День 7

Седьмой день начался иначе, чем все предыдущие. Он не принёс с собой ни душной тишины, ни привычного журчания лавы, ни резкого ощущения обречённости, которое, казалось, висело в воздухе всю последнюю неделю. Вместо этого камера встретила их тревожным, нервным молчанием, в котором будто прятался затаённый вопрос: «Готовы ли вы?». Томми проснулся первым. Он не вскакивал, не вздрагивал, не метался в прострации, как бывало раньше. Его веки приоткрылись медленно, осторожно. Он долго лежал, глядя в потолок. Свет от лавы казался тусклым и рассеянным. Томми это устраивало — в его доме, с закрытыми наглухо окнами, было так же. Он сел, потёр лицо руками и выдохнул. Рядом, на другом краю кровати, спал Дрим. Его дыхание было неглубоким и частым, будто он вот-вот проснётся. Лицо его выглядело спокойнее, чем обычно, но даже в покое в нём оставалась напряженность — будто само тело боялось расслабиться, ожидая удара в любой момент. Томми некоторое время просто смотрел на него. Мысли в голове перебивали друг друга. Он думал, что уже всё решил. Он был уверен, что готов. Но, когда Дрим зашевелился, перевернулся на бок и приоткрыл глаза, сердце Томми всё равно замерло. Взгляд не отвёл. — Ты проснулся, — сказал он почти шёпотом. — Похоже на то, — ответил Дрим, хрипло, с трудом, будто голос его за ночь пересох окончательно. Он приподнялся на локтях, сдержанно поморщился от боли в теле и усталости в мышцах. Они остались вдвоём в молчании, которое уже стало привычным. Камера, казавшаяся неделю назад тесной и недружелюбной, сегодня будто стала чуть более приветливой. Воздух был тёплым, слегка влажным — как перед грозой. Свет лавы отсвечивал мягко, по-утреннему, оставляя на стенах блики, похожие на те, что рисует солнце. Всё происходящее ощущалось странно нереальным, словно это лишь затянувшийся сон, в котором всё давно пошло не так, но спящий никак не может проснуться. Томми сидел на краю кровати, держась за него ладонями. Его спина была чуть согнута, взгляд направлен в пол, на кривой, тёмный камень. Пальцы подрагивали. Томми не знал, дрожит ли от усталости, от страха или от чего-то иного. Но даже если это страх — отступать было поздно. Он уже сделал выбор. Дрим всё так же сидел рядом. Слегка сутулился, но уже не выглядел таким надломленным, как накануне. Волосы были растрёпаны, кожа — всё ещё бледная, губы потрескались так сильно, что даже лёгкая улыбка могла бы заставить их кровоточить. Но в лице появилась ясность. Не решимость, как у Томми, а принятие. Он уже не пытался сопротивляться — но и не позволял себе увязнуть. Он просто готовился к тому, что должно было произойти. Не ждал чуда, не надеялся на счастливую развязку, но и не отказывался от этой возможности. Он первым нарушил тишину. — Ты ведь ещё можешь уйти, — сказал он спокойно, без нажима. — И ты всё ещё мне ничего не должен… Если ты сейчас скажешь, что передумал, я пойму. Томми не сразу отреагировал. Он прикусил щёку изнутри, сжал пальцы сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Потом покачал головой. — Я не передумал, — ответил он. — Точно? — мягко переспросил Дрим. Иннит обернулся. Его взгляд был усталым, но уверенным. Он смотрел прямо, без вызова и без ярости. — Не пойму. Ты всё ещё хочешь остаться здесь умирать? — поинтересовался он. На лице Дрима промелькнула короткая тень, которую он тут же прогнал. — Если это поможет тебе выбраться, то да. — Не ври. — Я не вру, — слабо усмехнулся он. — Я просто не хочу, чтобы ты делал это ради меня. Это твой выбор, Томми. И я не хочу, чтобы потом ты жалел. Томми глубоко вдохнул. Грудная клетка задрожала, как натянутый канат. — Ты не понимаешь, — выдохнул он. — Я уже жалею. Обо всём. О том, как всё пошло, о том, как мы оба оказались здесь, но сейчас у меня есть шанс сделать хоть что-то, чтобы это исправить. Дело не в тебе. Он замолчал, а потом тихо добавил: — Даже если не выйдет. Даже если всё закончится плохо… — Он прикусил губу. — Положим, ты умрёшь в ходе побега. Для тебя это, как мы выяснили, не самый плохой вариант. Я? Меня не убьют просто так, в этом я уверен. Сбежим и меня объявят врагом народа? Эндер с ними, я не держусь за связь с большинством из них. Снова глубокий вдох. — Мне тоже особо нечего терять, Дрим, так что дай мне хотя бы попытаться поступить правильно. Дрим кивнул. — Хорошо, — сказал он просто. — Я… могу это понять. Томми покосился на него. Хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого отвёл взгляд и поджал колени к груди. Спина снова округлилась, подбородок лёг на согнутые руки. В таком положении он всегда чувствовал себя немного защищённым. Будто мог закрыться, спрятаться, переждать. — Как думаешь, он скоро придёт? — спросил он спустя пару минут. Дрим пожал плечами. — Сложно сказать. И часов нет, и он за эти полгода не отличился любовью к постоянству, — он слабо усмехнулся. — Когда услышим шаги, нужно начинать действовать. — Начинать… что конкретно? — Томми склонил голову набок, оборачиваясь на Дрима. Тот потупил взгляд, избегая зрительного контакта. — Ну, я думаю, нам стоит снова разыграть какую-нибудь сценку с избиением, чтобы он сразу потерял бдительность, — спокойно объяснил Дрим. — Я не прошу снова дубасить меня изо всех сил, как в прошлый раз, конечно… Он глухо рассмеялся, прикасаясь пальцем к заплывшему глазу. — Просто для вида встанем так, будто он прервал внеплановый допрос. Попросишь у него оружие. Согласится — дело в шляпе. Нет — тогда по-другому поступим. Томми не нравилось, как всё это звучало, но он продолжал слушать. В конце концов, сам он так далеко план действий не продумывал. — Если не даст, тогда я выжду момент и схвачу его за ноги или за плечи, если наклонится. Задержу, насколько смогу, а ты вырвешь у него топор. Ну, или не топор. Не знаю, в каком настроении он сегодня, — спокойно продолжил Дрим. — Сильно на мою помощь не рассчитывай, ты знаешь, я сейчас силой не отличаюсь. Иннит кивнул. — А если он придёт без оружия вообще? — уточнил он. — Тогда тебе придётся справляться голыми руками, — сказал Дрим. — Если нападёшь со спины, то у тебя будут все шансы. Он не очень-то силен, если противник не… Ну, не я. Томми поёжился, несмотря на плотный воздух камеры. «Голыми руками»… Перспектива не вдохновляла. Но это всё ещё было его желанием. — Мне страшно, — вдруг признался он. — Не потому что мы можем умереть, не потому что что-то может пойти не так, а потому что… если всё получится, я не могу представить, что будет дальше. Он говорил ровно, осторожно. Так, будто старался дать понять — это не попытка обвинить Тейкена в чём-то, не призыв к действиям и не просьба о поддержке. — Ты будешь свободен, — сказал Дрим. — А ты? Он не ответил. Зато Томми продолжил сам: — Ты не знаешь, что делать дальше, да? Тейкен опустил взгляд. Под его ногами в камне проходила трещина, напоминающая по форме молнию. Раньше он часто смотрел на неё, когда хотел отвлечься. — Я не думал об этом, — честно сказал он. — Слишком долго жил одним днём. Слишком долго не верил, что доживу до следующего… Томми чуть