Тень, которая хотела свет

Утро было серым, как старая простыня, которую забыли выбросить. Небо над Токио висело низко, тяжелое от невыпавшего дождя, и воздух был таким влажным, что, казалось, можно было потрогать его руками. Аканэ шла по пустым улицам, и ее шаги звучали в тишине, как удары метронома. Она снова не спала всю ночь. Не потому, что боялась — она перестала бояться несколько недель назад, когда поняла, что страх не защищает. Она не спала, потому что ее мозг плавился в догадках. Потому что в голове ее крутились обрывки информации, имена, даты, лица, которые она видела на старых записях, и….сам Аквамарин. Потому что она не могла остановиться, когда узнавала его личность поближе. Потому что внутри нее горело то самое, что заставляло ее копаться в чужом прошлом, вытаскивать на свет то, что было похоронено десятилетия назад. Один разговор с Аквой, его краткие обрывистые фразы, его пустой взгляд, устремленный в никуда — все это не давало ей покоя. Она чувствовала, что он что-то скрывает. Не от нее — от себя. И она хотела понять, что именно. Хотела найти ключ к его молчанию, к его пустоте, к его глазам, которые смотрели так, будто видели что-то, чего не видел никто другой. Библиотека театра находилась в подвальном помещении, куда не ступала нога ни одного зрителя за последние двадцать лет. Аканэ пришла утром, когда солнце только начинало подниматься над крышами домов, и попросила у администратора ключ. Та посмотрела на нее с удивлением — молодая девушка, актриса, которая интересуется архивом? — но ключ дала. Наверное, подумала, что Аканэ готовится к какой-то роли. Или просто не хотела спорить. Дверь скрипнула, когда Аканэ повернула ключ в замке. Запах, который ударил в нос, был тяжелым, густым — запах пыли, старой бумаги, времени, которое остановилось. Она включила свет. Лампы на потолке замигали, зажужжали, но загорелись — тускло, желтовато, как свечи в храме. В комнате было холодно. Даже летом, даже когда на улице стояла жара, здесь было холодно. Как в склепе. Как в могиле, где похоронены секреты. Она прошла между стеллажами, которые тянулись от пола до потолка, заставленные папками, коробками, старыми программками. На некоторых из них было написано годы, воспоминания театра, которые хранились в этих коробках. Она выбрала коробку с надписью «Наша память». Открыла ее. Внутри лежали программки, фотографии, афиши. Она перебирала их медленно, аккуратно, боясь порвать хрупкую, пожелтевшую бумагу. На одной из фотографий она узнала Айри. Та стояла на сцене, в ярком платье, с микрофоном в руках, и улыбалась той самой улыбкой — той, которую знала вся страна. Рядом с ней, чуть поодаль, стоял мальчик. Худой, бледный, с огромными глазами. Хикару. Он не улыбался. Он смотрел в камеру, и в его взгляде было что-то, чего Аканэ не могла прочитать. Страх? Покорность? Пустота? Аканэ смотрела на это лицо, на эти глаза, и в груди у нее сжималось что-то. Не жалость — она не имела права жалеть человека, которого никогда не знала. Что-то другое. Понимание. Она видела в этом мальчике того, кем стал Аква. Она положила фотографию в папку, которую принесла с собой. Не могла оставить ее здесь. Не могла позволить, чтобы эта правда — этот взгляд — остался в пыли. Она перерыла еще несколько коробок. Нашла старые контракты, списки сотрудников, заметки в газетах. Но ничего об Итикаве. Ни одного упоминания. Как будто его и не было. Как будто он был призраком, который прошел по этому театру и не оставил следов. Аканэ почувствовала разочарование. Она была так близко. Она чувствовала, что ответы где-то здесь, в этих коробках, в этой пыли, в этой тишине. Но они ускользали от нее, как вода сквозь пальцы. А потом она нашла дневник. Он лежал на дне последней коробки, придавленный старыми программками и пожелтевшими фотографиями, которые она уже просмотрела десятки раз. Обложка была кожаной, потертой, с выцветшими золотыми буквами: «Итикава Синдзи». Аканэ замерла. Дышать стало трудно. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась открыть дневник. Боялась, что внутри — пустота. Или еще хуже — правда, которую она не сможет вынести. Девушка открыла. Бумага была тонкой, почти прозрачной, и чернила выцвели, но почерк — мелкий, аккуратный, с нажимом, который выдавал человека, привыкшего быть незаметным, — читался легко. Слишком легко. Будто тот, кто писал эти строки, хотел, чтобы их прочитали, или наоборот…

