне в голову, чтобы умереть. Дрим поджал губы. — Это все ложь, Томми. И, судя по всему, ты сам в нее веришь. — Давай, расскажи, как ты страдаешь тут, будто я слепой идиот! Скажи, что я теперь обязан дать тебе это успокоение, давай же! — рявкнул Иннит. — В чём же ложь, а? Тейкен на крик никак не отреагировал. Только поёжился от неожиданности. — Никто тобой никогда не управлял. Ты не ребёнок и не зверушка на поводке, у тебя была и есть своя воля. Может, в твоей голове это делает ситуацию только хуже, но я хочу, чтобы ты понимал это. Может, ты совершал какие-то конкретные действия под влиянием других людей, как сегодня, например, но это не меняет тебя, как человека… — ровно проговорил Дрим, и, помолчав, добавил: — Ты хозяин своей жизни, помни об этом. Томми застыл. Он дышал часто, тяжело, будто в груди что-то боролось с каждым вдохом. Его руки сжались в кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он хотел ответить — крикнуть, как раньше, упрекнуть, укусить, уколоть словом. Но не смог. Потому что впервые за всё это время он действительно увидел Дрима. Не как врага. Не как палача. Не как безликий символ всех своих травм. А как человека. Уставшего. Опустошённого. И все ещё цепляющегося за жизнь — не руками, нет, тем, что внутри. Тем, что ещё шевелилось, несмотря на всё. Он впервые разглядел то, что никак не мог увидеть в чужом взгляде. То, что раньше казалось вызовом, иронией, желанием ранить… Все было не так. Дрим действительно боялся. Не Квакити, не самого себя, а Томми. Боялся, что тот ранит — не как утром, не ради спектакля, поставленным им же. Ранит искренне, с желанием причинить боль. Если не добить, то раздавить точно. И теперь Томми отчётливо видел этот парадокс, это противоречие, что блестело в чужой радужке глаз невыплаканными слезами и невысказанными словами: насколько сильно Дрим хотел умереть, настолько он смерти и боялся. Насколько он верил, что заслужил всю ту боль, через которую уже прошёл и пройдёт дальше, настолько все его нутро кричало о помощи, молило хоть об одной людской душе, которой было бы не всё равно. Томми медленно подошёл ближе. Сел на корточки напротив, чтобы оказаться на одном уровне. Внимательно посмотрел в лицо Тейкену — в это изможденное, измученное лицо, где когда-то жили гордость и власть, а теперь оставалось только ожидание. Не надежда, даже не просьба — просто молчаливое принятие. — Я не могу, — тихо сказал Томми. — Не потому что ты не заслуживаешь смерти. А потому что ты заслуживаешь не такой. Дрим чуть нахмурился, но не перебил. — Ты хочешь, чтобы всё закончилось? Ладно. Я понимаю. Но ты просишь меня — меня — стать последней точкой в твоей истории. А я не хочу быть этой точкой, Дрим. Ни за что. Не хочу, чтобы, когда ты закроешь глаза в последний раз, последним, кого ты увидишь, был я. Он отвёл взгляд, будто эти слова были тяжелее всего сказанного раньше. — Потому что тогда… тогда всё, что между нами было, — это станет концом. И я не хочу, чтобы это был конец. Ни тебе, ни себе я такого не прощу. Тишина повисла между ними, и на этот раз она не давила. Она просто была. Он встал, отряхнул колени. Сделал шаг назад. В этот момент никто из них не знал, что будет дальше. Ни завтра, ни через неделю. Может, всё рухнет… Может, эта ночь окажется последней. Но сейчас — прямо сейчас — Дрим был жив. А Томми не был убийцей. И, может быть, это и было главное.