Флешбэк 6

Дело в том, что Дриму потребовалось слишком много времени, чтобы осознать — никто не будет пытаться понять. Каждый раз, когда что-то случалось, Дрим думал, что теперь-то всё встанет на свои места. Каждый раз ошибался. Томми украл его вещи, а они обвинили Дрима в том, что он хотел их вернуть. Уилбур подорвал всех, кого звал своими друзьями, а они обвинили его в том, что он дал ему динамит. Томми сжёг дом Джорджа, а они обвинили его в том, что он потребовал больше так не делать. Дрим сгорал изнутри, а они продолжали винить его в запахе пепла. Когда Томми сбежал из изгнания, всё полетело прямиком в бездну. Дело не в обстановке с Л’Манбургом, не в потере самого Иннита, нет. Дрим просто… терял связь с миром. В одни моменты его разум захватывал гнев, оставляя после себя холодную корку на сердце и руки, запятнанные кровью — кровью, которую он не хотел проливать. Где-то они все свернули не туда. Дрим — не только повернул не там, но и, кажется, начал уходить под землю по пути, словно дорога состояла из болотной тины. Мысли ощущались запутанными нитями, поступки — так, будто это кто-то другой сделал, не он. Словно за его телом кто-то стоял, дёргал за нити, вкладывал в рот чужие слова. Словно мир вокруг стал слишком громким, слишком резким, а он — слишком далёким от всего, что когда-то считал своим. Он помнил, как однажды проснулся среди развороченных книг и разбитых бутылок, на полу собственной комнаты, и долго не мог понять, где находится. В голове звенело, сердце стучало вразнобой, и всё, что он чувствовал, — пустоту. Странную, тяжёлую, липкую. Не горе, не злость, даже не одиночество. Просто ничего. И эта пустота казалась опаснее любого врага. Он перестал спать. Перестал говорить с кем-либо дольше пары слов. Сапнап начал его избегать, Бэд приходил всё реже, Джордж… Джордж исчез, предпочитая компанию божества из своих снов, а не его. Остался только Дрим и ужасная, бесконечная тишина внутри. Сначала они перестали слышать. Потом — перестали слушать. А затем и вовсе перестали видеть в нём что-то живое. Что-то человеческое. Когда Сапнап звал его по имени, в голосе звучал холод. Когда Джордж проходил мимо, он смотрел сквозь него, будто сквозь дымку призрака, оставшегося от чего-то, что когда-то было важным. Никто больше не спрашивал, что он думает. Никто не интересовался, как он поживает. Говорили о нём в третьем лице, даже когда стояли рядом. Говорили, будто о буре, о голоде, о враге. филигранный выход из ситуации база Дрим помнил, как сидел тогда на холме, где когда-то звучал гимн Л’Манбурга. Ветер трепал край его плаща, а на горизонте маячили флаги — чужие, не его. Где-то там, внизу, кричал Уилбур, поднимал толпу на борьбу. Люди гневно скандировали, кидая камни и проклятья. Он не понимал, почему. Они с Уилбуром до этого не обменялись и десятком слов, но уже тогда тот называл его тираном. Когда на пепелище Л’Манбурга подули первые осенние ветра, слухи вновь потянулись по земле, будто змеи, шепчущие из-под корней. Шёпот становился голосом, голос — обвинением: «Это он. Это Дрим подвёл Уилбура к краю. Он заставил его взорвать Л’Манбург. Он манипулировал им, завидовал, толкнул к гибели». Но на чём зиждилось это обвинение? На том, что Дрим стоял рядом. Что он был участником той самой истории, что закончилась взрывом, пеплом и молчаливой просьбой — просьбой, обращённой к отцу с мольбой об избавлении. И всё же — если обвинение столь страшное, разве не потребуются доказательства, чёткие, как шрам на сердце? Дрим никак не мог вспомнить, когда он уговаривал Уилбура, как вбивал гвозди в разум, склонял к отчаянию. Потому что такого не было. Первый, кто произнес слова о