«Она играла королеву, и когда свет упали на ее лицо, я понял, что не могу дышать. Она была прекрасна. Не той красотой, которую замечают на фотографиях. А той, которая заставляет сердце биться чаще. Которая делает тебя рабом. Я не знал тогда, что это будет стоить мне жизни».

Аканэ перевернула страницу. Пальцы ее дрожали, и бумага шуршала, как сухие листья под ногами. Она читала дальше, и с каждым словом холод внутри нее становился все сильнее.

«Сегодня она привела его. Хикару. Худого, светловолосого, с огромными глазами. Я видел его раньше на сцене — он играл так, будто родился для этого. Она сказала мне: «Смотри. Смотри, как он красив». Я смотрел. потом Айри сказала, что я буду единственным ее свидетелем. Я хотел бы слышать, как он плачет. Это было бы… красиво. Как свет. Как театр. Как искусство».

Аканэ оторвала взгляд от страницы. Ей стало трудно дышать. Не от пыли — от того, что она прочитала. Она ожидала найти раскаяние. Боль. Сожаление. Но вместо этого она нашла… наслаждение. Итикава не просто смотрел. Он наслаждался тем, что видел. Он получал удовольствие от чужой боли. От чужого страха. От того, что мог стоять в коридоре и слушать, как ломают ребенка. И тем более, быть безнаказанным. Она перевернула страницу. Ей хотелось закрыть дневник. Выбросить его, забыть, но она не могла. Потому что правда уже вошла в нее, как нож, и осталась там.

«Она выбрала его. Только его. Я завидовал ему. Не потому, что он был с ней. А потому, что она выбрала его. А меня она выбрала только для того, чтобы я смотрел. Я был ее глазом. Ее свидетелем. Я видел все. Каждый раз. Каждую слезу. Каждый крик, который она заставляла его проглотить. И я был счастлив. Потому что это было единственное, что у меня было. Ее доверие. Ее секреты. Ее тьма, которую она делила только со мной»

Аканэ закрыла дневник. Прижала его к груди, как прижимают к себе что-то, что может разбиться, если уронить. Она смотрела на стеллажи, на коробки, на пыль, которая танцевала в луче света, падающего из маленького окна под потолком. И в голове ее крутилась одна мысль. Одна. Тяжелая. Невыносимая. «Он не жертва, — подумала она. — Он не был свидетелем, который не смог вмешаться. Он был соучастником. Он наслаждался этим. Он был счастлив. Тридцать лет он носил в себе не вину, а носил в себе удовольствие. И теперь он пришел за мной, потому что я стала его новой сценой. Его новой возможностью смотреть и чувствовать». Она открыла дневник снова. Перелистнула на середину. Ей хотелось найти там что-то, что оправдало бы его. Что-то, что вернуло бы ей веру в то, что он был просто сломленным человеком, а не чудовищем. Но она нашла только тьму.

«Сегодня она снова привела его. Он уже не плачет. Он просто смотрит в пустоту. Это скучно. Я хочу, чтобы он плакал. Я хочу слышать его голос. Я хочу чувствовать, что я жив. Потому что только тогда, когда я слышу его боль, я понимаю, что я существую. Без нее я никто. Без его слез я пустота».

