Связь, которая душит

В баре было слишком много людей. Слишком много голосов, слишком много смеха, слишком много всего. Воздух был плотным, как кисель, пропитанный запахом виски, жженого сахара и дешевых женских духов. Кто-то кричал, кто-то пел, кто-то разбил стакан, и осколки хрустели под ногами, как первый лед на лужах. Театральная труппа отмечала О-бон — праздник возвращения предков, когда души умерших ненадолго возвращаются в мир живых. Но сейчас никто не думал о предках. Все думали только о том, чтобы забыться, отдохнуть, отпустить напряжение, которое копилось месяцами репетиций и спектаклей. Лампы под потолком горели тускло, желтовато, и их свет смешивался с дымом дешевых сигарет, создавая ту особенную, клубную атмосферу, которая одновременно давила и убаюкивала. Ай Хошино сидела в углу, сжимая в руках стакан с соком. Лед давно растаял, и на дне осталась только бледно-желтая жидкость, в которой отражался свет лампы — маленькое, дрожащее солнце, запертое в стекле. Она устремила свой взгляд на него. Камики Хикару На нем была легкая льняная рубашка цвета слоновой кости с закатанными до локтя рукавами. Воротник расстегнут на две пуговицы, открывая бледную шею и выступающую ключицу. Он был худым — слишком худым, как будто бы забывал есть. Рукава рубашки были слегка влажными у манжет — наверное, он мыл руки перед выходом и не вытер их как следует.  Она не пила алкоголь — не потому, что боялась потерять контроль. Просто хотела сохранить ясность на случай, если ему понадобится помощь. Мало ли, может произойти…. — Ты в порядке? — спросила она, наклоняясь к нему. Ее голос был тихим, почти шепотом, чтобы не привлекать внимания. — Я в порядке, — сказал он. Его голос был ровным, спокойным, как поверхность озера в безветренный день. Но она слышала в нем ту самую нотку, которую научилась распознавать за те несколько месяцев, что они знали друг друга. Нотку напряжения и лжи.  Она не поверила. Но не стала спрашивать снова. Потому что знала: он не ответит. Или ответит, но не так, как ей нужно, или ответит, и ей станет больно. Девушка просто положила свою руку на его. Ее пальцы были теплыми — такими теплыми, какими они становились только тогда, когда она волновалась. Его пальцы были холодными. Она сжала их, и он не отдернул. Не потому, что не хотел. Потому что не мог. Потому что ее тепло было единственным, что удерживало его на этой земле, в этом баре, в этом моменте. — Пойдем, — сказала она, наклоняя голову вбок. — Здесь слишком шумно.  Она почувствовала, как его пальцы чуть сжались в ответ, он не кивнул и не сказал «да». Просто встал, и она встала вместе с ним. Их движения были синхронными, как у будто очень долго ждали этого момента и он наконец-то настал. Они вышли из бара, и дверь захлопнулась за ними, отрезая шум, смех, крики, осколки, которые хрустели под ногами. *** Ночь ударила в лицо теплом. Летняя, августовская, та самая, которая пахнет жасмином и созревшими персиками. Воздух был влажным, тяжелым, но после духоты бара он казался свежим, как вода из горного ручья. Улица была пустой. Фонари горели желтым светом, и их отражения дрожали в лужах, оставшихся после вечернего дождя. Вода была черной, как зеркало, в которое смотришься и не видишь себя — только отражение фонаря, только желтый свет, только тени, которые пляшут на асфальте. Где-то вдалеке слышались голоса — другие компании, другие праздники, другие жизни. Кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то пел старую песню, которую Ай не могла узнать. Звуки доносились приглушенно, как через толщу воды. — Спасибо, — сказал Хикару. Его голос был тихим, почти неслышным, но в тишине ночи он прозвучал как выстрел. — За что? — спросила Ай. Она смотрела на него, на его профиль, на его руки, которые он спрятал в карманы брюк, на его плечи, которые наконец начали расслабляться от шума в помещении.  — За то, что вытащила меня оттуда. — Я вытащила себя, — Продолжила девушка. — Мне тоже было шумно. Она не солгала. Ей действительно было шумно. Слишком много голосов, слишком много смеха, слишком много всего, но она выдержала бы. Они пошли по пустой улице, и их шаги звучали в унисон. Подошвы скользили по мокрому асфальту, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Лужи блестели под фонарями, как маленькие зеркала, в которых отражалось небо — черное, бесконечное, пустое. Ай смотрела на его профиль — прямой нос, сжатые губы, тени под глазами, которые стали глубже за последние недели. Было заметно, что ему было плохо.  — Хикару.  — М? — отозвался он, не поворачивая головы. — Ты когда-нибудь думал о том, что было бы, если бы мы не встретились? Она задала этот вопрос не потому, что хотела услышать ответ. Ай хотела, чтобы он сказал его вслух, чтобы Хикару услышал свой собственный голос. Парень остановился. Повернулся к ней, и в свете фонаря его лицо было бледным, почти прозрачным. Кожа казалась тонкой, как бумага, и Ай на секунду показалось, что она видит под ней кости — скулы, челюсть, лоб. Капли пота блестели на висках — летняя ночь была душной, и даже после захода солнца жара не спадала. Его рубашка прилипла к спине в нескольких местах, и ткань обтягивала худые лопатки. — Я бы не выжил, — спокойно сказал парень, фыркнув. Его голос был ровным, спокойным, как всегда. Но в этих словах, в этой простоте, в этой констатации факта было что-то, что заставило Ай забыть, как дышать. Он не сказал «наверное». Не сказал «может быть». Он сказал «я бы не выжил». Как врач, который ставит диагноз. Ай смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы, не от боли, а от того, что он сказал это так просто, так буднично, как будто речь шла о погоде. Как будто его жизнь всегда висела на волоске, и она была единственной, кто держал этот волосок. Как будто он давно смирился с этой мыслью, и она не пугала его — она была просто частью его реальности, как дыхание, как сердцебиение, как тени под глазами, которые не проходили никогда. — Не говори так, — Ее голос дрогнул. Ай не хотела, чтобы он заметил, но он заметил. Он всегда замечал. — Это правда, — сказал он. — Правда иногда бывает слишком тяжелой. — Я привык к тяжести. — Он сказал это без гордости. Без жалости к себе. Просто констатировал факт. Он привык. К тяжести. К боли. Его прошлое всегда с ним, как тень, от которой нельзя убежать. Он привык. Но привычка не делает жизнь легче. Она делает ее просто… выносимой. Она шагнула к нему, взяла его за руку. Его пальцы были холодными, даже в летнюю жару. Как будто он носил в себе вечную зиму, как будто его сердце давно забыло, что такое тепло. Она сжала их, и он не отдернул. Он никогда не отдергивал, когда она брала его за руку. Это было их маленькое чудо — то, что он позволял ей прикасаться к себе, что не вздрагивал, он просто стоял и сжимал ее пальцы в ответ, как будто хотел сказать: «Я здесь. Я с тобой. Я пытаюсь». — Ты не должен привыкать, ты должен жить. — Я живу рядом с тобой. — Он сказал это так, как будто это было не комплиментом, а простой констатацией факта. Как будто его жизнь не имела смысла без нее, как будто он был растением, которое тянется к свету, и она была этим светом. Она не знала, радоваться этому или бояться. Потому что быть чьим-то единственным смыслом — это большая ответственность. Это страх, что однажды ты можешь ошибиться и однажды ты можешь устать. Однажды ты можешь захотеть отдохнуть, а он не сможет дышать без тебя. *** Они стояли под фонарем, и ночь обнимала их своим теплом. Фонарь мерцал — то ярче, то тусклее, как будто тоже уставал светить. Их тени падали на асфальт, длинные, искаженные, похожие на призраков, которые не могут найти покой. Ай смотрела на него, на его лицо, на его глаза, и думала о том, что он красивый. Когда его лицо расслабляется, и на секунду исчезают тени, и он становится просто мальчиком — уставшим, напуганным, но живым, той, которая заставляет сердце биться чаще, когда он просто смотрит на тебя, и ты видишь в его глазах не пустоту, а что-то другое. Что-то, что он не показывает никому, кроме тебя.  — Ай, почему ты со мной? — Неожиданно задал вопрос Хикару, дожидаясь ответа. Он думал, что она солжет ему. Или еще хуже, скажет «не знаю».  — Потому что я видела тебя, — сказала она. — Настоящего. Не того, кого ты показываешь миру. Я увидела тебя и поняла, что не могу оставить тебя одного. Он молчал. Его лицо было спокойным, но в глазах — в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Боль? Благодарность? Страх? Она не знала. Она знала только, что он здесь. Рядом. И этого достаточно. ** — Пойдем, — сказала она. — Здесь душно. — Тебе душно? — спросил он. — Нет, но тебе душно. Я чувствую. — Она всегда чувствовала, его холод, его страх, его боль. Это было как шестое чувство, которое появилось у нее в тот момент, когда она впервые увидела его. Он стоял в углу комнаты, и все остальные актеры смеялись, пили, танцевали, а он стоял и смотрел в пустоту. Она подошла к нему, спросила: «Ты в порядке?» Он ответил: «Да». Она не поверила. И с тех пор не верит. Он не ответил. Он просто пошел за ней. Они шли по пустой улице, и их шаги звучали в унисон, и ветер трепал их волосы, и где-то вдалеке все еще слышались голоса — другие компании, другие праздники, другие жизни. Кто-то смеялся. Кто-то пел. Кто-то жил. А они шли и молчали.  — Ай, — сказал он. — М? — отозвалась она. — Спасибо, что не ушла….  Она посмотрела на него.  — Почему я должна была уйти? — поинтересовалась девушка, слушая эту городскую суету на улице.  — Потому что я сломан, — Его голос был ровным, спокойным, как всегда. Но в этом слове — «сломан» — было столько боли, что у Ай перехватило дыхание. Он не сказал «травмирован», не сказал «болен», не сказал «не такой, как все». Хикару сказал «сломан». Как часы, которые перестали тикать, как ваза, которую склеили, но трещины остались. — Ты не сломан, ты живой. Он посмотрел на нее и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Может быть, это была надежда, может быть, это была любовь.  *** Бамбуковые ветки тянулись к небу, как пальцы умирающего, который в последний раз пытается дотянуться до света. Они стояли рядами у входа в храм, украшенные тысячами разноцветных полосок бумаги, на которых незнакомые люди писали свои самые сокровенные желания. Желтые, розовые, голубые, зеленые — они трепетали на ветру, как крылья бабочек, которые застыли в последнем полете. Воздух был пропитан предвкушением. Дети смеялись, бегая между бамбуковыми ветвями, влюбленные держались за руки, старики смотрели на небо, где сегодня, если верить легенде, должны были встретиться две звезды, разделенные Млечным Путем. Запах ладана поднимался от храма, смешиваясь с ароматом летних цветов и сладкой карамели, которую продавали в маленьких палатках у входа. Где-то играла музыка — старая, тягучая, как воспоминание о чем-то, что никогда не случалось. И в этой музыке, в этом запахе, в этом свете фонарей, которые только начинали зажигаться, было что-то такое, от чего сердце становилось больше, а дыхание глубже, как будто мир на секунду замер, чтобы дать каждому возможность загадать желание. Руби шла по аллее, и ее легкая юката из тонкого хлопка развевалась на ветру, как флаг, который не знает, кому принадлежит. Ткань была небесно-голубой, с вышитыми белыми цветами — то ли сливами, то ли сакурой, то ли чем-то, что придумал художник, вдохновленный летом. Оби, повязанный на талии, был