взрыве — это Уилбур. Его голос звучал в пустоте вассального диалога, и в нём уже тогда звенело что-то сломанное. Дрим же сперва отказывался. Спорил. Он боялся того, что Уилбур станет хуже Шлатта, и Уилбур это знал. Знал и давил. Давил, пока страх не стал цепью, а цепь — согласием. Если кто и манипулировал в этой спирали безумия — так это сам Уилбур. Дрим? Он не обострял раны. Он приносил припасы, говорил, что не считает ни Томми, ни Уилбура злом. Он хотел, чтобы не было ни Погтопии, ни Манбурга — хотел чего-то другого. Чего-то… лучшего. Но не пепла. А зависть? Зависть к чему? К власти, которой больше не существует? К нации, которую он с самого начала считал иллюзией, призраком, тенью несбывшегося? Л’Манбург для него всегда был грёзой без корней. И он не скрывал этого — ни от союзников, ни от врагов, ни от тех, кто стоял в стороне. Они продолжали говорить: он позволил всему случиться. Помог. Он дал динамит — такой же, какой раньше отдал Томми. Всё, что изменилось — это цель, которую выбрал Уилбур. Дрим не вёл — он шёл за ним. Потому что не хотел видеть его падение. Потому что надеялся — пусть на мгновение — что ещё не поздно. А с Шлаттом? Да, он стоял рядом. Носил знамя, но когда пришло время — отступил. Он не предал Погтопию из тени, не вонзил нож в спину. Он вышел и признался, сказал вслух, что уходит. А в день битвы, когда пламя уже разгорелось, он… сдался. Без славы. Без сопротивления. Было ли в этом скрытое коварство? А потом они скажут: он радовался, когда пали стены, когда Л’Манбург стал прахом. Но это была радость конца войны. Не смех над могилой. Вся эта история — будто здание, сложенное из кривых кирпичей домыслов. Из эмоций, переосмысленных во тьме. Но правда… правда, как всегда, где-то глубже. Дрим стоял рядом, но он не вёл, не толкал. Просто не удержал. Дрим теперь часто думал о Томми. Иногда казалось, что Иннит был рождён не человеком, а знаменем. Лоскутком ткани, разрисованным лозунгами, развевающимся на ветру перемен, — слишком ярким, слишком громким, чтобы понять, что его держат на древке чужие руки. Он не знал этого. Тогда — нет. Он верил, как верят дети в добро и свободу, что Л’Манбург — это больше, чем слова, больше, чем сколоченные в спешке стены и лозунги. Он верил, что он сам за что-то борется. А на деле… он просто играл роль. Роль, которую ему выдал Уилбур. Уилбур, что в тени сочинял легенду. Он говорил о свободе. Слагал гимны о равенстве, рисовал картину мира, где каждый имеет голос, где народ — это сила, где война всегда идет за правое дело. Но за этим театром стояло другое. Не страна, не мечта. Только жажда. Жажда власти, замаскированная под благородство. Он сам признался — Л’Манбург был не больше, чем мираж, что должен был казаться важным. Он сам вдохнул в него значимость, чтобы остальные поверили — и, поверив, отдали бы ему всё. И Томми… Томми был идеальным сосудом для этой веры. Наивный. Горячий. Громкий. Слишком юный, чтобы видеть сеть, в которую его поймали. Уилбур лепил из него символ. Он делал это с улыбкой, с ласковыми словами — и незаметно натягивал на плечи Томми флаг. Он превращал мальчика в ходячий образ Л’Манбурга, его идеалов, его лжи. Он радовался, когда Томми вызывал Дрима на дуэль. Он не сказал прямо — но в уголках глаз у него плясало удовлетворение. Это был идеальный момент: мальчик против монстра, свобода против тирании. И кто бы ни победил, миф только крепче укоренялся. Победа? — значит, Л’Манбург силен. Поражение? — значит, борьба праведна. Дрим. Символ зла. Враг, которого нужно было выдумать, чтобы держать миф живым. Чтобы Томми продолжал кричать, бороться, умирать — и воскресать снова, как святой мученик