Аканэ сидела на полу архива, прислонившись спиной к холодному стеллажу, и читала. Страницу за страницей, запись за записью, год за годом. Она видела, как Итикава менялся. Как его записи становились короче, суше, пустее. Оставалась только она. Итикава писал о нем с одержимостью, которая граничила с безумием. Он записывал каждую деталь. Мужчина коллекционировал их, как коллекционируют бабочек — закалывая на булавку и рассматривая в лупу.

«Она умерла. А он остался. Он выжил. Он посмел выжить. Я не мог этого простить. Я ждал. Я следил за ним. Я видел, как у него родились дети. Как он улыбался. Он забыл. Он посмел забыть. А я помнил. Я всегда помнил. Я носил в себе эту память, как носят ребенка. Она росла во мне. Она питалась мной. И теперь я должен поделиться ею. С кем-то, кто поймет. С кем-то, кто увидит. С кем-то, кто станет моей новой сценой»

Аканэ закрыла дневник. Положила на колени. Смотрела в потолок, на трещины в штукатурке, на паутину в углах, и чувствовала, как внутри нее растет что-то тяжелое, черное, невыносимое. Он не хотел ее убивать. Он хотел, чтобы она стала его свидетельницей. Он хотел, чтобы она чувствовала то, что чувствовал он. Удовольствие. Власть. Тьму. «Он чудовище, — подумала она. — Не потому, что он смотрел и молчал. А потому, что ему это нравилось. Потому что он выбрал это. Потому что он наслаждался этим. Тридцать лет. Тридцать лет он носил в себе не вину. Он носил в себе наслаждение. И теперь он пришел за мной» Она перелистнула на последнюю страницу. Запись была датирована несколькими месяцами назад.

«Она не знает. Она ничего не знает. Она смотрит на меня и видит монстра. Но я не монстр. Я — искусство. Я — свет. Я — тень. Я — то, что остается, когда все уходят. Она станет моей. Не сейчас. Не сегодня. Но она станет. Я заставлю ее смотреть. Я заставлю ее видеть. Я заставлю ее чувствовать. И тогда она поймет. Тогда она станет такой же, как я».

Аканэ закрыла дневник. Прижала его к груди. Встала. Ноги затекли, спина болела, но она не чувствовала боли, она чувствовала только холод. Тот самый холод, который был в этой комнате. В этом человеке. Который теперь смотрел на нее с каждой страницы, с каждой буквы, с каждой запятой. Она выключила свет. Закрыла дверь. Вернула ключ администратору, который даже не посмотрел на нее. Выйдя на улицу, она вдохнула свежий воздух, и он обжег легкие, как холодная вода. Лето было в разгаре, солнце стояло высоко, и тени были короткими, почти незаметными. Но Аканэ чувствовала себя так, будто вышла из склепа. Из могилы, где похоронены чужие секреты. Она села на скамейку у входа в театр, положила дневник на колени. Смотрела на его потертую обложку, на выцветшие золотые буквы, на свое отражение в темном окне напротив. И видела не себя. Она видела его. Итикаву. Человека, который стоял в коридоре и смотрел, который не просто смотрел — он наслаждался. Который хотел, чтобы она стала его новой сценой. Она провела пальцем по обложке. Кожа была холодной, шершавой, как наждачная бумага. — Ты не получишь меня, — прошептала она. — Я не буду твоей свидетельницей. Я буду той, кто тебя остановит. Надо рассказать Акве… — Девушка встала со скамейки, направилась в сторону дома парня. Гадкое чувство было у нее на душе. Ей было страшно за реакцией парня. И еще…она хотела поинтересоваться прошлым. Его. Без никакого «Аквы» и «Я без понятия о чем ты».

