Флешбэк 5

Томми всеми силами скрывал свое дерьмовое состояние. Всё слишком быстро произошло: горящий дом Джорджа, ультиматум Дрима, предательство Таббо… И вот пути назад, домой, в прошлую жизнь, уже нет. Дрим вёл его такой дорогой, что Иннит быстро перестал пытаться запомнить маршрут. Возможно, дело было даже не в витиеватом пути — просто голова слишком гудела от мыслей. От тревоги. — Ты там не смотришься. Они настоящие, — вдруг странно и некстати сказал Дрим. — Завали, — рефлекторно буркнул Томми. — Серьёзно, — мягко, без укола, продолжил Дрим. — Ты идёшь, как будто всё это не с тобой. Как будто кто-то другой живёт в твоём теле. Томми фыркнул, но не нашёлся с ответом. Он и сам это чувствовал. Будто стал пустой оболочкой, которой кто-то руководит извне. Шаг за шагом. Слово за словом. Он шёл за Дримом по узкой, почти заросшей тропе между высокими деревьями. Ветки царапали рукава, хлестали по щекам, но он не реагировал. Даже не чувствовал. Было ощущение, что внутри — глухо. — Почему ты вообще это говоришь? — спросил Томми, стараясь придать голосу обычную злость, но получился только хрип. — Не знаю, — честно признался Дрим. — Просто раньше ты выглядел живым. Иннит остановился на полшага. Не обернулся, не крикнул, не врезал по спине. Просто стоял и смотрел себе под ноги, а потом двинулся дальше уже быстрее. Дрим не извинился и не торопился догонять. Он шёл так же, как и всегда — будто знал, что Томми всё равно не свернёт. — Ты просто не хочешь признавать, что ты не прочь поплакать. Ты плачешь, пока все не уладится. Это и есть твой хеппи-энд. И ты снова готов вернуться и водиться с другими. Дрим не знал, зачем сказал это, а Томми не знал, что ответить. Такое для них, впрочем, было привычным. Остаток пути прошли в тишине. — Добро пожаловать, — бесцветно пропел Дрим, наконец останавливаясь. Томми промолчал. Он всеми силами старался скрывать свое дерьмовое состояние от Тейкена. Ситуация — хуже некуда. И если он позволит себе показать, что ему не плевать на происходящее, то признает победу Дрима. — Я хочу есть, — буркнул Иннит будто через силу. — Как я вообще должен выжить здесь? — Пора учиться фотосинтезировать, — усмехнулся Дрим в ответ, а затем добавил: — Так уж и быть, принесу тебе что-нибудь вечером. Томми фыркнул и сел на ближайший камень, ссутулившись. Он будто сдулся — не сразу, а постепенно, словно с каждым шагом терял воздух, пока внутри не осталось ничего, кроме тяжёлой пустоты. Спина ныла от усталости, а в голове снова начинал стучать знакомый голос тревоги. Дрим молча наблюдал: не с ухмылкой, не с жалостью. Просто наблюдал. И в его взгляде не было ни превосходства, ни «я же говорил» — только тишина. Он будто понимал, как мало осталось слов у обоих. — Ты не спросил, что это за место, — спустя пару минут заметил он. Его голос не выражал особых эмоций: в нём не было ни насмешки, ни нажима. Томми пожал плечами, не поднимая головы: — Не думаю, что хочу знать. — Хороший выбор, — усмехнулся Дрим, присаживаясь на другой край поляны. — Надеюсь, тебе хватит мозгов не пытаться сбежать. Он вытер руки о брюки, будто только что держал в них что-то грязное. Может, собственные мысли. А может, и воспоминания. — И где я спать буду? — не глядя, спросил Томми. — Я в тебя верю, ты что-нибудь придумаешь, — пожал плечами Дрим. — Могу оставить тебе свой плащ, если хочешь. — А ещё ты принесёшь мне хлеб с молоком и споёшь колыбельную? — прошипел Иннит, наконец поднимая на него уставший, раздраженный взгляд. Дрим только покачал головой: — Если вежливо попросишь, то могу устроить. И тут же ушёл, игнорируя летящие в спину оскорбления. Молча. Ни взгляда, ни вздоха — только лёгкое колыхание листвы там, где его тело коснулось веток. Томми не обернулся в его сторону. Тишина вдруг стала какой-то особенно осязаемой. Давящей. Не пустой — нет, она была полной. Полной мыслей, тревог, недосказанностей, чужого голоса, который всё ещё гудел в ушах. Томми сидел, подперев лоб ладонями, чувствуя, как подрагивают пальцы. Не от холода. От перенапряжения. Что, Эндер возьми, я здесь делаю? Он задавал себе этот вопрос не в первый раз — но сейчас он звучал иначе. Не с раздражением, не с возмущением — с тоской. Как будто он уже знал ответ и просто хотел убедиться, что ошибается. Он думал о Лманбурге. О Таббо. О себе прежнем. О том, как легко люди стираются. Как быстро «вчера» становится «никогда». И о Дриме. Поганый Дрим. Веки опустились на миг. Потом — глубокий вдох, медленный выдох. Надо было заняться делом. Он поднялся и огляделся. Впереди пляж, позади — лес, не слишком густой, но достаточно плотный, чтобы скрыть укромный угол. И один из таких уголков он