свободы. Даже когда Томми отдал самое дорогое за эту призрачную идею свободы — Уилбур стоял в стороне, облечённый в маску здравого рассудка. Мудрый, нейтральный. Он будто держался посередине, будто не склонялся ни к одной из сторон. Но ему нужна была эта война. Он нуждался в их вражде, потому что именно на этом — на их боли, на их проклятых дисках, на предательстве, кровавых дуэлях, потерянных днях — стоял его миф. Миф о Л’Манбурге. Он держался на противопоставлении. На том, что Томми — герой, борец, демократ. А Дрим — тиран, диктатор, чудовище, чей голос гремит над развалинами. Пока эти роли живы, жив и Л’Манбург. Пока Томми дерётся — Уилбур у власти. А всё остальное? Личности, судьбы, разбитые жизни? Побочные эффекты. Томми был не лидером. Он был куклой. Он был мальчиком с обгоревшими ладонями, который держал в руках чужую войну — и верил, что это его выбор. Но в этом мире слишком часто верят тем, кто умеет красиво говорить. Дрим тоже пытался говорить, пытался объяснять. Но каждое слово воспринималось как яд. Каждое замечание — как угроза. Он просил — они смеялись. Он злился — они кивали, мол, так и знали. Он молчал — и это тоже было подозрительно. Томми однажды обокрал его. И всё равно в ту же ночь толпа собралась под его домом, требуя объяснений. Он вернул своё — и оказался виноват. Уилбур взорвал половину долины, и всё равно пальцы указали на него: ведь он же когда-то дал ему динамит. Джордж сам отказался от трона, сам ушёл в своё царство снов — и всё равно ушёл потому, что рядом с ним был Дрим. Он медленно оседал в чужом воображении, как пепел на белую ткань. И сколько бы он ни стирал себя, всё становилось только грязнее. В эпоху Погтопии он хотел быть другим. Он думал, что, возможно, если начать заново, можно построить хоть что-то. Но и там его называли тенью. Говорили за его спиной. Доверяли другим, но не ему. Никогда не ему. Он был рядом, но его будто и не существовало. Уилбур продолжал писать историю — теперь уже как автор, а не революционер. Томми стал героем. А Дрим, по задумке, остался злодеем. Так было проще, понятнее. Так можно было не думать. Он пытался говорить, но никто не слушал. Он пытался объяснить, но никто не слышал. И однажды он замолчал. Дальше он уже не спорил. Он начал играть по их правилам, потому что понял, что них он уже давно перестал быть собой. Он стал образом, историей, которую рассказывают у костра. «Он коварный», — говорили. «Он манипулирует», — шептали. «Он лжёт», — утверждали, не проверяя. Он смотрел в зеркало и не узнавал себя. Тень. Остался только голос, который говорил не от его имени. Он пробовал быть добрым — ему не верили. Он пробовал быть тихим — его называли хитрым. Он пробовал объясняться — и каждый раз натыкался на стены, где его слова разбивались, как морская вода о скалы. И тогда он стал тем, кого они в нём видели. Не сразу — медленно, шаг за шагом, он позволял образу поглотить лицо, голос, мысли. Это было проще, чем бороться. Проще, чем снова и снова рушиться о равнодушие чужих взглядов. Сопротивление казалось бесполезным — и в какой-то момент он просто перестал. А потом, однажды, в глубине подземелий, где стены хранили тишину лучше любых секретов, он заговорил. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и в тусклом свете факела его лицо казалось вырезанным из меди — тёплое, будто живое, но с трещинами по краям. Панз сидел на ступенях напротив, вытянув ноги и глядя на него снизу вверх. В тишине, разорванной лишь каплями воды из потолка, Дрим говорил. Спокойно, будто повторял что-то, что давно уже проговорил сам себе тысячу раз, но не вслух — никогда не вслух. — Семья, — сказал он наконец, не глядя на Панза, — вот чего я хочу. Одну большую. Счастливую. Без наций, без флагов… Он обернулся, и в его голосе не было убеждения — было усталое знание. Убеждать приходилось других, но Панз не был в их числе. — Этот мир может быть домом, понимаешь? Не ареной для битв, не территорией наций, не шахматной доской. Всё было таким когда-то… Восемь человек. Один мир. Иногда ссорились, конечно, но… ничего, что нельзя было забыть к вечеру. Панз кивнул, и этого было достаточно. Он не спорил — никогда не спорил. Он знал, что Дрим не лжёт. Не сейчас, не здесь. И особенно не ему. Иногда истина звучит не из уст самого человека. Иногда её проговаривает тот, кого ты любишь, и она прочно укореняется в тебе. Слова «одна большая счастливая семья» впервые произнёс не Дрим. Джордж. Это был его образ, его формулировка, и Дрим хранил её, будто реликвию, повторяя, чтобы вернуть себе не мечту, а то, что было. Не построить заново, а вытащить из пепла — если там ещё остались тлеющие угли. Он не искал утопии. Он просто больше не хотел войны. Потому что видел, что война делает с людьми. Видел, как друг идёт на друга, как города рушатся изнутри, не от динамита — от слов. И если кто и верил, что всё это можно остановить, что всё можно выправить… то это был он. Когда-то он назвал себя гуманистом, всерьёз, с наигранной усмешкой и каплей иронии. Чёртов гуманист. Но, может быть, в том клоунском моменте и была его самая искренняя правда. А где-то — где-то в другом конце мира, в чужом доме, в чужой голове — сидели другие. Они смотрели на эти слова, как на кусочки головоломки, и крутили их, ломали, складывали, как хотели. Они собирали свою версию, вытягивая из слов нити, которые никогда не были связаны. Придумывали зависть, придумывали собственничество, придумывали злую любовь, которой там не было. Не потому что понимали. Потому что хотели увидеть. Но в той комнате, где мерцал факел, всё ещё было тихо. Дрим поднял голову, и в глазах его ничего не дрожало. — Люди говорят, что я ломаю всё, к чему прикасаюсь, — прошептал он. — Может, так и есть. Но я пытался. Ты знаешь, я пытался. Эндер, Панз, я просто хотел, чтобы все были в безопасности. Панз не ответил. Он лишь встал и положил руку ему на плечо. И если где-то далеко, среди чужих голосов, кто-то продолжал собирать из обрывков новый миф — они не слышали того, что звучало в этой тишине. Больше не хотелось бороться за то, что когда-то называлось домом. Хотелось просто достичь какой-то точки согласия и… уйти. Оставить все позади, перестать пытаться построить что-то на уже изгнивших и переломанных досках, а найти место, где можно начать все заново. В одиночку, как в детстве. Вот только… Он не мог оставить всё так, как есть. Только не без последнего хода в этой затянувшейся партии. План созревал долго. Обговаривался с Панзом несметное множество раз, прокручивался в голове до тех пор, пока не впитался в сознание, как мантра. Тогда нужно было начинать действовать. И, как выяснилось, никто из его прежних друзей не почувствовал неладное. Оказалось, что в их картину мира абсолютно холодный, равнодушный и жестокий Дрим вписывался без всяких вопросов, будто в их глазах он давно уже был таким. Невидимые нити привязанностей отпадали одна за другой, к сожалению, оставаясь неотделимыми с одной стороны — стороны Дрима. От собственной привязанности избавиться невозможно — на то она и привязанность; но можно избавить других от них. Настроить против себя, намекнуть, что с их стороны узелок лишний. Даже если свой собственный затянут слишком сильно. Оставались только те, с кем нити были слишком крепкими. Такие, что обычным холодом не отобьешь. Дриму так казалось, во всяком случае.