***

— Аканэ, ты просто обязана зайти! Голос Руби разнесся по коридору, звонкий, как колокольчик, который возвещает не о пожаре, а о чем-то гораздо более опасном. Вместо Аквы, на пороге дома Аканэ встретила Руби. Руби стояла на пороге, растрепанная, с мокрыми после душа волосами, и смотрела на Аканэ с таким выражением, будто та была не гостьей, а соучастницей преступления, которое еще только предстояло совершить. В ее глазах горели те самые смешливые искорки, которые Аканэ научилась распознавать за последние недели. Это был взгляд человека, который знает что-то, чего не знаешь ты, и собирается использовать это знание в своих корыстных целях. Аканэ сняла обувь, аккуратно поставила ботинки на полку, рядом с кроссовками Аквы. В прихожей пахло деревом и чем-то еще — может быть, цветами, может быть, ромашками. Она чувствовала себя неуютно. Не потому, что боялась. Просто каждый раз, когда она переступала порог этого дома, она чувствовала, как сердце бьется чаще, а ладони становятся влажными, и воздух становится плотнее, и дышать становится труднее. Она была здесь уже несколько раз, но привыкнуть не могла. И, наверное, никогда не сможет и находиться здесь, в этом пространстве, пропитанном его присутствием, было одновременно мучительно и сладко, как укус пчелы — больно, но не отдергиваешь руку. — Аква в душе, — сказала Руби, словно прочитав ее мысли, когда она уже открыла рот чтобы спросить «а где Аква?», и в ее голосе появилась та легкая, почти невесомая нотка, которую Аканэ научилась распознавать. Нотка заговорщицы. Нотка человека, который собирается нарушить все мыслимые и немыслимые правила приличия и не собирается испытывать по этому поводу ни малейшего сожаления. — Можешь проходить в его комнату. Кто знает, вдруг ты найдешь его тайник с порно! Руби хитро улыбнулась, и в ее глазах заплясали смешливые искорки, которые разгорелись еще ярче, как пламя, в которое подбросили сухих веток. Она явно гордилась своей шуткой. Аканэ покраснела. Покраснела так, что, казалось, могла согреть всю прихожую, и этот жар поднялся от шеи к щекам, от щек к ушам, и она чувствовала, как горит кожа, и не могла ничего с этим поделать. — Руби! — воскликнула она, но Руби уже взяла ее за руку и потащила в глубь коридора, не обращая внимания на ее протесты. — Не стесняйся! — сказала Руби, и в ее голосе появилась та уверенность, которая бывает только у младших сестер, которые знают, что брат не посмеет на них рассердиться. — Мы же девушки, у нас есть право знать, что прячут под кроватью такие серьезные парни, как мой брат! Она толкнула дверь в комнату Аквы, и Аканэ шагнула внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как маленькая птица, которая бьется в клетку и не может найти выход. Комната была такой же, как в прошлый раз — чистая, аккуратная, почти стерильная. Книги на полках стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Сценарии на столе лежали стопкой, аккуратно сложенные, без единой загнутой страницы. Старый торшер в углу отбрасывал желтоватый свет на потертый пол. Никакого беспорядка. Никаких лишних вещей. Никакой жизни. Эта комната была похожа на музейный экспонат — чистый, правильный, но совершенно безжизненный. — Смотрите, — сказала Руби, подходя к письменному столу. — Здесь наверняка есть что-то интересное! Она начала выдвигать ящики, заглядывать в папки, перебирать бумаги. Ее руки двигались быстро, уверенно, без тени сомнения. Аканэ смотрела на нее, и в голове у нее крутилась одна мысль: «Что мы делаем? Это же его личные вещи!». Но она не остановила Руби. Может быть, потому что ей самой было любопытно. Может быть, потому что она хотела узнать о нем что-то, чего не знала раньше. Может быть, потому что в глубине души она надеялась найти ключ к его молчанию, к его пустоте, к его глазам, которые смотрели так, будто видели