заметно кивнул. Несколько мгновений они просто сидели, каждый в своей тишине. Потом Дрим снова заговорил: — Если мы выберемся… ты не обязан быть рядом. Я не жду этого. Я просто… хочу, чтобы ты знал. Томми сжал руки в замок. Его плечи чуть задрожали, будто от озноба. — Я не знаю, чего я хочу, — прошептал он. — Но я точно не хочу, чтобы всё закончилось здесь. — Тогда не закончится, — пообещал Дрим. Негромко, почти на выдохе. Время текло медленно. Томми встал и начал ходить по камере, от одного угла к другому. Его шаги были тихими, осторожными, как у охотника в лесу. Он старался не смотреть на решетки, не думать о том, как скоро они откроются, но взгляд всё равно постоянно возвращался к ним. Дрим не вставал. Он сидел, поджав ноги, смотрел вперёд, в одну точку. Казался почти спокойным, но это было только снаружи — внутри у него дрожали связки, в груди стучало слишком часто, а язык раз за разом натыкался на пересохшее нёбо. — Скажи, — вдруг сказал Томми, — что бы ты сделал, если бы тебя тогда изгнали? Если бы Сэм не сказал про тюрьму, а толпа не поддержала. Только не говори «не знаю». — Я бы вернулся в то место у моря, — ответил Дрим, не задумываясь. — Закончил бы строительство. Посеял поля, вырастил бы цветы, может. — Ты и это умеешь? — Я умею многое, — хмыкнул он. — Но привык делать это ради кого-то… раньше это имело смысл. — А теперь? — Теперь… я бы делал это просто ради себя. — Ради себя? — переспросил Томми, подходя ближе и опускаясь у стены. — Ты так говоришь, будто это звучит хуже, чем ради кого-то. Дрим чуть склонил голову, уголок губ дрогнул. Не усмешка — просто реакция. Тихая, почти незаметная. — Мне долго говорили, что это эгоизм. Что если ты сильнее, ты обязан помогать. Если умнее — тоже обязан. Обязан знать, обязан вмешаться, обязан понимать, что для других будет лучше. Со временем ты начинаешь думать, что не имеешь права жить для себя. Что всё, что ты делаешь, должно быть полезным для других. Иначе ты плохой человек. Он говорил спокойно, как будто пересказывал давний сон. — Не знал, что ты так волнуешься о том, чтобы быть хорошим человеком, — беззлобно уколол Иннит. — У тебя не очень-то хорошо вышло. Дрим посмеялся. Пару дней назад это могло стать началом ссоры. Год назад — драки. Теперь вместо всего этого был лишь тихий смех. — Да… У меня, как выяснилось, много чего хреново выходило, — улыбнулся Тейкен. Они помолчали несколько мгновений, давая смеху покинуть лёгкие. — Я знаю, каково это, — отозвался Томми. — Когда на тебя надеются, когда ждут, что ты будешь правильным. А ты просто хочешь… быть собой. Дрим кивнул. Они замолчали, и в этой тишине было что-то нужное — как в передышке между битвами. — Я бы хотел повидаться с Сапнапом и Джорджем. И… с остальными, — сказал Дрим спустя минуту. — Может, привести их в тот самый дом. Жаль, что этого не выйдет. — Ты всё ещё хочешь, чтобы они были с тобой? — тихо спросил Томми. — Даже после… всего? Дрим задумался. Ответ не пришёл сразу. — Я бы хотел, чтобы у нас была возможность всё обсудить, чтобы мы смогли поговорить. Не как враги, а как… люди. Томми кивнул. Он сжал пальцы в кулак и потом снова расслабил. В груди скапливалась тяжесть — не страх, а что-то иное. Слишком личное, чтобы дать этому название. — Да, изгнание поменяло бы многое… — пробормотал Дрим, а затем обернулся на Иннита. — Хорошо, моя очередь задавать вопросы. Если бы мог вернуть только одну вещь… Что бы ты выбрал? Томми замер. Он не ожидал ответного вопроса — тем более такого. Несколько секунд сидел с приоткрытым ртом, будто слова застряли в горле. — Я бы хотел снова почувствовать, что кто-то за меня, — прошептал он. — Без причин и условий. Просто… быть с кем-то, кто рядом не потому что обязан, а потому что хочет быть. Он резко выдохнул и прикрыл лицо рукой. — Когда я был в изгнании, я представлял, что кто-то придёт и с боем вытащит меня оттуда. Но никто не пришёл. — Знаю… — тихо сказал Дрим. — Знаешь, я тогда думал, что поступаю правильно. Что если ты переживёшь это — ты поймёшь меня и, может, даже станешь сильнее. Глупо, конечно. — Я и стал, — Томми чуть усмехнулся, но глаза его оставались слишком серьёзными. — Только не сильнее, а просто… другим. Он поднял голову и поймал взгляд Дрима. В нём не было вины — лишь признание. Только усталое, тихое «да». — Всё пошло не так, — сказал Томми. — Абсолютно всё. Ни одна история не осталась целой. — Зато ты ещё жив и цел, — ответил Дрим. — А значит, у тебя есть шанс рассказать новую. Он хотел сказать это легко, но в его голосе всё равно чувствовался надлом. Он говорил не только про Томми. В коридоре послышались шаги. Оба вздрогнули. Томми резко поднялся, сжав кулаки. Дрим остался на месте, но глаза его стали настороженными, лицо напряглось. Шаги были медленными, тяжёлыми, как всегда. Ровными. Одним и тем же ритмом Квакити проходил по этим коридорам уже слишком много раз. Томми медленно сделал шаг назад, прислонился к стене возле решёток. Он чувствовал, как сердце начинает колотиться чаще. Виски заломило, дыхание стало слишком шумным. Дрим сделал движение, будто хотел встать, но передумал и просто скатился с кровати на пол. Иннит вздрогнул, его взгляд метнулся к Дриму. Тот открыл глаза, и в их глубине блеснул холодный расчет. — Готовься, — почти беззвучно прошептал тот, мгновенно меняя позу. Он откинулся назад, опираясь спиной о стену, его голова упала набок, а рука беспомощно повисла, будто вывихнутая. На лице Дрима появилась гримаса боли, которую он, должно быть, тщательно отрепетировал. Томми инстинктивно понял, что нужно делать. Он вскочил на ноги, быстро вставая над Дримом, сжимая кулаки. Его лицо тоже исказилось — не столько от отыгрываемой злости, сколько от подлинного страха и нервозности. Он старался выглядеть разъярённым, дышал тяжело, как будто только что закончил избиение. Дрим хрипло застонал и слегка пошевелился, но не поднялся. Всё его тело словно превратилось в камень. Он не смотрел на Томми. Только плотно зажмурился и чуть повернул лицо в сторону— как будто признавая поражение. Или делая это более убедительным для зрителя. Шаги стали ближе. Уже не просто вдали — в коридоре, прямо за решёткой. Слышны были лёгкие щелчки подошвы по камню, чуть проскальзывающие за лавовым потоком. Потом — короткая остановка, будто человек за решеткой прислушался. И вот — щелчок замка, скрежет отводящегося механизма, и тяжёлая решётка двинулась вниз, открывая проход. Квакити вошёл. Он шагнул внутрь, как всегда, уверенно. В руке — топор, не слишком большой, но явно острый. Он посмотрел на сцену перед собой и застыл. — Опять? — задорно спросил он, глядя на Томми сверху вниз. — Ты меня поражаешь, Томми. Иннит сделал шаг вбок, будто защищая собой тело, лежащее на полу. Его дыхание сбилось по-настоящему — не потому что играл, а потому что теперь всё должно было начаться. Прямо сейчас. — Он… пытался на меня броситься, — выдавил он, опуская глаза, будто стыдясь. — Я… я сорвался. Квакити фыркнул и сделал ещё шаг вперёд, подходя ближе. — Ты бы хоть мне оставил немного, — буднично