цвета утренней зари — розовый, с золотыми нитями, которые блестели на солнце, как маленькие звезды. Каждый шаг давался ей легко, почти невесомо, и юката шуршала при каждом движении, создавая тот особенный, летний и праздничный звук. Улыбка была яркой, ослепительной — такой, какой она улыбалась на сцене, когда свет падал на ее лицо и зрители замирали в восторге. Но здесь, среди простых людей, среди бамбуковых веток и цветных бумажек, ее улыбка была другой, не для зрителей, для этого момента, который она хотела запомнить навсегда. Потому что такие моменты не возвращаются. Потому что лето кончится, и праздник кончится, и юкату придется убрать в шкаф до следующего года. Но память останется.  — Руби, ты такая красивая сегодня! — сказала Мем-чо, поправляя свою сумку, которая вечно спадала с плеча. На ней была темно-синяя юката с золотыми рыбками, которые, казалось, плыли по ткани, подчиняясь какому-то невидимому течению. Рыбки были маленькими, яркими, и когда Мем-чо двигалась, они переливались в свете фонарей, как живые. Она заправила прядь волос за ухо и улыбнулась своей обычной, чуть насмешливой улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что красивая, но мне приятно, что вы заметили». — Спасибо! — сказала Руби, и в ее голосе появилась та легкая, почти невесомая нотка гордости, которую она не умела скрывать. Она поправила оби, хотя он и так сидел идеально, и провела рукой по ткани, проверяя, не сбилась ли где складка. — Долго выбирала. Перемерила пять штук. Ай сказала, что эта делает меня похожей на принцессу из старых фильмов. — Ты и без юкаты принцесса, — сказала Кана и фыркнула, и в ее голосе не было лести. Была усталая, теплая уверенность человека, который знает, о чем говорит. На ней была скромная зеленая юката с ветками бамбука, такая же прямая и сдержанная, как она сама. Она не любила яркие цвета и тем более…этот зеленый оттенок. Он напоминал ей о той рекламе с перчиками…, не любила привлекать внимание, но сегодня даже она выглядела почти празднично — может быть, потому что воздух был наполнен чем-то особенным, может быть, потому что Танабата случается только раз в году. — Но эта действительно красивая. Голубой тебе идет. Аканэ шла чуть позади, сжимая в руках сумочку, в которой лежал дневник. Она не могла оставить его дома, не могла расстаться с ним. Кожаная обложка была потертой, шершавой, и она чувствовала ее даже через ткань сумочки. Этот дневник был тяжелым, не физически — морально. В нем была правда, которую она не знала, куда деть. Правда, которая жгла руки и правда, которая не давала спать по ночам. На ней была белая юката с синими ирисами — спокойная, почти траурная, как будто она пришла на праздник, но не собиралась веселиться. Ирисы были нарисованы тонкими, изящными линиями, почти акварельными, и они казались живыми, как будто только что распустились на ткани. Она смотрела на Руби, на ее легкую, беззаботную улыбку, на ее юкату, которая развевалась на ветру. — Аканэ, ты чего такая грустная? — спросила Руби, оборачиваясь. Ее оби слегка сбился, и она поправила его, не глядя, привычным движением, которое, наверное, отрепетировала перед зеркалом сотню раз. — Праздник же. Танабата. День, когда сбываются желания! — Просто задумалась, — сказала Аканэ, и ее голос был ровным, спокойным, как поверхность озера, под которой скрывается течение. Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз, девушка никогда не доходила до глаз в последнее время. — О чем? — спросила Руби, и в ее глазах появилось любопытство. Она наклонила голову, и тяжелая ткань юкаты скользнула по плечу, открывая ключицу. — О звездах. Их сегодня слишком мало…и они не встретятся сегодня. Городская легенда. Руби посмотрела на небо. Оно было чистым, безоблачным, и солнце висело высоко, как желтый шар, который кто-то забыл снять с веревки, звезд не было видно, они спрятались за светом, как стеснительные дети, которые не хотят выходить на сцену. Но Руби смотрела так, будто видела их. Будто они были прямо перед ней, яркие, живые, настоящие. — Они встретятся и увидятся, — сказала Руби, и в ее голосе появилась та уверенность, как маленький ребенок который верит в деда мороза или в другого фантастического существа. — Вот увидишь!  — Ты веришь в легенду? — спросила Аканэ. — Верю, — сказала Руби, и ее улыбка стала шире. — А ты? Аканэ не ответила. Она смотрела на бамбуковые ветки, на разноцветные полоски бумаги, на которых люди писали свои желания, и думала о том, что некоторые желания не сбываются. Даже если ты молишься и посещаешь церковь. Ветер шевелил бумажки, и они шелестели, как тысячи маленьких голосов, которые шептали: «Сбудутся, сбудутся, сбудутся». *** Аква появился неожиданно. Он вышел из-за поворота, и его темно-синяя юката с белыми волнами делала его похожим на ночное море — спокойное, глубокое, опасное. Волны были нарисованы тонкими, изогнутыми линиями, и когда он двигался, они, казалось, шевелились, как настоящие. Волосы были еще влажными — наверное, он только что вышел из душа, перед тем как прийти, или просто умылся холодной водой, чтобы прогнать усталость. Капли воды блестели на его висках, на шее, на ключицах, и в свете фонарей они казались маленькими звездами, упавшими с неба. Он смотрел на Аканэ, и он не улыбался, но его глаза — его глаза были другими, когда он смотрел на нее. Она заметила это не сразу. Заметила через несколько месяцев после их знакомства, когда поняла, что его взгляд на нее отличается от его взгляда на других. Он смотрел на других как на объекты — холодно, отстраненно, будто изучал, а на нее — как на что-то, что он не мог понять. И это что-то его пугало или притягивало. Она поняла, что этот взгляд заставлял ее сердце биться чаще. — Ты пришел! — сказала Аканэ, и голос ее прозвучал тише, чем она хотела. — Обещал Руби, что приду. Она сказала, что если я не приду, она напишет на танзаку «пусть мой брат перестанет быть занудой» и повесит на самую высокую ветку, чтобы все видели, — добавил он после паузы, и в его голосе появилась та легкая, почти незаметная нотка, которую она научилась распознавать. Это была не насмешка. Это была усталость. Усталость от того, что его постоянно дразнят. Усталость от того, что он не умеет на это отвечать. Усталость от того, что он вообще здесь. Аканэ улыбнулась. Улыбка была слабой, но настоящей. Она не могла не улыбнуться, когда он говорил такие вещи, потому что он был смешным, даже когда не пытался. Потому что он был серьезным, даже когда шутил. — Она бы сделала, — мягко ответила Аканэ. — Знаю. Поэтому я здесь. — Он сказал это так, будто его присутствие было жертвой. Жертвой, на которую он пошел ради сестры. Аква пришел не только из-за Руби, он пришел потому, что знал, что она будет здесь. Потому что он хотел ее видеть, потому что он скучал, но из-за своей гордости он никогда и не признает это.  Они отошли в сторону от толпы, туда, где бамбуковые ветки были ниже, а людей меньше. Здесь было тихо. Слышно было только, как ветер шелестит бумажками, как где-то далеко играет музыка, как стрекочут цикады. Аканэ сжимала в руках сумочку, в которой лежал дневник. Она чувствовала его вес. Его тяжесть. Его правду, которую она носила в себе уже несколько дней и не могла больше держать, эта правда душила ее, она просыпалась по ночам и смотрела в потолок, и в голове ее крутились записи из дневника. Его слова, его чувства, его удовольствие, она не могла забыть их, не могла выбросить из головы, они въелись в нее, как чернила въедаются в бумагу. — Аква, — Девушка позвала его.  — М? — отозвался он, не поворачивая головы. Он смотрел на бамбуковые ветки, на разноцветные полоски бумаги, и его лицо было спокойным. Но она видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Он был готов к худшему, потому что жизнь научила его не ждать лучшего. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — сказала она, и голос ее дрожал. Он повернулся к ней. В его глазах появилось напряжение. Такое, которое она видела каждый раз, когда он готовился к удару. К физическому или к эмоциональному — не важно. Он всегда был готов к худшему.  — Я нашла дневник, — сказала она. — Итикавы. В театральном архиве. Слова выпали из нее, как камни из разорванного мешка. Тяжелые. Острые. Окончательные. Она смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы, не от того, что правда была слишком тяжелой, чтобы носить ее одной. Аква замер. Его лицо побледнело. Не сильно — настолько, что другой бы не заметил, но это было понятно и заметно по мимике парня. Пальцы, которые он держал в карманах юкаты, сжались в кулаки, она не видела этого — но она чувствовала это. Потому что она научилась чувствовать его боль. — Ты ходила туда одна? — спросил он. Голос его был ровным, спокойным, как всегда. Но в нем появилась другая нотка, когда Аква злился. Вот этого она боялась больше всего — Да, — Девушка сказала это твердо, подтверждая свои слова. — Я не хотела тебя беспокоить! — Ты не должна была ходить одна. Это опасно. — Я знаю…но я нашла его! Дневник. Я прочитала его. — Она замолчала. Не знала, как продолжать. Слова застревали в горле, как камни. Она смотрела на него, на его лицо, на его глаза, и думала о том, что сейчас скажет правду. Ту, которая могла разрушить все. Ветер шевелил ее волосы, и они падали на лицо, но она не убирала их, она не могла, а ее руки дрожали. — Он не жертва, — сказала Аканэ, и голос ее стал тише, почти шепотом. — Итикава. Он не просто свидетель, который не смог вмешаться. Он... ему нравилось! Он получал удовольствие! Он писал об этом в дневнике! Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Аканэ смотрела на Акву, и в глазах ее стояли слезы. Она не вытирала их. Не могла. Они текли по ее щекам, и она чувствовала их соленый вкус на губах. — Он писал, что стоял в коридоре и слушал, — продолжала она свой рассказ, и голос ее дрожал. — Что ему нравилось слышать, как твой отец плачет, что это было красиво… Она замолчала. Не могла больше. Слова кончились, осталась тишина, та самая, о которой говорил Хикару. Тишина, которая громче любого крика. Аква молчал. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Таким спокойным оно бывало только тогда, когда внутри него все кипело, когда боль сжимала горло, когда он пытался убедить себя, что все в порядке. Аканэ боялась этой тишины.  — Аква, — умоляла девушка, она чувствовала что вот-вот и она горько заплачет от любого ответа парня. — Пожалуйста, скажи что-нибудь! Он не ответил. Он смотрел на нее, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Боль? Гнев? Пустота?  — Я боялась тебе сказать! Боялась, что ты... — Она замолчала. Не знала, как закончить. Боялась, что он рассердится? Боялась, что он закроется? Боялась, что он уйдет? Она боялась, что правда разрушит то, что они строили. Девушка ожидала грубый ответ от нее, что он посреди праздника уйдет и снова закроется в себе, так и не успев повеселиться.  — Что? — спросил он. Голос его был ровным, спокойным, как всегда, но в этом спокойствии было что-то, от чего у Аканэ замерзло сердце. Будто он сейчас рассердится и накричит на нее.  — Не знаю. Рассердишься, закроешься и уйдешь от меня.  — Я не уйду.  