выбрал — между двумя корявыми деревьями с низко растущими ветками, где трава была прибита ветром и солнце почти не доставало. Подходящих ресурсов у него, конечно, не было, но Иннит не зря прошёл через все свои вылазки, войны и лагеря. Руки знали, что делать. Он отыскал палки, сломал пару крупных ветвей, нашёл кусок старой мешковины в рюкзаке, который почти не спасал от холода, но мог сыграть роль крыши. Натянул его между деревьями, закрепил всё, что смог, сырой верёвкой. Движения были резкими, неровными, злость прорывалась через каждый узел. Но узлы держали, ткань не провисала. А значит, справился. Палатка вышла жалкой — как и он сам. Но в ней можно было лечь, спрятаться от ветра. Выдохнуть. Он сел под навес, подтянув колени к груди. Обхватил их руками. Подбородок — на колени. И тогда, в этой хлипкой тени, Томми позволил себе чуть-чуть расслабиться и почувствовать… Грусть. Ту, что он копил с самого ухода из дома. Ту, что пряталась за невом. Ту, что он привык прятать за шутками и язвой. Он не плакал — просто дышал чуть тяжелее. Слушал лес и думал о том, как быстро всё может измениться — и как, несмотря ни на что, он всё ещё здесь. Томми не заметил, как день сменился вечером. Лучи заката приятно грели те части кожи, до которых дотягивались. Он не успел должным образом насладиться ими — солнце было наглым образом перекрыто Дримом. — А ты тут времени не терял, — усмехнулся он, оценивающе оглядывая своеобразный шалаш. — Надеюсь, нагулял аппетит? Томми в ответ только фыркнул. Тейкен, судя по всему, ответа и не ждал; он молча вручил ему в руки сверток с остывшим ужином. — Неужели сам готовил? — усмехнулся Иннит, развязывая мешок. — Уже чую запах дерьма. — Передам Паффи твою оценку, — пожал плечами Дрим. Томми хмыкнул, но не стал больше язвить — запах еды теперь казался не таким уж и противным. Что-то на манер тушёного мяса и хлеба, пусть и чуть суховатого. Смесь пустоты в животе и горечи во рту подсказала: сейчас не время придираться. Он сел на корточки у входа в свой кривой, но уже почти родной шалаш, поставил свёрток на колени и начал есть. Медленно, в тишине. Дрим не садился рядом — стоял неподалёку, прислонившись плечом к дереву, будто не решался войти в зону, которую Томми молчаливо отметил как «свою». — Боюсь представить, как происходил диалог с ней, — хмыкнул Томми. — «Хэй, Паффи, не могла бы ты приготовить что-нибудь для своего друга, которого я изолировал от общества в каких-то ебенях». Тейкен позволил себе коротко рассмеяться, но затем вмиг посерьезнел. — Если она дорога тебе так же, как и мне, то ты не станешь рассказывать об этом кому-либо, — ровно проговорил он. Томми в ответ ядовито фыркнул. — Была б она тебе дорога, ты бы не стал подвергать ее такой опасности. Ты знаешь, что подумают люди, если узнают, с кем она водится. Тейкен усмехнулся. Иннит и не догадывался о том, насколько у них схожие мысли. Отойти в сторону, оттолкнуть от себя всех вокруг ради их же безопасности. Дрим поёжился. — Тут ты прав, но поверь, я делаю все возможное, чтобы не дать окружающим её придуркам повода для очередной диверсии, — отпарировал наконец он. — Может, ты предпочтёшь питаться листиками да корешками, а? Или мне стоит начать готовить для тебя, как в старые добрые? Дрим открыто насмехался над ним, и Томми это ужасно бесило. — Не было никаких «старых добрых». — Себе хоть не ври. Томми сжал кулаки, чувствуя, как его лицо заливается краской от ярости. Он ненавидел, когда Дрим так с ним разговаривал — словно он был каким-то идиотом. — Заткнись, — прошипел Томми, стараясь сдержать гнев. — Просто заткнись и оставь меня в покое. Дрим ухмыльнулся, наслаждаясь реакцией Томми. Он знал, как легко вывести его из себя. — Ох, какой же ты обидчивый, Томми, — промурлыкал Дрим, делая шаг ближе. — Неужели тебя действительно так задевает, что я говорю правду? Томми отвернулся, не желая смотреть на Дрима. Может, в их прошлом были моменты, когда они были ближе, чем сейчас, моменты, когда Дрим казался почти… другом. Но все это было давно, и теперь между ними лежала пропасть, заполненная обидами и недоверием. — Уходи, — тихо сказал Томми, не оборачиваясь. — Просто уходи. Дрим вздохнул, понимая, что перегнул палку. Он не хотел доводить Томми до такого состояния, но иногда не мог удержаться от того, чтобы не подразнить его. — Ладно, ладно, — сказал Дрим, отступая на шаг. — Я ухожу. С этими словами Дрим развернулся и вышел из палатки, оставив Томми наедине со своими мыслями. Томми несколько секунд сверлил еду взглядом. Он знал, что Паффи готовила её с заботой, и это немного успокоило его. Он продолжил есть, стараясь не думать о Дриме и его словах.