сказал он. — Я не говорю, что он не заслуживает, но он уже готовый. Отрубится, а мне как развлекаться? Он подошёл почти вплотную. Томми стиснул кулаки. Сердце стучало в висках. Пора. Именно сейчас. Ещё секунда — и уже не будет пути назад. Квакити опустил взгляд на Дрима. Тот чуть дёрнулся. Он играл хорошо — даже слишком. Его челюсть шевельнулась, как будто он пытался что-то сказать, но язык заплёлся. Квакити хмыкнул, наклонился. Протянул руку — возможно, чтобы перевернуть Дрима на бок. Его лицо в этот момент было прямо перед Томми. Чересчур близко. Иннит выдохнул, вытянулся — и резко ударил. В то же мгновение увидел шок в глазах Тейкена — это уже было отхождением от плана. Томми не попросил топор и не дождался, пока Дрим схватит Квакити. Первым было плечо. Затем — грудь. Квакити отшатнулся, издал короткий, удивлённый звук, но не упал. Томми набросился на него второй раз, наваливаясь всем телом. Их тела столкнулись, пол задрожал. Топор выпал из рук Квакити и покатился в сторону. Томми ударил его кулаком в живот, резко, вслепую. Почувствовал, как тело поддалось. Услышал, как Квакити выругался сквозь зубы. Сзади послышался скрип — Дрим встал. Ему хватило силы. Он схватил упавший топор и молча подошёл ближе. Не спеша, спокойно, как будто никуда не торопился. Томми держал Квакити за воротник, коленом прижимая к полу. — Давай! — выкрикнул Иннит. И Дрим ударил. Не по Квакити. По полу рядом с ним. Лезвие врезалось в камень, издав звонкий звук. Квакити заметался, задёргался, а когда снова поднял голову — увидел, что лезвие направлено прямо на его горло. — Не двигайся, — глухо произнёс Тейкен, выравнивая дыхание. — Если дёрнешься — в следующий раз я не промахнусь. Квакити замер. Его дыхание стало судорожным. Глаза метались между Томми и Дримом. — Ты… — выдохнул он. — Ты что, совсем ёбнулся?.. — Уже давно, — с истерическим смешком ответил Дрим. Он медленно поднял топор и приставил его к виску Квакити. Жест был выверенным, театральным, но взгляд был серьёзным. Томми впервые за всё это время понял, что вот он — тот Дрим, каким его боялись. — Поднимайся, — скомандовал он. Квакити подчинился. Двигался медленно, осторожно, как будто рядом стояла мина, и он не знал, на каком шаге она рванёт. Томми стоял сбоку, готовый перехватить его в любой момент. В груди всё ещё колотилось сердце, но тело уже подчинялось. Дрим передал Томми топор. Сам вздохнул глубоко, успокаиваясь, набираясь сил. Им повезло, первый этап плана выполнен, но во всём этом не будет смысла, если Дрим не сможет идти или совсем отключится. Они вышли из камеры. Медленно, придерживаясь того темпа, который задавал им Тейкен своими неуверенными, шаткими шагами больных ног. Впереди была лава. Платформа. Мост. Томми шёл сзади, держа Квакити за ворот, прижимая топор к шее. В другой руке он держал Дрима — пальцами за край рубашки на плече, просто чтобы быть уверенным, что он не упадёт. — Сэм! — крикнул Томми, стоя на краю платформы. — Я знаю, что ты слышишь! Открывай дверь, или Квакити умрёт! Тишина. Только плеск лавы. — Я серьёзно! — закричал он. — Мы оба выйдем отсюда, Сэм! Ты ведь не хочешь, чтобы тут осталось три трупа, да? Он чуть сильнее надавил на топор. Квакити вскрикнул, совсем коротко. Снова тишина. — Сэм, я не шучу. Я убью Квакити, Дрима, а потом и себя, если ты не откроешь прямо сейчас, — срывая голос, в последний раз проорал Томми. Механизм заскрежетал. Платформа медленно сдвинулась. Томми шагнул вперёд, толкнув Квакити. Дрим последовал за ним. Они ступили на платформу — узкую, маленькую, ведущую прочь от камеры. Прочь из Пандоры. Внизу оставалась лава. Впереди — выход. Сэм ничего не сказал и сам не показался. Когда они дошли до другой стороны, никто не ждал их с оружием наготове. Никто из троих не произнёс ни слова. Тишина давила на паникующий разум. Только шаги отдавались эхом по каменному полу. Проходы хранили в себе плач обсидиана. За поворотом тянулся коридор, в который выходили только те, кому было разрешено уйти. Дрим уже не мог идти прежним темпом — всё больше опирался на плечо Иннита, всё чаще судорожно вздыхал, когда шаг приходился на больную ногу. Томми чувствовал, как напряжение давит на затылок. Он ждал. Каждую секунду ждал, что кто-то появится, что рядом с макушкой пролетит стрела, что Сэм преградит путь. Но никто не преградил. И никто не встретил. Лавовая пропасть была преодолена. Впереди оставались запутанные коридоры Пандоры и запертый выход. — Ты как? — тихо спросил Томми, оборачиваясь на Дрима. — Не очень, — ответил тот слишком быстро, не поднимая головы. Голос его срывался. Тусклый, выдохшийся, будто выжатый из пустоты. Дрим шёл, но каждый шаг давался ему с трудом. Руки больше не слушались, одна из них повисла безвольно, как у куклы со сломанным шарниром. На висках выступил пот, крупные капли скатывались, исчезая под растрёпанными волосами. Он больше не говорил. Просто дышал — прерывисто, хрипло, будто задыхался. — Дрим, — повторил Томми, громче, более настойчиво. Ответа не последовало. Только глухой выдох. А потом он оступился. Резко, нелепо — как будто ноги стали ватными. Тело повалилось вбок, и Томми едва успел подхватить его. Резким движением, спотыкаясь, чуть не уронив Квакити, который тут же обернулся на них с удивлением и лёгкой, почти насмешливой тревогой. — Эндер, — выдохнул Томми. — Дрим! Он опустил топор, перехватил тяжесть тела — руки Дрима были холодными, как у мертвеца. Всё в нём пульсировало неправильно. Неестественно. Мышцы под ладонью дрожали, кожа подрагивала, дыхание становилось тише и тише. — Неожиданно, да? — с ядом спросил Квакити, делая шаг ближе. — Кто б мог подумать. Томми шагнул вперёд и вдавил его в стену каменного прохода, наотмашь, резко. Левая рука с трудом удерживала полубессознательного Дрима, правая всё ещё крепко сжимала оружие, которым он ткнул прямо в грудь Квакити. Клинок дрожал, но не от страха — от тяжести и ярости. — Ни шагу. И не вздумай задавать вопросы, — прорычал он. — Пошёл вперёд. Быстро. Квакити усмехнулся, чуть склонив голову набок, как будто вся ситуация была для него просто странным представлением, но подчинился. Его глаза скользили то к Томми, то к безвольной фигуре, висящей на его плече. Он шёл, не торопясь, будто знал: никто не нападёт, и никто его не остановит. В его походке не было страха. Только холодное, извращённое любопытство. Томми шёл следом, прижимая Дрима ближе к себе. Тот почти не двигался. Его дыхание было еле слышным, голова обмякла и качалась при каждом шаге. Одна рука свисала вниз, пальцы были полураскрыты, а губы бормотали что-то бессвязное. Иногда он хватал воздух губами, будто забывал, как правильно дышать. Они шли через туннели. Каменные арки сменялись узкими поворотами, и всё вокруг будто смыкалось. — Почти пришли, — выдохнул Томми. — Потерпи, слышишь? Потерпи чуть-чуть. Он не знал, слышит ли его Дрим. Он не знал, в каком он состоянии. Может, просто потерял сознание от нагрузки. А может, это было последним, на что его тело было способно, и теперь, когда остаточные