что-то, чего не видел никто другой. — Посмотрите здесь, — сказала Руби, показывая на стопку книг с мангами и сценариями на нижней полке. — Он редко сюда заглядывает, там наверняка пыль. Аканэ опустилась на колени, провела пальцем по корешкам. Книги были старыми — учебники по актерскому мастерству, сборники сценариев, несколько романов и…книги по медицине, которые она не узнала. Пыль действительно была — тонкий серый слой, который покрывал корешки и говорил о том, что эти книги не открывали годами. И в самом низу, прижатая к стенке, лежала маленькая коробка. Картонная, потертая, с выцветшими японскими иероглифами, которые почти стерлись от времени. Аканэ протянула руку, достала коробку, почувствовала ее вес — легкий, почти невесомый, но в то же время тяжелый какой-то внутренней, невидимой тяжестью. — Что это? — спросила Руби, заглядывая через плечо. Ее дыхание коснулось щеки Аканэ, и она вздрогнула — не от неожиданности, от близости. Аканэ открыла коробку. Внутри лежали карты. Маленькие, прямоугольные, с яркими рисунками — цветы, птицы, драконы, ветки сакуры. Края были потерты, углы загнуты, а картон пожелтел от времени, как старая фотография, которая помнит то, что уже никто не помнит. Аканэ узнала их сразу. Узнала, как узнают лицо человека, которого не видели много лет, но никогда не забывали. — Это же «Ханафуда»! — воскликнула она, и голос ее дрогнул. — Карточная игра. Очень старая. Моя бабушка играла в нее, когда была маленькой. — Правда? — Руби взяла одну карту, повертела в руках, поднесла к свету, разглядывая рисунок. — Никогда не видела. Аква хранит такие странные вещи…. — Это раритет, — сказала Аканэ, и в ее голосе появилось уважение — то самое, с которым говорят о древних артефактах, как будто она была древним археологом. — Такие наборы уже не продают. А этот… ему, наверное, лет пятьдесят. Или больше. Она провела пальцем по гладкой поверхности карты, и в голове ее всплыли картинки. Не просто воспоминания — живые, дышащие куски прошлого, которые вырвались на свободу из темницы памяти и закружились перед глазами, как листья на ветру. — Ого, — сказал голос от двери. Аканэ вздрогнула. Она не заметила, как в комнату вошла Мем-чо. Та стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на разбросанные карты с легкой, задумчивой улыбкой. Ее глаза скользили по рисункам, по выцветшим краскам, по потертым углам, и в них было что-то, чего Аканэ не могла прочитать. Может быть, ностальгия. Может быть, любопытство. Может быть, просто усталость после долгого дня. — Вы нашли его сокровища? — спросила она, и в ее голосе появилась легкая, почти незаметная насмешка. — Это «Ханафуда», — пояснила Руби. — Старая японская игра. — Знаю, — сказала Мем-чо, подходя ближе и опускаясь на корточки рядом с ними. — Моя бабушка тоже играла. Говорила, что в юности они собирались компаниями и играли до утра, а теперь это забытое искусство. Она взяла одну карту, повертела в руках, поднесла к свету, как ювелир, который рассматривает драгоценный камень. На карте была нарисована хризантема — крупная, желтая, с тонкими лепестками, которые, казалось, шевелились на невидимом ветру. — Акву сложно прочитать, — сказала Мем-чо, и в ее голосе появилась задумчивость. Она говорила медленно, подбирая слова, как будто размышляла вслух. — Он как эти карты. Не знаешь, что у него в руке. Может быть, цветы. Может быть, драконы. А может быть, и то, и другое, и третье, и ничего одновременно. Я иногда думаю, что он сам не знает, какие карты у него в колоде. Аканэ слушала, сжимая в руках карту с сакурой. Она думала о том, что Мем-чо права. Аква был загадкой. Не потому, что он хотел быть загадкой. А потому, что он сам не знал, кто он. Он как будто носил в себе слишком много груза, слишком много воспоминаний, слишком много боли, чтобы быть просто человеком. Он был