***

Несколько дней прошли — серо, глухо, долго, как будто весь мир замер. Умом Томми понимал, что прошла всего неделя, но сознанию думалось, что он здесь уже год, не меньше. Томми было хреново. Он спал дольше обычного, ел меньше, чем нужно. Будто выцветал на глазах — изнутри. Не потому что устал физически. Не потому что хотел отдохнуть. А потому что просто… не видел больше смысла ни в чем. Он часто смотрел в небо, как будто ждал, что оттуда прилетит ответ. Или кто-нибудь. Или просто… что-то. Но там, за облаками, никто не шевелился. Мир продолжал молча вращаться, как и прежде, точно ничего не произошло. Он жил в этой палатке, как в клетке, из которой не было смысла выходить. Порой просто лежал, уставившись в потолок, пока солнце, жалея его, ползло мимо, а потом сдавало позиции ночи. Иногда выбирался наружу, разводил костёр, подбрасывал хворост. Создавал хоть какую-то иллюзию жизни. Каждое утро просыпался с мыслью, что всё это было сном. Что он дома. Что сейчас раздастся крик Таббо из-за двери, а Уилбур начнет играть на гитаре, развалившись на полу. А потом Томми открывал глаза — и перед ним был только пляж, шалаш и пепел от потухшего костра. Ему становилось немного легче, когда кто-то заходил проведать его. Тогда Томми удавалось надеть обратно маску безудержного веселья и смеяться, как будто ничего не случилось. Но стоило ему остаться в одиночестве, и ему снова становилось плохо. Дрим тоже постоянно приходил. Наблюдал. Иногда пытался завести разговор, но чаще просто забирал у Иннита ресурсы и уходил. Томми хранил молчание рядом с ним. Тейкен этого не выносил. — О, снова играешь в «у меня депрессия»? — с наигранной весёлостью сказал он однажды вечером, усаживаясь рядом, как ни в чём не бывало. Ответа не последовало. — Честно, ты хотя бы притворялся бы, что тебе интересно быть живым, — продолжал Дрим с нажимом, будто тестируя границы. Томми вздрогнул. Тихо, почти незаметно, но Дрим заметил. И не остановился. — Интересно, ты всё ещё ждёшь, что тебя снова кто-то спасёт, а? Уилбур, Таббо — а, подожди, точно. Один мёртв, другой изгнал. Полный отстой, приятель. Молчание. Только дыхание стало чаще и руки сжались в кулаки. — Это ведь самое смешное, правда? Ты так много старался. Всех защищал. А теперь ты никто. Без мира, где ты был нужен. Без людей, ради которых ты жил. Он наклонился ближе, вполголоса, ядовито: — Ты был игрушкой. Поиграли — и выкинули. А ты всё сидишь и ждёшь, что кто-то тебя подберет обратно. — Замолчи, — прошипел Томми, наконец, сквозь зубы. Голос дрожал. Он не смотрел на него — не мог. Глаза налились влагой, дыхание сорвалось. — Или что? Заплачешь? — усмехнулся Дрим. — Опять? Это всё, на что ты способен теперь, да? Плакать, как маленький мальчик, которому не дали конфетку. Томми вскочил, оттолкнувшись от земли так резко, что чуть не сбил шалаш и просто заорал. Сжал кулаки и ударил по дереву — то даже не дрогнуло, а он разодрал кожу до крови. — Ты не знаешь, что я чувствую! — выдохнул он в пустоту, обратившись не к Дриму, не к себе, а просто в пространство. Дрим откинулся назад, словно удовлетворённый. Его глаза сверкали тем особым огнём — ни радости, ни триумфа. Огонь, в котором была смесь самоненависти и садизма. Потому что он сам был разрушен. И видел в чужом разрушении подтверждение, что он не один такой. — Вот теперь я снова тебя узнаю, — тихо сказал он. — Томми, который хотя бы чувствует. Иннит не ответил. Он стоял, сжав пальцы до боли, а потом медленно опустился на колени и закрыл лицо руками. — Это больно, да? Когда у тебя забирают все, чем ты дорожил, — пробормотал Дрим. И затем просто пошёл прочь, оставив за собой гулкие шаги и пустоту. Он не знал, сколько просидел так. Минуту? Час? Время больше не имело значения. Оно расползлось, как вода по песку — исчезло, не оставив следа. Пальцы уже не чувствовали боли. Слёзы высохли. В груди — звенящая пустота, но не такая, как раньше. Эта была глухой и