***

Он до последнего момента колебался, словно перед прыжком в бездну, все не решаясь сделать этот шаг. В других обстоятельствах встреча со старым другом могла бы стать облегчением. Тем самым случайным вечером, который лечит. Который приносит вино, смех, воспоминания, живой огонь в очаге. Но сегодня… Сегодня всё было иначе. В этом мире, выгоревшем, вывернутом наизнанку, испещрённом ранами, что никак не заживали, Дрим не чувствовал ни ожидания, ни радости. Только страх. Страх быть узнанным. Быть отвергнутым. И страх, что именно на это он и рассчитывает. Последний их разговор состоялся два месяца назад — целая вечность для тех, кто когда-то делил мир на троих. Тогда в голосе Сапнапа уже сквозила усталость. Он был увлечён своим новым домом, новыми связями, новыми смыслами. А Дрим… Дрим всё глубже вяз в пепле чужой ярости, в вечной войне с Томми и его неугомонной свитой. Они жили в параллельных мирах, где пересечение означало только одно — конфликт. План Дрима, казалось, был до смешного прост, но он продолжал прокручивать его в голове, словно заезженную пластинку. Если Сапнап, увидев его и услышав то, что он собирался сказать, хотя бы на мгновение заколеблется, Дрим готов был выложить ему все карты на стол: рассказать о своем постановочном поражении, о Панзе, о «зловещем логове». Но если же он воспримет его слова как должное, если начнет гневно упрекать, Дрим готов был подлить масла в огонь и довести этот спектакль до конца. Уже шагая по каменному мосту, Дрим усомнился в разумности своих действий, но отступать было поздно. Назад пути не осталось: слишком многое было сказано, слишком многое сделано. Стук в дверь разнесся гулким эхом. Через панорамное окно он увидел приближающийся силуэт. Тёмная фигура сливалась с тенями за стеклом, но походка была узнаваема. Он замер, наблюдая, как к двери приближается человек из его прошлого. — Что ты здесь забыл? — прозвучал ледяной голос с порога. Не слова, а яд, пропитавший воздух. Дрим почувствовал, как сердце пропустило удар. Но он не отступил — знал, что обязан говорить. Знал, первый вариант отпал сам собой. — Я пришёл поговорить, — спокойно произнес он. — Впустишь? Сапнап презрительно усмехнулся, словно услышав несмешную шутку. — О чём нам разговаривать? Тебе нужна помощь в сожжении очередной страны? — выплюнул он. — Убирайся отсюда, Дрим. Я не хочу с тобой ругаться. По его тону можно было с уверенностью сделать вывод об обратном. Дрим поджал губы, чувствуя, как внутри разливается горькая обида. Внутри совсем немного защипало, хотя, с другой стороны, происходило именно то, чего он и добивался. Попытка оттолкнуть всех близких от себя ради их же безопасности увенчалась успехом, но у Дрима пока не поворачивался язык сказать, что он рад этой маленькой победе. — Не совсем, — пробормотал он наконец. — Я пришёл дать дружеский совет. Так, по старой памяти. Часть Дрима даже наслаждалась тем, как менялись эмоции на лице Сапнапа. Ему не нравилось лгать, это всегда давалось с трудом. Но именно поэтому в его сознании зарождалось странное чувство удовлетворения, когда ложь оставалась нераскрытой. Это было как победа в шахматной партии, сыгранной без зрителей. — Дружеский совет? — недоверчиво переспросил Сапнап. — Давай, удиви меня, придурок. Дрим глубоко, судорожно вздохнул, собираясь с мыслями. — Скоро произойдут важные события, связанные с Томми, — начал он, стараясь использовать предельно общие слова. — Если ты или Карл хоть каким-либо образом примете в них участие, я… В горле пересохло, словно он проглотил ком раскаленного угля. Сапнап замер, глядя на него с абсолютным разочарованием. И всё же, даже сейчас, он не отводил взгляда, как будто искал в нем что-то, что давно исчезло, и не находил. — Если я увижу вас в центре этих событий, я сожгу Киноко дотла, — солгал Дрим, чувствуя, как внутри все сжимается от боли. — А если ваш вклад будет совсем уж недопустимым, то, возможно, придется избавить вас от лишних жизней. Сапнап поперхнулся возмущением. — Да пошёл ты, — прохрипел он. — Убирайся отсюда, пока я не убил тебя… Его лицо исказилось, и гнев вспыхнул ярче прежнего. Он будто не ожидал, что угрозы будут такими прямыми. И Дрим молча выполнил просьбу. Краем сознания он слышал нескончаемые угрозы и оскорбления в свой адрес, но звон в ушах не позволял ему в полной мере разобрать слов, чему Тейкен, в общем-то, был рад. Последняя нить была оборвана.