как старая карта — потертый, выцветший, но все еще красивый. И никто не знал, сколько он еще продержится. Девушка хотела задать вопрос Акве, верит ли он в реинкарнацию и живет ли он вторую, а может быть, уже и пятую жизнь. И кем он был в прошлом. Ведь всю ночь она так и не поняла, почему Аква так боится отца, ведь должно быть наоборот.. — Он знает, — сказала Аканэ тихо. — Просто не показывает… Мем-чо посмотрела на нее, и в ее глазах мелькнуло что-то, чего Аканэ не могла прочитать. Понимание? Уважение? Предостережение? Может быть, все сразу. — Будь осторожна с ним, — сказала Мем-чо, и голос ее стал серьезным, почти торжественным. — Он не злой. Но он… тяжелый. Как камень, который упал в воду. Аканэ хотела ответить, но не успела. В коридоре послышались шаги — быстрые, решительные, не терпящие возражений, — и в дверях появилась Кана. Ее лицо было раскрасневшимся, волосы растрепаны, а в руках она держала сценарий, который сжимала так сильно, что побелели костяшки. — ДАВАЙТЕ РЕПЕТИРОВАТЬ! — выкрикнула она, и ее голос разнесся по комнате, как удар грома в летнюю грозу. Руби и Мем-чо переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: «Спорить бесполезно». — Репетировать? — спросила Руби, хотя уже знала ответ. — Сейчас?! — Сейчас! — отрезала Кана, и ее голос не допускал возражений. — У нас завтра генеральный прогон, а вы, я смотрю, тут в карты играете! — Это не просто карты, это….! — начала объяснять Руби, но Кана уже схватила ее за руку и потащила к выходу. — Потом расскажешь! — сказала Кана, и в ее голосе появилась та уверенность, которая бывает только у тех, кто привык командовать. — Айда в гостиную! У нас всего два часа, а мы еще не отрепетировали! — А как же Аканэ!? — спросила Руби, пытаясь вырваться, но Кана держала крепко. — Аканэ побудет здесь! — сказала Кана, и в ее голосе появилась легкая, почти незаметная нотка заговорщицы. — Она гостья, пусть отдыхает! И они вышли. Руби, Мем-чо и Кана — три вихря, которые пронеслись по комнате и исчезли так же внезапно, как и появились. Их голоса стихли в коридоре, и в комнате снова стало тихо. Так тихо, что Аканэ слышала, как тикают часы на стене. Как где-то далеко, в гостиной, Кана что-то кричит, а Руби смеется. Аканэ осталась одна. Она сидела на полу, сжимая в руках карты, и слушала, как в гостиной раздаются голоса. Кана что-то кричала про мизансцены, Руби смеялась, Мем-чо пыталась их утихомирить. Обычный вечер в доме Хошино. Осталось еще позвать старших. Она перебирала карты, раскладывала их на полу в определенном порядке, как учила бабушка. Январь — сосна. Февраль — слива. Март — сакура. Ее пальцы двигались медленно, почти механически, погруженные в ритм, который она помнила с детства. Она не заметила, как прошло время. Она была так увлечена своими воспоминаниями, что на минуту забыла зачем сюда пришла. — Да, ты права, — сказал голос. — Какая ностальгия. Аканэ вздрогнула так сильно, что карты выпали из рук и разлетелись по полу, как стая испуганных птиц. Резко обернулась. Аква стоял за ее спиной, в простой футболке и домашних штанах, с влажными волосами, которые еще не успели высохнуть. Капли воды блестели на его висках, на шее, на ключицах, и в свете лампы они казались маленькими звездами, упавшими с неба. Он смотрел на карты, на ее руки, на ее лицо, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Спокойствие? Удивление? Тепло? Может быть, все сразу. Но где-то глубоко, на самом дне, мелькнуло что-то еще. Что-то, что она не могла назвать. — Ты… — она запнулась, и голос ее прозвучал выше, чем обычно. — Ты уже помылся?! — Да, — сказал он, и его голос был таким же ровным, спокойным, как всегда. — Я моюсь быстро. Это экономит воду и время. — Но… прошло всего пять минут! — Я сказал, что моюсь быстро. Аканэ смотрела на него, и в голове у нее крутилась одна мысль: «Он