тяжёлой. Как будто в него засунули камень, который не вынуть — только носить всю оставшуюся жизнь. «Томми, который хотя бы чувствует» Слова Дрима снова зазвучали в голове. Он хотел их вычеркнуть, стереть, выбить из себя ударами, криками, чем угодно — но они остались как шрам. Он медленно вытер лицо. Кровь с ладоней по щеке. И ведь… он верил. Где-то глубоко внутри, в той самой чёрной точке, которую никто не должен был видеть, он это чувствовал. Он не был героем. Не был тем, кого когда-то спасали. Не был даже тем, кого стоило спасать. Он был остатком. Обрывком. Тем, кого забыли. Тем, кто сам довел всех до точки невозврата. Костёр тлел. Воздух был прохладным. Пахло хвоей и гарью. Звёзды медленно проступали над головой — будто кто-то протыкал небеса иголками. И где-то в этом звуке ветра, в потрескивании углей, в слишком ощутимой боли в кулаках — Томми впервые за долгое время ощутил, что… он ещё здесь. Разбитый. Опустошённый. Уничтоженный — но здесь. Не герой, не воин, но живой человек. И, быть может, этого пока достаточно. Он глубоко вдохнул. Медленно встал. Шатко. Опрокинутый тяжестью — но выпрямился. Вернувшись в палатку, он аккуратно завязал повязку на руке. Потом собрал остатки пищи, накрыл костёр, улёгся, уткнувшись лбом в колени. И впервые за несколько дней не разрыдался, а просто уснул. И с единственной, тонкой надеждой внутри — что когда проснётся, в нём останется что-то, что сможет встать. Следующее утро началось с сюрприза. Кто-то двигался на фоне горизонта, легко, непринужденно. Томми прищурился, заслонился рукой от солнца. Это был незнакомый человек. Это… что за хрень? Он встал. На всякий случай взял палку в руку. — Эй! — раздалось. Голос — странный, обволакивающий, с акцентом. И совершенно неуместно дружелюбный. — Ты чего такой мрачный? Фигура приблизилась — и Томми растерялся. На нём было сомбреро и пончо. Он выглядел, как герой из какой-то детской книжки. Ну, или кто-то, кого вырастил Квакити. Одно из двух. — Ты кто? — прохрипел Томми. — Я? Я — Мексиканский Дрим. Или просто Мекс. Не пугайся, я добрый. Обычно. Только если кто-то крадёт мои тако, тогда… ну, ты понял. Он подошёл ближе, протянул руку. Томми не двигался. Он смотрел, прислушивался. Слишком уж всё это было абсурдно. — …ты откуда такой вылез? — буркнул Томми наконец, опуская палку. Новый знакомый рассмеялся. И этот смех был тёплый. Удивительно… живой. — Да мне просто скучно, вот и брожу. Подумал, что было бы неплохо подружиться с кем-нибудь. Или подраться, если по-другому никак. Он присел на корточки, глядя на Томми как на испуганного зверька. — Слушай, тебя как зовут? Томми сначала молчал, но потом всё-таки сдался: — Томми. — Круто. Теперь ты мой друг. Хочешь чем-нибудь заняться? И Томми, сам не понимая зачем, усмехнулся. Только уголками губ, но этого было достаточно, чтобы солнце вдруг стало чуть теплее. — Здесь особо нечем заниматься, — уже спокойнее ответил он. — Тогда я выберу нам дельце, — усмехнулся Мексиканский Дрим. — Мы будем строить замок из песка. — Ты прикалываешься? — Абсолютно серьёзен. У меня даже чертёж есть, — и он вытащил клочок бумаги, на котором чем-то жирным было нацарапано что-то, отдалённо напоминающее башню. Томми закатил глаза, но всё-таки поплёлся следом. Они выбрали место ближе к воде — чтобы песок лепился лучше. Первый час был сплошной руганью. Томми утверждал, что ров слишком мелкий, а башня похожа на какашку. Мекс в ответ подсыпал ему песка за шиворот и угрожал снести весь «фронт стены», если тот не прекратит ныть. Но к полудню дело пошло на лад. Замок был смешным, кривым, с креном на северо-восток и «пушечным залпом» из улиток, но им обоим он казался чудом архитектуры. Мекс водрузил на башню свой носок — грязный, измученный — и назвал его «Флаг Свободы». — Это абсурд, — хохотал Томми, оттирая грязь с лица. — Абсурд — это жить и не строить замки из песка, — философски парировал Мекс. После этого они полезли в воду. Томми