силы были исчерпаны, Дрим наконец шёл к концу. К смерти. Топор всё ещё был прижат к спине Квакити, но пальцы на его рукояти ослабли. Томми не мог позволить себе отпустить оружие и не мог позволить себе уронить Дрима. Всё это было похоже на кошмар, на какой-то абсурдный сон, в котором всё шло не так, как нужно, но выхода уже не было. Дорога назад стёрта. — Сколько ещё? — процедил он сквозь зубы, когда Квакити снова замедлил шаг. — Два поворота. Один пролёт вниз. Но это ещё не выход, только приемная. Сможешь свои шмотки забрать, — отозвался тот, не оборачиваясь. — Только вот боюсь, что нас там уже будут встречать. — Сэм, как видишь, до сих пор не объявился, — бросил Томми. Голос звучал сдавленно, напряжённо. Он сам не понимал, хороший ли это знак. Сэм мог бездействовать — неважно, по какой причине. А мог быть на шаг впереди них и ждать с засадой. Во второе верилось больше. Они двигались так долго, что Томми перестал различать, сколько времени прошло. Спина горела. Ладони то скользили от пота, то снова сжимались крепко. Ноги бессильно тянулись за телом. Наконец впереди показалась арка — широкая, с выдолбленным в камне ободом, и за ней виднелось нечто вроде зала. Здесь было прохладнее. По углам зала стояли сундуки и стеллажи, на которых пылились склянки, ткани, свитки. В стенах были вставлены потускневшие лампы из красной пыли. Некоторые мерцали, некоторые уже не горели. От них исходил красный свет, от которого на стенах плясали тени. Томми шагнул внутрь. Он осторожно опустил Дрима у стены, прислонил его к прохладному камню, проверил пульс. Он был слабым, но всё ещё был. Губы шевелились, но ни одного слова из них не вырывалось. Глаза остались закрыты. — Ты меня слышишь? — шепнул он, прикасаясь к его щеке. — Эй. Дыши, ладно? Ответа не последовало. Сердце Томми пропустило удар. Он поднялся, пошёл к первому сундуку и с размаху открыл крышку. Внутри лежали бинты, склянки, какие-то тряпки, всё покрытое пылью и сыростью. Он порылся в них, откинул бесполезные вещи в сторону. Вдруг пальцы коснулись холодного стекла. Он вытащил бутылочку. Красная жидкость внутри переливалась. Он узнал зелье сразу, даже несмотря на мутный осадок и грязное стекло. Зелье силы. «Энергия в кредит», как однажды назвал это Уилбур. — Как давно они тут? — спросил Томми, обернувшись к Квакити. Тот прислонился к колонне, равнодушный, как будто и не участвовал во всём происходящем. — Может, с момента открытия Пандоры. Может, еще со времен строительства. Я бы на твоем месте не рисковал, — буркнул Квакити. — Понимаю, ты, наркоша, любишь с зельями экспериментировать, но все же подумай хорошенько. Томми бросил на него раздражённый взгляд. — Ну, я, конечно, буду только рад, если вы оба откинетесь от них… — Завали. Он вернулся к Дриму. Дыхание стало ещё более рваным. Томми открыл склянку, приподнял голову Тейкена и влил содержимое в его рот. Сердце колотилось в где-то в горле, пока он ждал. Сначала ничего не изменилось, но через минуту дыхание стало глубже. Потом Дрим дёрнулся, как от боли, резко вдохнул, открыл глаза. Тело стремительно расширялось, обрастая мышцами прямо поверх ранений. — Что… — прошептал он, едва слышно. — Где мы? — Ты жив, — с облегчением выдохнул Томми. — Сможешь идти? Он протянул руку. Дрим с трудом поднялся, тяжело опираясь на колено. Действие зелья только набирало обороты. Он чувствовал, как силы разливаются по его артериям, как боль от ран и синяков уходит на второй план, давая место другому чувству — чувству, что он ещё что-то может. Дрим стоял, слегка раскачиваясь, как будто прислушивался к собственному телу. К ладоням возвращалась чувствительность, пальцы сжимались в кулак уже без предсмертной дрожи. Кожа была бледной, но под ней снова чувствовалась живая плоть. Он поднял взгляд на Квакити и впервые за всё это время посмотрел на него не как пленник, не как человек, измождённый страданиями, а как тот, кто вновь способен держать в руках меч. — Всё это бесполезно, — медленно произнёс Квакити, делая шаг вперёд. Его голос звучал спокойно, не грубо, не злорадно — напротив, почти с заботой. Словно он не угрожал, а предлагал выбор. — Ты можешь выпить все эти зелья, можешь дойти до выхода, можешь даже почувствовать себя свободным на несколько часов. Но ты всё равно вернёшься. Ты ведь знаешь это, правда? Дрим не ответил. Пальцы крепче сжали стекло. Губы стали тонкими, почти белыми от напряжения. — Тебя никто не ждёт снаружи, — продолжил Квакити, — Ни Джордж, ни Сапнап. Томми тоже бросит тебя, когда поймет, во что вляпался. А ты останешься тут, потому что тебе некуда идти. Ты не нужен им. Только мне. Он сделал ещё один шаг. — Посмотри на себя. — Голос стал мягче, почти ласковым. — Полгода ты жил здесь. Полгода я был рядом. Я слышал, как ты плакал. Видел, как ты болтал сам с собой. Я вливал в тебя зелья, когда тебе было совсем хреново. Я единственный, кто остался с тобой, когда все остальные отвернулись. Разве это не так? Томми резко повернулся, хотел что-то сказать, но Дрим поднял руку, будто прося тишины. И на мгновение Томми увидел это. Испуг. Настоящий. Не просто тревогу, не сомнение, не физическую боль — страх. Страх не того, что Квакити сделает, а того, что он может быть прав. — Здесь тебя всегда ждут, — тихо продолжал Квакити, глядя в глаза. — Здесь ты имеешь смысл, свою роль, место. Ты тут нужен, Дрим. Здесь ты «кто-то». А там, снаружи… ты ведь всё равно сам прибежишь сюда рано или поздно. У Дрима подогнулись колени, он опёрся на стол, будто вес воздуха стал вдруг невыносимым. Внутри что-то звенело, надрывалось, пыталось вырваться наружу. Он не мог дышать. В груди снова сдавило, как бывало в те ночи, когда стены Пандоры давили слишком сильно, когда собственный крик не переставал звучать в голове. Квакити шагнул ближе. Он говорил негромко, но каждое слово било точно в цель. — Если ты сбежишь… я найду тебя. Я найду тебя в любом уголке мира. Потому что ты должен быть здесь. Потому что ты мой, и ты об этом знаешь. На секунду Дрим засомневался. Захотел… сдаться. Просто перестать сопротивляться. Он чувствовал, как эти мысли подкрадываются, как руки становятся мягкими, как глаза застилает туман, как голос Квакити заполняет всё. Нет будущего. Нет выхода. Только замкнутый круг. Только вечное страдание. Но тогда Томми тронул его за плечо. Осторожно. Почти незаметно. И этого оказалось достаточно. Пальцы Дрима дёрнулись, будто разомкнули мёртвую хватку чужого голоса, гнездившегося в голове. Кожа под ладонью Томми была тёплой, живой. Это было тихим посланием: ты здесь не один. Он медленно обернулся. Посмотрел на Томми. Тот не улыбался, не подбадривал, не говорил «всё будет хорошо». Он смотрел прямо, спокойно, но это спокойствие было громче всяких речей. — Ты не принадлежишь ему, — тихо сказал Томми. — И не принадлежишь этому месту. Квакити усмехнулся, но в этом жесте не было триумфа. Он был натянутым, хрупким, как тонкий лёд под ногами. — Он уже сам не знает, кто он, — сказал он, качнув головой. — Ты думаешь, одно прикосновение всё исправит? Ты знаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы сломать его? Сколько ночей он молил, чтобы я пришёл? А когда не приходил — он истерил. Плакал в темноту, умолял, чтобы хоть кто-то ответил. Дрим вздрогнул, но не отшатнулся. Он стоял на месте. Внутри ещё бушевало эхо, ещё звенели призраки, ещё давило всё то, что за полгода стало его новой реальностью. Но рядом стоял Томми. И он не уходил. Не отворачивался. — Ты ещё не сломал меня, — сказал Дрим хрипло, но отчётливо. — Погнул, разве что. Он поднялся на ноги, как будто вытаскивал себя из вязкой трясины, не столько телом, сколько остатками того, что ещё могло называться волей. На мгновение тело дрогнуло, едва не поддалось собственному весу, но он удержался. В его позе ещё оставалась неуверенность, словно он сомневался в своём праве занимать вертикальное положение, но вместе с этим появился и новый штрих: внутри него теплилось то, что слишком долго оставалось погребённым под слоем усталости, боли и чужих ожиданий. То, что нельзя было сломать окончательно. Лицо оставалось мёртвенно-бледным. Губы потрескались, на них выступали бусины крови, кожа на скулах натянулась, а глаза казались чересчур тусклыми, будто потеряли способность отражать свет. Однако в их глубине вспыхнуло нечто новое, дикое, бессознательное. Тот самый отблеск, который не мог возникнуть в темноте Пандоры даже в минуты отчаяния, даже в болезненной агонии, даже в одиночестве, растянувшемся на месяцы. Квакити внимательно наблюдал за ним. Он кивнул, медленно, будто признавая его усилие, а потом склонил голову в сторону. Взгляд потеплел, но не тем теплом, что рождает доверие. В этом было что-то другое. Он говорил спокойно, с той искусственной заботой, от которой по коже проходил холод. — Ну что ж. Если так, значит так, — произнёс он, и уголки губ приподнялись в вежливой, почти деловой улыбке. Он на мгновение опустил глаза, но когда снова взглянул на Дрима, в его взгляде светилось совсем другое. Искра была, но не живая, а выжженная. — Я вот о чём думаю, — начал он вновь. — Ты ведь не собираешься идти к Панзу после побега, верно? Не пойдёшь же к нему, правда? Дрим не ответил сразу. Лицо стало застывшей маской. Его пальцы, доселе полурасслабленные, вновь сжали склянку так крепко, что на стекле проступила тонкая трещина. Томми перевёл взгляд с одного на другого, растерянность отразилась в чертах его лица, но он промолчал. Это было не для его ушей. — С какой стати мне к нему идти? — выговорил Дрим, и голос его был сух, как старый пепел. — Он предал меня. Из-за него я оказался здесь. Квакити усмехнулся. Его смех был резким, звонким, но в нём не звучало веселья — только издёвка, выверенная до последней ноты. Он откинул голову, будто находясь в восторге от старой доброй шутки, и выдохнул: — О, Дрим. Оставь эту наивную сказку для Томми. Я ведь всё знаю, весь ваш спектакль. Всю эту милую, трогательную пьесу. Удар был точным. Дрим чуть качнулся, будто получил по лицу, хотя ни один мускул не дрогнул. Внутри поднялась волна страха — липкого, затопляющего. — Откуда… откуда ты это знаешь? — спросил он напряжённо. Квакити сделал несколько шагов вбок, облокотился о стену, словно рассказывал сказку детям у костра, и продолжил: — Мы с ним довольно сблизились, пока тебя не было. Знаешь, сначала мне просто показалось, что в последней битве было что-то странное. Слишком много несостыковок. А потом он пришёл ко мне сам, искал работу. И я начал наблюдать за ним. Слушать, как и что он говорит. Как иногда задумывается вслух… Как произносит твоё имя. Он перевёл взгляд на Томми и сверкнул зубами. — Я стал втираться ему в доверие. Говорил, что всегда был на твоей стороне, что считал Томми слишком истеричным и проблемным, чтобы стоять за него горой. И он, наивный, поверил. Постепенно начал раскрываться. И тогда рассказал всё. Всё, от начала до конца. Даже о том, как вы это спланировали, все ваши этапы, все слова, которыми вы прикрывались. Он оказался довольно болтливым. Томми напрягся. Он выглядел так, будто вот-вот набросится, но Дрим поднял руку в молчаливом призыве не вмешиваться. Квакити поймал этот жест и фальшиво покачал головой. — Ах да. Еще он признался, что был влюблён в тебя. Ты ведь догадывался, не так ли? Дрим закрыл глаза. Лицо его исказилось. Сложно было обозначить эти эмоцию — нечто среднее между недоверием и горем. Он выдохнул через силу: — Панз? В меня?.. Если врёшь, придумай хотя бы что-нибудь убедительное. Но уверенности в голосе не было. Квакити усмехнулся. Он чувствовал, что приближается к границе, и именно это возбуждало его больше всего. — Он даже рассказал про вашу посиделку на крыше. Про то, как ты смотрел на него тогда, про то, как он долго не мог уснуть после. Знаешь, мне кажется, он искал во мне замену тебе. Иронично, не так ли? Квакити рассмеялся, а потом продолжил уже тише: —Он очень расстроился, когда я передал ему твоё сообщение. Дрим резко вскинул голову. Лицо побелело, в горле пересохло. Он сделал шаг вперёд, как будто собирался схватить Квакити за ворот. — Что ты ему сказал? Квакити отстранился от стены, поигрывая бровями. В голосе сквозило торжество в честь своей извращённой победы. — Что ты его никогда не считал другом. Что ты использовал его, что всё это было частью плана… Он долго молчал. Но ты можешь не переживать, я не дал ему слишком много времени для страданий. Дрим застыл. — Что ты с ним сделал? — спросил он. Голос хрипел, как будто каждое слово вырывалось сквозь боль. Квакити пожал плечами. — Совсем чуть-чуть яда. Буквально каплю. Он потерял последнюю жизнь быстро и, если Карл не обманул, то почти безболезненно. — Карл?.. — Предатели должны получать по заслугам. С этим он всегда соглашался. Тишина обрушилась на туннель как лавина. Томми, шагнув ближе, хотел что-то сказать, но не смог. Слова не складывались в предложения. А Дрим стоял, не шевелясь. Его лицо не выражало ничего, кроме пустоты. Он отвернулся. Не плакал, не кричал. Он даже не сразу понял, что делает. Мысли были глухими, спутанными, бессвязными, как будто в черепе рассыпалась вся прежняя логика. Перед глазами стояло лицо Панза, таким, каким он видел его в последний раз: спокойным, чуть растерянным, с полуулыбкой. В ушах гудел голос Квакити, всё ещё звучащий будто бы извне. Каждое услышанное слово врезалось в сознание, как гвоздь в кость. И с каждым ударом гвоздь уходил всё глубже. В сердце. В горло. В руки. Томми не успел ничего сказать. Он увидел только, как рука Дрима сжалась вокруг склянки, потом — как стекло разлетелось в стороны, а следом за ним — как Тейкен сделал шаг вперёд. Глаза его были пустыми. Лицо — будто высечено из камня. Квакити отшатнулся, но было поздно. Он вдруг понял, что перешёл черту. Ту, что так старался достичь, но, видимо, перестарался. — Ты… — начал он, но договорить не успел. Дрим схватил его за ворот, прижал к стене и, не произнеся ни слова, вонзил осколок стекла прямо в живот. — Ну давай, убей меня, что дальше? — полувыкрикнул Квакити, сжимая чужую руку там, где она вонзилась в его плоть. — Думаешь, это