стоял за моей спиной. Он смотрел. Он видел, как я перебираю его вещи. Как я копаюсь в его прошлом. Как я держу в руках то, что принадлежит только ему». Ей стало стыдно. Не потому, что она делала что-то плохое. А потому, что он застал ее врасплох. Потому что он был слишком близко. — Эти карты…. — сказала она, показывая на карты, чтобы отвлечься, чтобы заполнить тишину словами, чтобы не смотреть в его глаза. — Откуда они у тебя? Аква сел на пол рядом с ней. Не близко — на расстоянии, которое можно было сократить, если захотеть, и увеличить, если испугаться. Он взял одну карту, повертел в руках. На ней была нарисована сакура — цветущая, розовая, почти живая. Лепестки были такими яркими, что, казалось, вот-вот опадут с картона и закружатся в воздухе, как настоящие. — Не помню, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, без тени эмоций. — Они всегда были у меня. Может быть, купил на какой-то распродаже. Может быть, кто-то подарил. Может быть, фанаты Руби подарили ей и она отдала мне их. Не важно. Не мог сказать, что тогда, в той жизни, он был не Аквой, а кем-то другим. Не мог сказать, что эти карты — единственное, что осталось от того, кем он был. Единственное, что напоминало ему о том, что он не всегда был таким — пустым, холодным, молчаливым, потому что не мог, потому что если бы сказал, пришлось бы объяснять. А объяснять было нечем. Она посмотрела на него. В ее глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Вопрос? Понимание? Сострадание? Может быть, все сразу. Она хотела спросить, кто был тот человек. Хотела знать, почему эти карты так важны для него. Хотела понять, что скрывается за его спокойствием, за его молчанием, за его пустыми глазами. Но она не спросила. Потому что знала: он не ответит. Или ответит, но не так, как ей нужно. Или ответит, и ей станет больно. Или не ответит, и ей станет еще больнее. Они сидели на полу, окруженные картами, и тишина между ними была не тяжелой, а спокойной. Такая тишина бывает только между теми, кто понимает друг друга без слов. Аканэ смотрела на его профиль — прямой нос, сжатые губы, влажные волосы, которые падали на лоб. И думала о том, что хочет остаться здесь. — Аква, — сказала она. — М? — отозвался он, не поворачивая головы. — Я хочу быть честнее с тобой. Он повернулся к ней. В его глазах появилось напряжение — то самое, которое она видела каждый раз, когда он готовился к удару. К физическому или к эмоциональному — не важно. Он всегда был готов к худшему. — Прости, — сказал он, и его голос стал жестче, хотя он сам этого не хотел. — Не совсем понимаю, о чем ты. — Я не хочу притворяться с тобой! — выпалила она, и слова вылетели быстрее, чем она успела их обдумать, быстрее, чем она успела испугаться. — И не хочу, чтобы ты тоже притворялся! Если я тебя чем-то обидела… то вдарь мне посильнее, чтобы было наравне! Она сама не знала, зачем сказала это. Может быть, потому что хотела разрушить эту стену между ними. Может быть, потому что хотела, чтобы он понял, что она готова принять его любым. Даже злым. Даже таким, каким он был с тем человеком в гримерке — с ножом, с кровью, с яростью. Она хотела, чтобы он был настоящим, даже если настоящий — это больно. Аква посмотрел на нее. Долго. Так долго, что она уже приготовилась к тому, что он встанет и уйдет, оставив ее одну на полу, среди карт, среди тишины, среди своих вопросов. — Договорились, — сказал он. Аканэ замерла. В голове у нее щелкнуло, как затвор фотоаппарата, как механизм, который наконец встал на место. «ЧЕ», — подумала она. Ее глаза расширились, и она почувствовала, как щеки заливаются жаром, как кровь приливает к лицу, как сердце пропускает удар. Она не ожидала такого ответа. Она ожидала, что он скажет что-то типо: «Ты глупая», или: «Не говори ерунды», или просто промолчит, как всегда. Но он сказал: «Договорились». И