Он шагнул к ней ближе. Так близко, что она чувствовала его дыхание - теплое, ровное, спокойное, оно касалось ее щеки, ее губ, ее шеи, и она чувствовала, как кожа покрывается мурашками. Она смотрела на его лицо, на его глаза, на его губы, и забыла, как дышать. Воздух застыл в легких, сердце замерло, время остановилось. — Ты не должна была ходить одна, — повторил он. В его голосе не было злости, было лишь усталость, он в этот раз не мог прийти и спасти ее. Аква не мог допустить смерти ее.  — Прости, — виновато сказала девушка, наклонившись чтобы парень не видел ее слез на щеках.  Слезы текли по ее щекам, она не вытирала их. Не могла. Ее руки дрожали, и она боялась, что если пошевелится, то упадет. — Аква.. — Что? — Я люблю тебя. — Слова вылетели из нее, как птицы из клетки. Она не планировала их, не готовилась. Они просто вырвались, потому что она больше не могла их держать.  Он не ответил. Не сказал: «Я тоже», не сказал: «Я знаю», ничего не сказал. Он просто смотрел на нее. Долго. Так долго, что она уже начала жалеть, что сказала. Она уже хотела забрать слова обратно и сказать, что это шутка и ничего подобного. Она уже мысленно готовилась к тому, что парень развернется и уйдет.  Аква наклонился и поцеловал ее, как будто наплевав что рядом может быть «святая троица» и побегут доставать телефоны и фотоаппараты чтобы запечатлеть этот момент и дразнить всю оставшуюся жизнь парня.  Поцелуй был легок, почти невесомо. Как падение снежинки, как первый дождь после засухи, как свет в конце тоннеля. Она закрыла глаза, и в темноте под веками замелькали звезды. Не те, которые были на небе. Они пошли назад, к остальным. Их юкаты шуршали в такт, и этот звук был таким мирным, таким спокойным, таким…правильным. Аканэ не могла поверить, что они тут, все вместе собрались и весело проводят время, не вспоминая про ненависть Аквы к отцу. Она хотела остаться в этом дне навсегда.  *** Руби уже привязала свою танзаку к самой высокой ветке, куда могла дотянуться. Розовая полоска бумаги трепетала на ветру, как крыло бабочки, и Аканэ смотрела на нее и думала о том, что Руби написала там. «Стать звездой», наверное, или «Чтобы все смотрели на меня», или что-то еще, что она не решалась сказать вслух. Мем-чо и Кана тоже повесили свои желания — желтое и голубое. Желтое было привязано чуть ниже, розовое — выше всех. Аканэ смотрела на них и думала о том, что каждое желание — это надежда, каждая надежда — это риск, каждый риск — это страх, и каждый страх — это любовь или ненависть. Все это переплетено, как нити в ткани, и нельзя вытянуть одну, не порвав другие. — Ты не написала желание.. — Заметив, что девушка еще не начала чиркать на листке, сказал Аква.  — Не знаю, что писать… — Замешкалась девушка. Она думала тщательно над своим желанием, только каким? Все о чем она мечтала у нее уже есть — любовь, семья, карьера…. — Напиши что-нибудь простое, — предложил блондин. — Счастье, здоровье мир во всем мире. — Слишком банально. — Тогда напиши, что хочешь, чтобы завтра был хороший день. Она посмотрела на него, в его глазах не было насмешки. Он говорил серьезно. Аква действительно думал, что желание может быть таким простым. Таким незначительным, что в этой простоте было что-то, что заставило ее сердце биться чаще. — Я напишу, — сказала Аканэ. — Но не здесь. Она спрятала белую полоску в сумочку, рядом с дневником. Потом.  — Пойдемте, — сказала Руби. — Я хочу тайяки! Они пошли к выходу, и их юкаты шуршали в такт. Аква шел рядом с Аканэ, и их плечи почти касались. Она чувствовала его тепло и улыбнулась такому. Его пальцы, лежавшие в кармане юкаты, чуть сжались. Она не видела этого — она чувствовала.  *** Они купили тайяки у входа в храм. Руби с восторгом вгрызлась в голову рыбы, и сладкая паста потекла по ее пальцам. Она облизнула их, не стесняясь, и засмеялась — тем редким, настоящим смехом, который Аканэ слышала нечасто. Кана ворчала, что это неправильно — сначала надо откусывать хвост, чтобы начинка не вытекла. Мем-чо делала фото на телефон, приговаривая, что это для истории, что через десять лет они будут смотреть на эти снимки и смеяться. Аква стоял чуть поодаль, смотрел на толпу, на огни, на звезды, которые начинали проступать на темнеющем небе. Парень посмотрел на нее. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Может быть, это была благодарность. Может быть, любовь. Может быть, просто усталость. — Ты не должна была ходить одна.  Он молчал, но его пальцы накрыли ее руку. Легко, почти невесомо. Вокруг была тишина — такая, что было слышно как их сердца бились в унисон. В прошлой жизни у Горо не было семьи. Были случайные женщины, короткие связи и долгое одиночество. Он смотрел на Ай на телевизоре в палатах пациентов, пока за его спиной шептались: «извращенец». Может быть, эта вторая жизнь дали ему не для того, чтобы он снова фанател по идолам и, тем более, не искал бы месть. А для того, чтобы он наконец нашел ту, с кем захочет остаться.  *** Когда они подошли к дому, на пороге стоял Хикару. Он не сказал ни слова, а посто смотрел. Смотрел на Руби, на ее юкату, на ее улыбку. На ее руки, которые держали остатки тайяки. В свете фонаря его лицо было бледным, почти прозрачным. Кожа казалась тонкой, как бумага, и Аканэ на секунду показалось, что она видит под ней кости — скулы, челюсть, лоб. Капли пота блестели на его висках — летняя ночь была душной, и даже после захода солнца жара не спадала. Его рубашка прилипла к спине в нескольких местах, и ткань обтягивала худые лопатки. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и его поза была расслабленной — слишком расслабленной, как будто он специально показывал, что все в порядке. Но Аканэ видела как напряглись мышцы на руках. Он не был спокоен. Камики был напряжен, словно зверь, который затаился в засаде. Как струна, которая вот-вот лопнет. — Папа, — Заметив отца, Руби ошатнулась. Время позднее, все в этом районе давно уже выключили свет и ушли спать. Один дом был светлым. — Ты чего не спишь? — Ждал тебя, — сказал он. Голос его был ровным, спокойным, как всегда, но в этом спокойствии было что-то, от чего у Аканэ замерзло сердце. — Мы же сказали, что будем поздно! — Возмутилась Руби, по-детски надувая щечки.  — Я знаю. Но я волновался.  Он улыбнулся. Улыбка была мягкой, теплой, такой, какой он улыбался, когда хотел показать, что все в порядке, но Аканэ заметила что он улыбается как-то….неестественно. Она видела, что улыбка не доходила до глаз. Они оставались пустыми, такими же пустыми, как у человека, который смотрит на мир и видит только угрозу. — Иди в дом, — сказал он. — Ай уже приготовила на стол.  Руби кивнула и прошла внутрь. Ее юката шуршала при каждом шаге, и этот звук был таким мирным, таким спокойным, таким обычным, Аква последовал за ней. Аканэ осталась на улице, сжимая в руках сумочку, в которой лежал дневник. — Вы не зайдете? — спросил Хикару. — Нет, — Аканэ посмотрела на время в своем телефоне, а потом посмотрела на мужчину. — Поздно. — Тогда осторожно, — сказал он. — На улице темно. — Хикару мило улыбнулся.  Она кивнула и пошла прочь. Она прошла несколько шагов и обернулась. Хикару все еще стоял на пороге, смотрел ей вслед, в свете фонаря его лицо было спокойным, но его руки, которые он держал в карманах брюк, были сжаты в кулаки. Она не знала, почему он сжал кулаки. Может быть, от напряжения. Может быть, от усталости. Может быть, от страха. Она не знала. Она отвернулась и пошла дальше. И только когда она свернула за угол, Хикару разжал пальцы. На ладонях остались красные полумесяцы от ногтей, он смотрел на них долго и потом поднял глаза на звезды.  Он боялся этого. Боялся так, что готов был запереть ее в клетке, лишь бы с ней ничего не случилось. Он не знал, что эта клетка уже была построена и что он был в ней не охранником, а узником.