сотрёт твои шрамы? Лишит тебя кошмаров? Я так не думаю. Следующий удар был в шею. Горло Квакити выдало хрип. Его руки рванулись вверх, ногти впились в запястья Дрима. Он пытался дышать, пытался говорить, пытался хоть как-то сопротивляться, но тело уже не слушалось. Кровь хлынула на пол. Горячая, алая. Слишком яркая для этих серых коридоров. Томми застыл. Он знал, что Дрим был на грани. Просто не ожидал, что грань окажется… такой. Дрим стоял и держал его до последнего, пока из тела не ушло всё живое. Пока руки не обмякли, пока в глазах Квакити не погас последний отблеск издевки. Потом он отпустил. Тело с глухим стуком упало на каменный пол. Голова откинулась набок, как у сломанной куклы. Он просто стоял и тяжело дышал, как будто только сейчас вернулся в своё тело. Пальцы дрожали, по щекам катились слёзы. Томми шагнул к нему. — Дрим… — позвал он негромко. И только тогда Тейкен поднял глаза. — Я не хотел, — прошептал он. Голос дрогнул, едва не сорвался. — Я знаю, — ответил Томми. Они стояли в пустом проходе. Перед ними лежало тело человека — частого гостя Пандоры, теперь ставшего с ней одним целым. Дрим смотрел на неподвижное тело слишком долго, будто не верил, что это произошло на самом деле, что руки его сделали это. Воздух вдруг стал тяжелым, плотным, и он понял, что не может вдохнуть. Грудь сдавило, сердце билось неровно, будто спотыкалось на каждом ударе. Казалось, что с каждой каплей крови, растекавшейся по камню, оживало другое — то, что он так старался похоронить глубоко в памяти. Страх. Голоса, шепчущие за стенами. Всё возвращалось, всё смешивалось с настоящим, и он снова был не здесь, а там, в клетке. Слова, услышанные ранее, продолжали звучать в голове, но теперь громче — где-то на подкорке мозга, словно голос Квакити прилип к стенам Пандоры, впитался в камень и теперь будет жить там вечно. Дрим прижал ладони к ушам, но это не помогло. Звуки рвались изнутри. Он тяжело осел на колени, не в силах стоять, и рвано выдохнул. — Он… он будет мстить, — пробормотал он. Голос дрожал, глухо вырывался из горла. — Я убил его, и он вернётся. Он найдет меня и… Томми отшатнулся, не сразу понимая, что происходит. Он привык видеть Дрима злым, мрачным, сломленным, даже плачущим, но не таким. В его глазах не было ярости, не было даже вины, только безграничный, животный страх. — Эй, — осторожно позвал он, шагнув ближе. — Эй, смотри на меня. Здесь только мы. Он мёртв. Теперь он не может тебе ничего сделать. Но слова будто не доходили. Дрим качался вперёд-назад, обхватив голову руками, и шептал несвязное: «Не выйдет… он не позволит… я всё испортил… он вернет меня… я не смогу…». Каждое слово застревало в горле, каждый вдох обрывался на полпути. Томми опустился рядом и обеими руками схватил его за плечи, крепко, как будто силой мог вернуть его в реальность. — Послушай меня. Ты здесь, со мной. Мы идём дальше, понимаешь? Квакити сейчас слишком далеко от Пандоры, чтобы навредить тебе. Глаза Дрима метнулись к нему, но в них не было фокуса. Там плавали искажения. В каждом миге виделся силуэт Квакити, слышался его смех. Он чувствовал его дыхание у самого уха. Он начал задыхаться сильнее. — Он придёт… — выдавил он. — Он накажет меня. Он всё равно найдет меня… Томми в отчаянии тряхнул его, заставив посмотреть прямо в глаза. — Нет, — голос его сорвался. — Он не найдет тебя, потому что мы уходим отсюда. Ты слышишь? Ты убил его. И теперь нам нужно выбраться наружу. На секунду дыхание Дрима сбилось совсем. Он дёрнулся так, будто сердце остановилось, и зажал рот ладонью, словно боялся, что крик вырвется наружу. Слёзы выступили сами собой, скатились по щекам и смешались с пылью. Он хотел отвернуться, но Томми держал его, не давая уйти в этот туман. — Ты больше не его пленник, — тише добавил Томми, стараясь, чтобы слова звучали медленно и твёрдо. — Ты не его вещь. Слышишь? Это всё позади. Дрим задыхался ещё долго. Его руки то сжимались, то разжимались, словно хватали невидимые оковы. Он ждал, что стены снова сомкнутся вокруг него, что кто-то схватит его за плечо и потащит назад. Что голос Квакити зазвучит где-то над головой, а потом снова будет боль. Но этого не происходило. Постепенно дыхание начало выравниваться. Не полностью, но достаточно, чтобы он смог сделать вдох до конца. Его глаза оставались красными, но взгляд уже не плавал в пустоте. Он снова посмотрел на тело Квакити. На кровь, пропитывающую камень. Он не хотел этого. Не хотел, но сделал. Он прошептал, почти беззвучно: — Я не смогу… я не заслуживаю быть свободным. Томми крепче сжал его плечи. — Заслуживаешь, — ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Заслуживаешь хотя бы потому, что я хочу этого. Потому что я не позволю тебе остаться здесь. Он говорил, и слова будто шли наперекор самому воздуху, который ещё хранил эхо смеха Квакити. Его пальцы впивались в плечи Дрима, и в этой хватке не было ни жестокости, ни угрозы, только отчаянная решимость, будто силой он может удержать его душу на поверхности. Дрим не сразу поднял глаза. Он всё ещё чувствовал липкий холод на коже, словно Квакити стоял за спиной и смотрел, ждал момента, чтобы схватить его. Тело помнило каждый удар, каждую ядовитую фразу, каждую ночь, проведенную в этом аду. Даже сейчас, когда этот человек лежал у его ног, сердце верило не глазам, а страху. Он поднялся только потому, что Томми держал его за руки и тянул вверх. Ноги дрожали, но слушались, тело двигалось вперёд, хотя сам он будто остался там, у стены, рядом с тёмным пятном на каменном полу. Томми шёл впереди, крепко сжимая его запястье, иногда оглядывался, пытаясь поймать взгляд, но там не было ответа. Дрим следовал за ним молча, послушно, как будто у него отняли способность принимать решения. Каждый шаг отдавался в голове гулким эхом, но он не замечал этого. Он не замечал ни капель крови, оставленных на камне, ни запаха металла в воздухе, ни холода стен. Всё внутри него замерло. Он не оглядывался, не думал, не чувствовал. Казалось, что все чувства остались позади, в том моменте, когда руки его разжались и тело Квакити упало на пол. Тогда в нём что-то оборвалось. Теперь он просто шёл — шёл и смотрел вперёд пустыми глазами. Иногда он спотыкался, иногда дыхание сбивалось, но он не останавливался. Даже когда боль возвращалась в мышцы и суставы, он не обращал на это внимания. И когда Томми останавливался, чтобы перевести дух, Дрим стоял неподвижно, как статуя. Он больше не спорил и не говорил. Даже его тень казалась бесцветной. Он шёл только потому, что Томми держал его за руку, и только эта связь удерживала его от того, чтобы остаться в холодных коридорах Пандоры навсегда. Пути были длинными, извилистыми, каждый поворот походил на предыдущий. Томми дышал часто, шумно, а Дрим оставался беззвучным. Только взгляд его иногда невольно скользил по стенам, и тогда можно было заметить, как в глазах мелькала едва заметная тень — слабый след того, что внутри ещё есть жизнь. Но мгновение проходило, и он снова становился пустым. — В общем, у меня есть одно зелье