***

Потом оставались последние штрихи. Написать красивую зловещую речь, выдумать что-то о контроле над каждым, о жажде власти. Трудным это не было — за последние года наслышался многого о себе. Собрать предметы, которыми люди дорожили — некоторые украсть, некоторые подделать. Украсить ими «зловещее логово», в котором совсем уж нелепым выглядел неразумно большой портал — абсолютно непрактичный, но громкий элемент декора и важная часть плана. Панз во всем помогал. И свою часть плана не забывал выполнять — ходил по домам, сеял сомнения. Говорил, что сам Дрима опасается, что тот совсем съехал с катушек. Люди понимающе кивали, сочувствовали, не замечая игривый огонек в глазах жертвы. Сложно было сказать, в какой момент их отношения стали такими. Но что-то переменилось. Может, Панз слишком долго смотрел на него молча. Может, начал вслушиваться в его слова внимательнее, чем следовало. В какой-то момент он будто понял — не поступки, нет, — мотивы. Увидел не цинизм, а отчаянную логику, что пряталась за маской холодного расчёта. Постепенно он начал улавливать и саму суть философии Тейкена, впитывать её, как вслушиваются в чужую молитву, даже не веря до конца. А Дрим… Дрим никогда не умел иначе. Он был тем, кто годами выстраивал стены, только чтобы в один момент выдать ключ от двери. Тем, кто прятал чувства за насмешкой, но в глубине души цеплялся за каждого, кто задерживался рядом хоть на миг. Он не умел не привязываться — как бы ни старался, как бы ни запрещал себе. Вот только признать, что между ними возникла настоящая дружба, они смогли слишком поздно. Слишком поздно — когда впереди остался всего один день, чтобы быть не врагами, не союзниками, а просто… друзьями. — Вино или всё-таки виски? — задорно спросил Панз, заглядывая в ящик. — Виски, — ответил Дрим, не отрываясь от созерцания заката, окрашивающего небо в багровые тона. — И покрепче. Панз усмехнулся, доставая бутылку. Он знал, что Дрим предпочитает именно этот напиток, особенно в такие моменты, когда слова становятся лишними. — Знаешь, — начал Панз, разливая напиток в два стакана, — я никогда не думал, что мы дойдем до этого. Дрим молча взял стакан и сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но он не поморщился. — До чего? — спросил он, не поворачивая головы. — До того, что будем сидеть вот так, на крыше, и пить, — ответил Панз, устраиваясь рядом. — Как… друзья. Слово «друзья» повисло в воздухе, словно тяжелый камень. Дрим снова сделал глоток, прежде чем ответить. — Друзья, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Да. Наверное. — Наверное? — усмехнулся Панз. — После всего, что мы пережили? После того, как я рисковал жизнью ради тебя, а ты… ну, ты тоже рисковал ради меня. — Я никогда не просил тебя рисковать, — сухо ответил Дрим. — Да, но ты и не останавливал меня, — парировал Панз. — И это, знаешь ли, кое-что значит. Наступила тишина, нарушаемая лишь звуком ветра и отдаленным шумом города. Дрим смотрел на закат, словно пытаясь найти в нем ответы на свои вопросы. — Знаешь, Панз, — наконец сказал он, — я всегда ценил твою… преданность. — Преданность? — переспросил Панз. — Это моя работа, Дрим. — Какая разница? — пожал плечами Дрим. — Главное, что ты был рядом. — И я буду рядом, — твердо сказал Панз. — До самого конца. Дрим повернулся к нему и посмотрел в глаза. В его взгляде не было ни страха, ни сожаления, лишь какая-то тихая печаль. — Конец близок, Панз, — сказал он. — И ты знаешь это. — Да, — вздохнул Панз. — Знаю. Но это не значит, что мы не можем провести этот последний вечер вот так. Он протянул Дриму стакан. — За привязанности, — сказал он. Дрим взял стакан и чокнулся с ним. — За привязанности, — усмехнулся Тейкен. Они пили виски, смотрели на закат и молчали некоторое время. Уже позднее, когда выпитый алкоголь дал о себе знать, у них завязался разговор. Они смеялись, обсуждали прошедшие дни, вспоминали старые истории, покрытые поволокой пыли… — Ты уверен, что никто не заподозрит что-то неладное? — тихо спросил Панз, когда смех покинул