прыгал, как ребёнок, обрызгивая всё вокруг, а Мекс изображал, что тонет, чтобы утащить его за собой. Они ныряли, держали дыхание на спор, устраивали бои, кто кого дольше не выпустит из захвата. Смеялись, пока голос не охрип, плевались водой, срывали водоросли и устраивали дуэли. Когда солнце начало клониться к закату, они вывалились на берег — вымотанные, мокрые, облепленные песком и счастьем. Томми лежал с раскинутыми руками и смотрел в небо. — Мы ведь просрём этот замок, — лениво пробормотал он. — Он и так кривой, — отозвался Мекс, жуя травинку. — Завтра построим новый, покруче. Потом Мекс привстал и, не говоря ни слова, натянул своё сомбреро на уши Томми. Тот зашипел, но не снял. Просто вытер лицо рукавом и усмехнулся. Они так и задремали, лежа на земле. Мекс ушёл ночью. Тихо, почти беззвучно. Без записки, без следов — будто его и не было. Томми даже не сразу встал. Просто перевернулся на спину и смотрел в серое предутреннее небо, застывшее, как стекло, выбравшееся из огня и позабытое небрежным мастером. Потом он поднялся и пошёл — вдоль линии прибоя, где песок холоднее, где остаются следы. Он не знал, зачем идёт. Не знал, чего ищет. Может, хотел найти след от смытого водой замка или записку. Он не ожидал найти тело. И всё же оно там было. Мексиканский Дрим лежал лицом вниз. Ладонь вытянута, будто он тянулся куда-то перед тем, как издать последний вздох. Легко могло показаться, что он просто уснул. Но Томми сразу понял. Холод по коже пошёл раньше, чем он коснулся. Он опустился на колени, прикоснулся к запястью и не нащупал ничего. Он просто остался молча сидеть. Он даже не мог подумать о том, что сейчас чувствует — только ощущал, как что-то медленно опускается на грудь. Что-то тяжёлое. Невыносимо тяжёлое. Томми перевернул тело на спину, с ужасом обнаруживая на нем следы от ударов. Что-то большое — не меч, но, может, топор. Дрим. Это сделал он. Мысль пришла сразу — вспышкой, как будто кто-то зашептал в ухо, и Томми просто… знал. И не нужно было ни рассуждать, ни проверять. Он видел эти следы и знал, на что способен Дрим. Грудь Мексиканского Дрима была неподвижной. Ни вздоха, ни трепета под рёбрами. Только застывшее выражение чего-то неуловимого — как будто в последние секунды он не мог понять, в чем он провинился. Томми опустил голову и прижался лбом к ледяному плечу. Он всё ещё не плакал — только дышал часто и с каждым выдохом становилось хуже. Он оставался с телом до тех пор, пока солнце не начало подниматься. Встал лишь тогда, когда холод начал залезать под кожу, и пальцы стали деревянными. Земля была мягкой, влажной от утренней росы. Песок — обманчиво зыбкис, но копать все равно было тяжело. Все это было неправильно. Вчера они вместе смеялись, а теперь Мекс был мертв. Могила вышла неглубокой. Песок вечно осыпался. Томми вытер лоб и посмотрел в сторону леса, проверяя, чтобы никто не следил. Он вернулся, аккуратно уложил тело внутрь, но не закрыл лицо сразу. Долго стоял над ним, глядя в застывшие глаза, в которых уже не было ничего. Потом взял первую пригоршню песка. Осторожно, как будто боялся потревожить, бросил. Прости. Он не сказал это вслух — только подумал и продолжил. Слой за слоем, до тех пор, пока не осталось ничего, кроме небольшой насыпи и покосившейся, кривой могильной плиты. Он не помнил, как дошёл обратно и как пролетел остаток дня, но когда Дрим показался на горизонте, Томми сразу поплохело. К моменту, когда тот добрался до его палатки, Иннит уже был на грани истерики. — Ты убил Мексиканского Дрима, ты… ты просто… — первое, что тот услышал. Но Дрим молча стоял, не давая никакого ответа, словно размышляя о чем-то своем. Это только больше раздражало. — Что ты вообще такое?! Ты не человек, ты… — Томми, — перебил Дрим. Иннит насупился. — Я понятия не имею, о ком ты говоришь, — он тяжело вздохнул, поправляя маску на лице. — Я даже представить не могу, кто такой… «Мексиканский Дрим». Это было