невидимости, — Томми прокашлялся, голос прозвучал слишком громко в гулкой тишине, и он тут же понизил тон, будто боялся, что стены подслушают. — Поделим его напополам, когда подберёмся к выходу. Может, получится пройти тихо, чтобы никто не заметил. Его слова повисли в воздухе, словно хрупкая надежда. Дрим обернулся медленно, глаза у него были мутными, усталыми, и только где-то в глубине теплился огонь, почти незримый. — Где ты его взял? — спросил он лениво, будто просто поддерживал разговор, но в голосе слышалось подозрение. Томми вздрогнул, словно его поймали на чём-то постыдном. Щёки слегка вспыхнули, и он опустил взгляд. — В ящике со своими вещами, — пробормотал он, делая вид, что рассматривает каменный пол под ногами. — Ну, знаешь, которые забрали перед тем, как я к тебе пришёл. Он усмехнулся, но слишком натянуто. — Вообще-то я собирался упороться им сразу после визита к тебе. Честно говоря, в планах было уйти в туман и ничего не помнить. Зато вот теперь пригодилось. Есть всё-таки плюсы в том, чтобы быть… ну… наркоманом. Он повернулся к Дриму с неловкой, почти детской улыбкой, словно надеялся, что тот хотя бы хмыкнет, разделит этот кривой юмор. Но лицо Тейкена осталось каменным. Ни намёка на улыбку. Только холодный блеск в глазах, от которого шутка показалась Томми ещё более жалкой. Томми неловко почесал затылок, стараясь скрыть смущение. Шутка казалась ему хоть каким-то способом облегчить напряжение, но каменные стены коридора глотнули её без следа, и в ответ осталась только тишина. — Ну ты и молодец, — наконец хрипло сказал Дрим, но в его голосе не чувствовалось ни насмешки, ни похвалы. Это было констатацией, простой и сухой. Томми ощутил, как неприятно кольнуло внутри — слишком безжизненно это прозвучало. — Всё равно попробуем, — пробормотал он, крепче сжимая рукоять кинжала. — Лучше, чем получить стрелу в лоб с порога. Дрим не сразу ответил. Его шаги были медленными, чуть волочащимися, и Томми то и дело бросал взгляд через плечо, боясь, что тот снова потеряет силы и рухнет прямо на камень. — Ты правда думаешь, что нас не заметят? — спросил он негромко, почти безразлично. — Что можно просто… выйти? Вопрос прозвучал так спокойно, что Томми даже растерялся. — А ты хочешь, чтобы нас заметили? — резко огрызнулся он. Дрим посмотрел на него долгим взглядом, в котором сквозила усталость. Он не ответил, и эта тишина показалась Томми хуже любых слов. Они шли долго. Томми то и дело оглядывался, крепче прижимая к себе топор. Дрим держался рядом, молчаливый, словно растворённый в полумраке коридора. Туннели становились всё уже, воздух холоднее, и каждый их поворот казался одинаковым. Томми уже начал сомневаться, не кружат ли они по кругу, как вдруг впереди проступило что-то знакомое. Стена заканчивалась, и там виднелись железные створки. Огромные, покрытые трещинами от времени, они возвышались над ними. — Вот он, — прошептал Томми, чувствуя, как в груди начинает разгораться лихорадочный огонь. Он шагнул вперёд, сердце стучало всё быстрее, и рука уже потянулась к холодному металлу, но едва пальцы коснулись его поверхности, как в тишине раздался знакомый голос. — Остановитесь. Томми вздрогнул и резко обернулся. Дрим остался неподвижным, только плечи его напряглись. Из тени вышел Сэм. Один, без вооружённой толпы, с одним только мечом. Лишь его взгляд — ровный, без единой дрожи, и шаги — неторопливые, будто он пришёл не остановить, а проводить. Мысль обожгла обоих одновременно. Он один не просто так. Если бы он привёл кого-то ещё, если бы люди снаружи видели их сейчас, то слишком многое стало бы известно. Все узнали бы правду о пытках, о стенах, пропитанных криками, о том, что Пандора — не просто тюрьма, а мясорубка, дирижируемая Сэмом. И он не мог этого допустить. — Всё это не имеет смысла, — сказал он, и голос его был низким, почти ласковым. — Дрим, ты ведь понимаешь, что сейчас только делаешь хуже. Томми поднял топор, но Сэм даже не посмотрел на него. Его глаза были прикованы только к Тейкену. — Если ты выйдешь за эти двери, — продолжал он, — то всё станет намного хуже. Не для тебя одного, а для всех, кто окажется рядом. Дрим не двигался. Его взгляд упирался в металл двери, но дыхание стало тише. Сэм сделал шаг ближе. — Квакити уже идёт, — произнёс он спокойно. — Он разозлён, что ты ослушался. Разозлён тем, что ты вообще подумал уйти. Ты знаешь, что это значит. Но если ты вернёшься сейчас, прямо сейчас, я смогу убедить его не наказывать тебя. Ну, или смягчить наказание. Эти слова легли в воздух как яд. Томми рванулся вперёд, хотел что-то крикнуть, но Дрим поднял руку и остановил его. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнуло то самое — крохотное, но страшное — сомнение, не так давно подавленное. Он слишком хорошо помнил, что значит «наказание». И теперь голос Сэма будил это в нём снова. — Дрим, не слушай его, — резко выдохнул Томми. Но слова словно не доходили. Сэм стоял, спокойный, уверенный, и его голос звучал всё ближе, всё глубже. — Ты ведь знаешь, что он придёт, — повторил Сэм тихо. — Ты знаешь, что хуже будет, если ты продолжишь. Вернись. Он чуть наклонил голову набок, изображая удивление. — В чём дело-то, Дрим? Думаешь, что тебе больше нечего терять? Что лучше рискнуть всем, что ты имеешь, ради призрачной надежды на побег? — усмехнулся Сэм. — Знаешь, у тебя ведь есть вода и кровать. Свет, тепло, даже записные книжки. Это ведь тоже привилегии, понимаешь? Ты ведь не хочешь лишиться и этого? Дрим закрыл глаза. Его руки дрогнули, пальцы сжались, словно искали что-то, за что можно было уцепиться. Томми, видя это, шагнул ближе и схватил его за локоть. — Не слушай. Дверь уже здесь. Мы почти выбрались. На миг казалось, что воздух в коридоре сгустился и стал вязким, словно сама Пандора протянула к нему свои каменные руки и пыталась удержать. Дрим стоял, закрыв глаза, и каждое слово Сэма разносилось по его черепу гулом. Ему вспоминалось, как было в те ночи, когда крики оставались без ответа, а боль повторялась снова и снова, пока тело не забывало разницу между сном и бодрствованием. Воспоминание хлестнуло его так сильно, что ноги подкосились, и он на мгновение почти упал. — Он прав, — едва слышно прошептал Дрим. Голос его звучал так, словно он говорил сам себе. — Если я вернусь сейчас, всё останется как прежде. Только… не станет хуже. — Нет, — резко перебил его Томми, почти выкрикнул. Он вцепился в его локоть так крепко, что костяшки побелели. — Слушай сюда. Ты идёшь со мной, понимаешь? Плевать, чем они тебе там угрожают. Дрим открыл глаза. Взгляд его метался, как у зверя, загнанного в угол. Он искал подтверждение. Хоть что-то, что могло бы перевесить тяжесть того голоса, что сейчас с каждой секундой тянул его назад в мрак. Сэм сделал ещё шаг, его лицо оставалось спокойным, как будто он знал, что победа уже близка. — Подумай, Дрим. — Он говорил спокойно. — Там, за дверью, нет ничего. Только пустота и люди, которые тебя предали. Здесь же у тебя есть всё необходимое для жизни. Ты знаешь, что он всё равно вернётся за