в этом слове было что-то, что заставило ее испугаться по-настоящему. — Ну… эм… — она замялась, подбирая слова, которые разбегались, как тараканы, и не хотели складываться в предложения. — Я-я как бы фигурально выразилась… ну хотя бы сократи силу удара! Аква смотрел на нее, и в его глазах появилась легкая, едва заметная усмешка. Она видела эту усмешку всего несколько раз и каждый раз эта усмешка заставляла ее сердце биться чаще. — Аканэ, — сказал он, и его голос был таким же ровным, спокойным, как всегда, но в нем появилось что-то новое. Парень поднял руку, готовясь для удара. — Может, замолчишь, пока не стало хуже? Она хотела ответить. Хотела сказать, что не замолчит. Хотела сказать, что он не имеет права так с ней разговаривать. Хотела сказать, что он сам виноват, что она сказала эту глупость. Но она не успела. Он приблизился. Медленно, плавно, как вода, которая поднимается во время прилива, как тень, которая ползет по стене, когда солнце садится. Она видела его лицо — близко, слишком близко. Видела его глаза, его ресницы, его губы. Чувствовала его дыхание — теплое, ровное, спокойное. Оно касалось ее щеки, ее губ, ее шеи, и она чувствовала, как кожа покрывается мурашками, как волосы на затылке встают дыбом, как внутри все сжимается в тугой узел. Он остановился на миллиметр от ее лица, и она перестала дышать. Воздух застыл в легких, сердце замерло, время остановилось. Она смотрела в его глаза — темные, глубокие, полные того, чего она не могла назвать. И в них не было ничего, кроме нее. Она видела свое отражение в его зрачках — маленькое, испуганное, красное от смущения. И в этом отражении было что-то, что заставило ее забыть, как дышать. — Это равнозначный обмен, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом, и она чувствовала его дыхание на своих губах. Аканэ смотрела на него, и в голове у нее крутилась одна мысль: «ЭТО НЕ ЧЕСТНО!». Он был слишком близко. Он был слишком спокойным. Он был слишком… Аквой. Он был тем, кто всегда держал дистанцию, кто никогда не подходил близко, кто всегда был на расстоянии вытянутой руки. И теперь, когда он нарушил это правило, она не знала, что делать. Она не знала, что сказать. Она не знала, как дышать. И тогда она сделала единственное, что пришло ей в голову. Она стукнулась лбом с ним. Звук был глухим, неприятным, как удар камня о камень. Боль вспыхнула короткой, острой искрой, и Аканэ отшатнулась, схватившись за лоб. Она зажмурилась, и перед глазами заплясали белые точки. Аква тоже отшатнулся. Его лицо исказилось — не от злости, от боли. Он прижал руку ко лбу, и в его глазах появилось выражение, которое она видела впервые. Удивление. Настоящее, человеческое удивление. Не маска. Не защита. Не холод. Просто удивление. — Зачем? — спросил он, и в его голосе не было злости. Только искреннее, детское недоумение. — Не знаю! — выкрикнула она, и ее голос прозвучал выше, чем обычно, почти истерично. — Ты был слишком близко! — Это называется поцелуй, — сказал он, и в его голосе появилась легкая, едва заметная нотка, которую она не могла распознать. Может быть, насмешка. Может быть, сожаление. Может быть, просто усталость. — Я знаю, что это называется! — Тогда зачем? — Я испугалась! Они сидели на полу, держась за лбы, и смотрели друг на друга. В комнате было тихо — только в гостиной Кана продолжала репетировать, а Руби смеялась, а Мем-чо пыталась их утихомирить. Аква убрал руку от лица. На лбу краснело пятно — яркое, заметное, как клеймо. — Теперь у нас будет шишка, — сказал он, и в его голосе появилась та легкая, почти незаметная усмешка. Смотря на его детское настроение, она не хотела портить этот момент. Момент, когда Аква становится собой, на минуту забывая про ненависть и недосып. Она смотрела и думала, что лучше умолчит об этой ситуации. И не будет допрашивать о прошлом.