их. Дрим тут же напрягся. Очень захотелось надеть обратно маску. — Что ты имеешь в виду? — Ну… — Панз никак не мог подобрать нужных слов. — Не хочу показаться льстецом, но из всех, кто встанет на мою сторону, никто тебе не ровня. Разве что Сапнап мог бы тебя победить в нужных условиях, но в целом… Он сделал пару глотков из стакана. — В целом ты мог бы убить всех их при желании. И они вполне могут об этом знать. Дрим нахмурился. Он никогда об этом не думал, вероятно, попросту не до конца осознавая собственной силы и того, что люди думают о нём. Теперь план действительно казался немного смешным. Никто не обладает ни ресурсами, ни навыками, чтобы одолеть его. Тем более в месте, где целую стену занимает портал. Будь это все реальным, Дриму бы не составило труда сбежать. — Ты переоцениваешь умственные способности наших приятелей, — наконец ответил он. — Радость от победы будет слишком приятной, им не захочется сомневаться в ней. Панз мог бы согласиться с этим, но он просто не любил риск. Особенно, когда на кону стоят не деньги или ресурсы, а жизнь Дрима. — Может, и так, — на грани слышимости бросил он. Они молчали какое-то время. Не оттого, что больше нечего было сказать, а потому что молчание само по себе стало частью разговора. Как будто слова теперь были не обязательны. Как будто тишина сама говорила за них, и каждый из них всё равно знал, о чём думает другой. Панз потянулся за остатками виски и налил им ещё. Дрим взял стакан без слов. От глотка по телу разлилось тепло. В груди, казалось, тоже зажглась искра. Маленькая, почти незаметная, но всё-таки живая. — Знаешь, — пробормотал Панз, лениво вращая стакан в руке, — в другой жизни… мы могли бы не быть этим. Наёмником и преступником. Мы могли бы быть кем угодно. Могли бы жить на том самом побережье, где ты строил дом. Не я и ты, а все вместе. Дрим усмехнулся. Он часто думал об этом. — А потом всё равно кто-нибудь бы пришёл с факелами, — тихо ответил он. — Сказал бы, что мы что-то кому-то должны. Панз пожал плечами. — Может быть. А может, мы бы их всех прогнали. Или приняли. Или… — он замолчал, потом чуть улыбнулся. — Или просто сбежали. Дрим ничего не сказал. Он смотрел на огни вдалеке. На мягкое мерцание фонарей, отражающееся на крышах. Всё казалось спокойным, мирным — почти нереальным. — Удивительно, — тихо сказал он, — как много всего вмещает один вечер. Панз кивнул, склонив голову на бок. — Потому что таких вечеров больше не будет. Он не сказал это с упрёком. Скорее, как факт, с которым оба давно смирились. — Уверен, ты не передумаешь? — спустя время спросил он. — Можно ведь придумать что-то другое. Ты всегда умел выходить из ловушек. — На этот раз я сам её вырыл, — сказал Дрим. — И сам в неё вошёл. — Звучит глупо, если честно. — Возможно. Но по-другому уже не получится. Я бы хотел, чтобы кто-то понял. Чтобы кто-то… хотя бы попытался. Но если не понимают, значит, так и должно быть. Я не собираюсь оправдываться. — Ты всегда был упрямым ублюдком, — вздохнул Панз, отставляя стакан. — А ты — единственным, кто это выдержал, — усмехнулся Дрим. Они снова замолчали. Ветер дул чуть прохладнее, и Панз натянул воротник. Тень ночи постепенно ложилась на город, скрывая его под плащом звёзд и свечей. — Когда всё закончится, — тихо сказал Панз, — я приду к тебе. К морю. Хочу увидеть, каким получился твой дом. Дрим чуть улыбнулся. — Он не очень-то красивый, знаешь ли… Всё криво, как и мои мысли в тот момент. Но… да, я пришлю тебе письмо с координатами, когда всё будет кончено. — Обязательно. И потом снова тишина. Когда они, наконец, поднялись, небо было усыпано звёздами, а в бутылке оставалась лишь пара глотков. Панз убрал остатки в сумку, и, подходя к выходу с крыши, остановился. — Эй, Дрим, — сказал он, не оборачиваясь. — Что? — Если после этого всего вдруг всё пойдёт не так… не умирай быстро. Ладно? — Постараюсь, — ответил Дрим. Улыбнулись друг другу напоследок и разошлись. Нужно было еще выспаться — в последний раз тут, на их базе, пока здесь еще не свершилась история.