издевательством. Томми даже не знал, как ему реагировать на это. Неужели Дрим решил, что настолько хорош в манипулировании, что сможет убедить его в том, что не убивал или вовсе не знал его друга? — Ты знаешь, что ты его убил, — процедил Томми, стиснув зубы. — Ты всегда был таким — хладнокровным, безжалостным… Дрим молчал, наблюдая за Томми, чувствуя, что ситуация вышла из-под контроля. Он не ожидал такой бурной реакции. — Знаешь, что самое дерьмовое, Дрим? — прошептал Томми. Его взгляд был устремлен вдаль, куда-то за горизонт. Тейкен насупился. — Он тебе ничего не сделал. Он вообще никому ничего не сделал… — Томми всхлипнул. — Тебе просто нравится отбирать у меня всё, что мне дорого. Неважно, диски, свободу или чужие жизни. Дрим не отвечал. Они простояли так несколько минут. Томми плакал, продолжая бубнить под нос оскорбления, а Тейкен просто сверлил его взглядом. — Хорошо, — вздохнул старший. — Если он мёртв, значит, ты его похоронил, так? Томми горько усмехнулся. — Конечно, блять. Это в твоем дерьмовом мире люди хуже мусора, ты… — Подожди, — остановил его Дрим. — Покажи мне могилу. Заметив сомнение в глазах парня, он тихо добавил: — Пожалуйста. Томми прижал ладони к векам, будто собираясь с мыслями. — Пошёл нахуй, — выплюнул он. — Я не хочу знать, что ты уже сделал с его телом. Я просто не могу в это поверить… И вдруг расслабился, опустив плечи. Будто смирился с тем, что перед ним стоит лишь оболочка человека, подобие. — Я просто хочу понять, о ком ты говоришь. Но Томми больше не отвечал. Он развернулся и расслабленной походкой принялся очерчивать линию берега — ровно ту полосу, где волна заканчивает свой путь, оставляя узоры из пены на золотистом песке. Дрим не пошел следом. — Еда в палатке, — устало крикнул Тейкен. — Не уходи далеко, уже темно. Уже позже, ночью, когда Тейкен давно покинул пределы Логстершира, Томми решился пойти к захоронению. Просто чтобы убедиться, что Дрим не осквернил это место, что хоть что-то у него осталось. И затем не обнаружил ничего, что могло бы напоминать могилу.

***

Прошло несколько дней. Они слились в одну длинную серую полосу, не имевшую ни начала, ни конца. Время перестало быть хоть сколько-нибудь измеримым — всё повторялось, будто кто-то поставил жизнь Томми на заевший трек. Он вставал по утрам — если это можно было назвать утром, — и не чувствовал ничего. Тело двигалось из инерции, мозг включался только для самого необходимого: разжечь огонь, сходить за водой, что-то построить. Примитив. Базовое существование. А в голове — пустота. Или, наоборот, слишком много всего сразу. Дрим всё это видел, но не останавливался. Он не поднимал руку, не кричал — но каждое слово, каждое замечание, брошенное вскользь, было выверенным уколом. Хирургически точным. Иногда Томми даже не сразу понимал, за что сейчас зацепили — но потом, позже, ночью, эти слова всплывали и щипали изнутри. А потом… Потом он проснулся и вдруг понял, что не выдержит ещё одного дня такой тишины. Такого себя. Что если не сделает хоть что-то — сломается окончательно. Он долго сидел на камне у воды, глядя на закат. Волны катились одна за другой, как и мысли. И в какой-то момент он прошептал вслух — сам не зная зачем: — Я хочу устроить вечеринку. Слово звучало дико в этом месте, почти смешно, но именно потому, наверное, оно и вырвалось — из боли, из усталости, из желания на мгновение притвориться, что жизнь всё ещё может быть нормальной. — Что? — переспросил Дрим спустя пару минут, когда Томми повторил это уже ему. — Я хочу позвать друзей. Посидеть, с музыкой, едой. Ну… просто вечер. Ничего особенного. Тейкен молча смотрел на него и в этом взгляде было нечто странное — как будто он видел не Томми, а призрака. То ли презрение, то ли жалость. То ли вовсе пустота. — Делай что хочешь, — наконец бросил он. Голос был ровный, словно отмеренный по лезвию ножа. — Можешь написать приглашения, я их раздам. Вряд ли список гостей будет большим в