тобой, и в этот раз всё будет хуже. Разве не лучше подчиниться сейчас, пока есть шанс избежать расплаты? Слова ударяли в самое сердце, цепляли те самые раны, что никогда не заживали. Дрим снова качнулся вперёд, и Томми понял, что ещё мгновение — и он сдастся. — Дрим, — прошептал он, уже не крича, а наоборот, медленно и чётко. — Смотри на меня. Это выход. А он… Он просто пытается удержать тебя потому, что боится, что ты уйдёшь. Ты не его и никогда им не был. Глаза Тейкена метнулись к Томми. В них всё ещё дрожал страх, но вместе с ним там появилась слабая, хрупкая решимость. Он вдохнул полной грудью и, словно делая шаг через пропасть, оттолкнулся от стены. — Нет, — сказал он. Голос был хриплым, но твёрдым. — Я не вернусь. Томми сжал его локоть крепче и кивнул. Сэм впервые позволил себе скривиться. В его лице мелькнуло раздражение, затем злость. Он поднял клинок и шагнул вперёд. Он был силён. Каждое его движение было выверенным, он бил не из ярости, а из холодного расчета, словно шахматист, уже просчитавший все ходы. Томми быстро понял, что сам он не продержится долго. Его руки дрожали от напряжения, каждый удар отдавался в пальцах тупой болью. Дрим рванул вперёд. Его движения были тяжелее, чем раньше, но сила зелья ещё жила в его мышцах. Он нанес удар сбоку, и Сэм едва успел заслониться. Каменные стены загудели, когда страж пошатнулся, однако устоял и, резко развернувшись, полоснул по боку Дрима. Лезвие разорвало ткань, и кровь брызнула, но рана была неглубокой. Тейкен зарычал, больше от злости, чем от боли, и врезался в Сэма всем телом. Они упали вместе, гулко ударившись о каменный пол. Томми кинулся на помощь, прижав руку Сэма к земле. Тот сопротивлялся, мышцы его вздулись, глаза горели холодом. — Он тебя предаст, — прохрипел Сэм, глядя прямо на Дрима. — Этот мальчишка сбежит первым, а ты снова окажешься в Пандоре. Если, конечно, не предашь его раньше. Ты это любишь. Слова резали не хуже клинка. Дрим на миг замер, дыхание сбилось, и именно этого Сэм ждал. Он вывернулся, ударил локтем Томми в грудь, оттолкнул его, а затем поднялся на ноги, уже замахнувшись мечом. Но Томми был быстрее. Топор вонзился в плечо Сэма, и тот закричал. Затем Иннит, собрав последние силы, поднялся и, схватив стража за горло, впечатал его спиной в стену. Гул пошёл по коридору, куски пыли обрушились сверху. На лице Сэма не было страха. Даже сейчас, чуть кривясь от боли, он улыбался. — Всё равно ты вернёшься, — прохрипел он, глядя на Дрима. — Псы всегда возвращаются домой. Томми ударил его кулаком по лицу, прежде чем Дрим ответил. Сэм обмяк и сполз вниз, потеряв сознание. Затем он поспешно схватил Дрима за руку. Бок уже был залит кровью, ткань на ране пропиталась алым. — Ты в порядке? — спросил он торопливо, переводя дыхание. Дрим выдохнул, медленно кивнул. — Бывало и хуже. Пошли. Дверь поддалась с тяжёлым скрежетом. Каменный проём медленно распахивался, и каждый миг казался вечностью. Томми стиснул зубы, боясь все же увидеть толпу недоброжелателей. Но когда створки разошлись до конца, их встретила тишина. Перед ними раскинулся пустой мир. Свобода встретила их холодным воздухом и дождём. Воздух был другим, свободным, насыщенным влажностью трав и запахом земли. За воротами не оказалось засады — только тьма пасмурного дня. Ветер коснулся их лиц, и Дрим замер, давая себе время полностью прочувствовать это ощущение, забытое за время в Пандоре. Он шагнул вперёд, ступив босой ногой на землю, и та отозвалась мягкостью. Дрим поднял взгляд к небу, и его глаза впервые за долгое время наполнились не болью, а чем-то иным. Не радостью, не облегчением, но узнающей тоской. Он смотрел на небо так, будто видел его впервые в жизни. Лицо его оставалось бледным, но дыхание стало иным. Свободным. Томми тоже посмотрел наверх. Небо казалось бездонным. В груди у него дрожало чувство, которое он не мог назвать. Может быть, надежда. Может быть, страх. Но точно не отчаяние. Но затем тело Тейкена пошатнулось. Его лицо резко побледнело, глаза словно померкли, и вся та сила, которая недавно бурлила в его венах, растаяла так же стремительно, как вспышка огня под дождём. Зелье перестало действовать. Под кожей открылись старые шрамы, раны вновь наполнились кровью, и красные пятна проступили на оранжевой ткани. Дрим сдавленно выдохнул и рухнул прямо в грязную траву, не издав больше ни звука. — Дрим! — вскрикнул Томми, падая рядом. Он перевернул его на спину, придерживая голову и плечи, а пальцы уже судорожно искали пульс на шее. Он был — слабый, сбитый, но всё же был. Томми выдохнул сдавленно и заглянул в его лицо. — Эй, слышишь? Скажи что-нибудь. Ты не можешь просто вырубиться сейчас, мы же выбрались! Губы Тейкена дрогнули, но слов не последовало. Томми чувствовал, как паника сжимает грудь. Он понимал, что не может взять его к себе домой — там первым делом будут искать. Там он приведёт его прямо в руки тех, от кого они сбежали. Нужно было другое место, укрытие, куда никто не подумает заглянуть. — Слушай, — прошептал он, склонившись ниже, почти к самому уху Дрима. — Скажи мне… хоть что-то. Куда тебя можно отнести? Где спрятать, пока ты не очнёшься? У меня дома нас сразу найдут, ты понимаешь? Его голос дрожал, но в глазах была сталь. — Ты говорил про дом у моря, помнишь? — Томми сглотнул и сильнее сжал его плечо. — Скажи где он, я донесу тебя туда. Ты должен сказать мне сейчас, пока ещё можешь. Дрим с трудом приоткрыл глаза. Зрачки плавали, взгляд был мутным, но он всё же уловил слова. Губы медленно зашевелились. — На юг дальше от леса… — голос его был хриплым, почти беззвучным. — За холмами… дом с зеленой крышей… Слова сорвались и исчезли. Глаза закатились, и он снова провалился в темноту. — Нет, нет, держись, — в отчаянии прошептал Томми, но понял, что сознание не вернётся так быстро. Он поднялся, подхватив его на руки. Томми шёл, не разбирая дороги, пока дождь бил в лицо, а ветви цеплялись за плечи и волосы. Руки ныли, спина горела от тяжести, ноги дрожали, но он не позволял себе остановиться. Сложно было сказать, как много часов он провел в пути. И когда тьма леса наконец разомкнулась, открыв путь к холмам, Томми услышал его. Глухой, низкий гул прибоя. Он увидел дом, стоявший у кромки воды. Старая постройка с серой крышей и потемневшими стенами казалась забытой всеми, но для них двоих именно это было спасением. Томми едва не рухнул на пороге, но всё же поднялся, открыл дверь и внёс Дрима внутрь. Осторожно уложил его на узкий пыльный диван, накрыл одеялом и присел рядом, не отпуская его руки. Снаружи бушевало море, но внутри было тихо. Томми смотрел на Дрима, на его бледное лицо, и впервые за всё это время почувствовал, что у них есть завтра. Пусть зыбкое, пусть пугающее, но оно было. Томми не знал, что будет дальше. Он держал за руки своего полумёртвого врага, оставив позади дом, друзей, привычный быт… Но впервые за долгое время он снова испытал старое ощущение — ощущение того, что он делает что-то правильно. И если за это чувство снова придется сражаться — он будет сражаться.