свете последних событий. Томми кивнул. Почти безразлично, будто ожидал подобных слов. Он развернулся и пошёл прочь, стараясь идти прямо, хоть в горле и стоял ком. И все же Иннит действительно оживился. Не сразу — сперва всё шло тяжело, сквозь усталость, но потом… потом появилось что-то вроде цели. Нужно было подготовиться, украсить все. Чтобы было на что смотреть, во что верить, к чему дотянуться, пусть и ненадолго. Он собирал гладкие камни и ракушки, выстраивал из них узоры. Нашёл обломки стекла и зашлифовал их в песке, чтобы пустить в дело как световые ловушки — они красиво отражали солнце. Натянул над палаткой куски парусины, сделав подобие шатра, а чуть дальше соорудил стол из досок. Даже песок пригладил, руками, методично — чтобы было ровно. Еду пришлось добывать с боем — ягоды, грибы, немного рыбы, пара кусков хлеба, зачерствевшего, но всё ещё съедобного. Он обернул всё это в тряпки и положил в грубый деревянный ящик, украшая сверху сушёными цветами. А вечером он сел и принялся писать. Принесенная Дримом бумага была грязной, каракули кривыми, но это не было важным. Приглашения были написаны. Смешные, немного грубые, как и сам Томми. «Приходи и притворись, что нам весело.» «Торт не обещаю, зато будет костёр.» «Дресс-код: одетые.» Он даже хмыкнул, перечитывая, — впервые за долгое время в нем проснулось желание язвить. И вот с этой пачкой листков он пошёл к Дриму. Дрим сидел у воды, положив руки на колени. Когда Томми подошёл, тот даже не повернул головы сразу. Только когда Томми хмыкнул, он обернулся. — Это что? — сухо спросил он. Томми протянул приглашения. Лицо его было сосредоточенным. — Передай всем, кому можешь. Не мне решать, кто придёт. Дрим взял один листок. Подержал его в пальцах, посмотрел на каракули, потом — на Томми. — Ты думаешь, это кому-то нужно? — Не знаю, — ответил Томми. — Но мне — да. Тейкен больше ничего не сказал. Ни обещания, ни отказа, ни язвительного комментария. Он медленно убрал приглашения в карман. Томми отвернулся и пошёл обратно. У него было еще много дел. И кто знает — может, кто-то действительно придёт. А если и нет — хотя бы завтрашняя ночь будет не похожа на остальные. Наступил следующий день. Томми проснулся рано. Слишком многое горело в голове, а в теле кипело ожидание, которому он не хотел придавать значения. Он сказал себе, что всё равно, придёт кто-то или нет. Он делал это для себя. Но чем ближе был полдень, тем чаще он поглядывал в сторону тропы, ведущей от склона. Когда Дрим появился, Томми уже сидел у воды, сжав в пальцах корягу и рассеянно чертя ею круги на мокром песке. — Приглашения розданы, — сказал Дрим, подходя. Он не улыбался, но голос звучал не так колко, как обычно. Томми молча кивнул, не глядя. — Всем? — только и спросил он. — Всем, — подтвердил Дрим. Он опустился рядом, взял ещё один кусок дерева и подкинул в уже сложенную, но пока не разожжённую пирамиду костра. Потом молча встал и принялся привязывать один из оставшихся кусочков ткани к палке, втыкая её в песок. Баннер — неровный, но яркий. Томми посмотрел. — Ты что, помогаешь? — спросил он с лёгким удивлением. — А почему нет, — отозвался Дрим. — Всё равно делать нечего. Они не говорили больше. Просто работали: укрепляли шатёр, расправляли греющиеся на камнях цветы, словом, готовились. Где-то посреди всего этого Томми начал шевелиться чуть быстрее. Где-то даже улыбнулся. Ловко накинул на шею ожерелье из ракушек и повесил ещё одно на ближайшую ветку, как трофей. Дрим поставил табуретку у камня, будто бы готовя сцену. И даже повесил на неё изорванную занавеску — в духе кулис. — Представление будет? — усмехнулся он. Томми усмехнулся в ответ. — Если кто-то придёт. Они зажгли костёр, когда солнце начало клониться к горизонту. И ждали. Сначала молча слушали, как трещат сухие ветки. Томми всматривался в тропу, как будто мог взглядом вытащить оттуда знакомую фигуру. Потом он начал шептать имена. Еле слышно, будто вызывая духов. — Таббо… Джек… Ники… Но никто не появлялся. Прошёл час, потом другой. Костёр уже начал оседать. Еда остыла, запах больше не витал в воздухе. Лепестки у цветов свяли. Томми сидел у края, поджав ноги, смотрел в огонь. — Они не придут, — сказал он. Дрим не ответил — только сел рядом. Не близко, не обнимая, не поддерживая. Просто сел. Костёр догорел почти до тлеющих углей, когда Дрим молча порылся в своей сумке и, будто между прочим, вытащил бутылку виски. Её стекло поблёскивало в темноте, отражая красные отблески огня. Он не смотрел на Томми. Просто протянул бутылку, тяжело выдохнув: — Хочешь? Томми повернул голову, прищурился. Он прекрасно понимал — это не примирение. Это не было жестом заботы. Просто… усталость. Желание притупить остроту. Отдать хоть что-то взамен за тишину, за всю эту чушь с баннерами, которые никто не увидел. Они пили молча, передавая бутылку туда-сюда. Без привычных насмешек и комментариев. Даже лица не кривили — слишком притуплёнными стали вкусы после всего, что было в прошлом. Дрим сидел с коленями, подтянутыми к груди, и наблюдал, как пляшет последний огонь в углях. Он всё ещё злился. Где-то глубоко, под рёбрами — тот знакомый холод гнева ещё пульсировал. Томми всё ещё раздражал его. Но ему его было… жаль. Не с высоты, не с презрением — по-человечески. Так, как жалеют кого-то, кого не могут больше винить. Томми, выпив немного больше, чем нужно, начал говорить сам с собой — тихо, вполголоса, как будто озвучивал свои мысли, чтобы они не остались в голове. Про костёр, про ракушки, про приглашения. Про то, как Таббо когда-то строил им шалаш у озера. Дрим не перебивал. Слушал, ловил каждое слово, по крупицам собирая то, что давно развалилось у него самого внутри. Они напились. Может, не до отключки, но точно до того состояния, когда голова идет кругом, а слова вылетают легко и просто. — Знаешь, — хрипло выдал Томми, привалившись плечом к чужому плечу, — если бы они всё-таки пришли… Я бы всё равно ушёл первым. — Почему? — Чтобы не ждать, когда снова уйдут они. Дрим не ответил. Он только протянул бутылку ещё раз. Томми взял и, не глядя, сделал последний глоток. А потом они просто сидели рядом. Среди увядших цветов и остатков огня. Среди песка и растрёпанных флажков, что колыхались на ветру, словно махали им на прощание. Вскоре Томми стало совсем плохо. Дрим без труда поднял пьяного Иннита на ноги. Тот что-то бормотал — бессвязное, растерянное, может быть, даже грустное, но слов уже не разобрать. Он почти не сопротивлялся, просто обмяк, повис на плече, как старый плащ. Шатаясь по песку, Дрим дотащил его до палатки. Занавеска хлопала от ветра, внутри всё было разбросано — как всегда. Он опустил Томми на импровизированную постель и выдохнул с облегчением. Тот тут же свернулся калачиком, уткнувшись носом в ткань. Лицо было бледным, на щеках — пьяный румянец и следы от слез. Дрим молча снял свой плащ и укрыл им Иннита. Осторожно, почти заботливо. Затем, поколебавшись, достал из-за пояса бутылочку с зельем и оставил её на низком ящике, исполняющем роль тумбочки. Никаких слов. Только взгляд — затяжной, колючий. Что-то в груди скреблось. Дрим тихо вышел из палатки. Ночь была чёрной, без звёзд. Он постоял у входа, всматриваясь в горизонт, а потом исчез в темноте. Следующее утро выдалось холодным. Серое небо, сырой воздух, едва заметный бриз от воды. Когда Дрим вернулся, он сразу все понял. Палатка была пуста. Плащ лежал небрежно свернутым в углу, зелье — нетронуто. Следы на песке вели прочь, но ветер уже начал их заметать. Он не пошёл за ним сразу. Просто стоял, глядя на пустоту перед собой. Ни удивления, ни гнева. Только чувство, что всё встало на свои места. Так и должно было быть, наверное. Пусть на мгновение ему и подумалось, что все может стать другим. Что Томми поймет. Он провёл рукой по лицу, стирая остатки сна, подошёл к тумбочке, взял зелье и спрятал обратно. Все просто встало на круги своя.