Случайное слово

Утро наступало не спеша. Сначала за окном просто посветлело — черная густота ночи разбавилась до густого синего, а затем и вовсе стала пепельно-серой. В этой тишине вдруг отчетливо проявился первый звук: одинокая птица неуверенно тронула горло, будто пробуя голос. Секунда — и ей ответила вторая, а через минуту двор уже звенел от щебета, будто кто-то настроил тысячи невидимых скрипок. Сквозь неплотные шторы пробился первый луч — золотой, жидкий, словно теплый мед. Он скользнул по подоконнику, зажег в пылинках веселую пляску и лег на край стола. День начинался. Дальше все шло своим чередом: Солнце поднималось выше, тени становились короче, в полдень воздух прогрелся так, что асфальт во дворе начал мягко струиться маревом, к четырем часам жара спала. Свет из золотистого сделался янтарным, длинные тени от деревьев потянулись через весь двор. К шести солнце уже висело низко, слепя в окна встречных домов. Город устал за день, притих, только изредка проезжала машина да хлопала где-то балконная дверь. А ближе к вечеру, когда небо на западе загорелось багрянцем и фиолетом, они наконец выбрались на балкон подышать воздухом. Парень отодвинул стеклянную дверь, и на них сразу пахнуло прохладой — той особенной, вечерней, когда земля отдает накопленное за день тепло. Она облокотилась на перила, глядя, как внизу зажигаются желтые квадраты окон

***

Они сидели на балконе. Маленьком, тесном, таком, где двоим уже было почти не развернуться, но они все равно умещались — плечо к плечу, колено к колену, дыхание к дыханию. Ночь была теплой, августовской — недавно прошел дождь, и перила еще блестели, отражая желтый свет уличных фонарей. Аканэ сжимала в руках чашку с остывшим чаем, смотрела на звезды, которые пробивались сквозь городскую подсветку, и чувствовала, как его плечо касается ее плеча. Тепло. Надежно. Почти болезненно. Она не знала, зачем позвала они оба пошли на балкон. Может быть, потому что боялась, что если они останутся в гостиной, в этой тишине, нарушаемой только тиканьем часов, она сделает что-то, о чем потом пожалеет. Например, скажет. Скажет, что жгло изнутри, как кислота. Аква сидел рядом, смотрел на ночное небо, и его лицо было спокойным. Он смотрел на звезды, на луну, на свет фонарей, на все, что угодно, только не на нее. Аканэ смотрела на его профиль. Прямой нос, сжатые губы, тени под глазами, которые стали глубже за последние недели. Он не спал. Знала, что ему снятся те же сны, что и ей — нет, не ей. Ей не снятся чужие смерти, ей не снятся крики, ей не снятся руки, которые держат умирающего человека, ей не снятся капельницы и белые стены больницы, где пахло лекарствами и отчаянием. А она, как дура, снова молчала и не знала как завести разговор об этом. — Аква, — произнесла она, и голос ее прозвучал еще тише, чем она хотела. — М? — отозвался он, не поворачивая головы. — Ты веришь в судьбу? — спросила она, и слова вылетели сами, потому что ей нужно было начать с чего-то, с любого моста, который соединил бы эту тишину с тем, что она хотела сказать. — Не знаю, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность озера в безветренный день. — Наверное, нет. — А в реинкарнацию? — спросила она, и в ее голосе появилась та легкая, почти невесомая дрожь, которую она не могла скрыть, потому что этот вопрос был для нее не праздным любопытством, а шагом в пропасть. Он замер. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. Она смотрела на его пальцы — длинные, тонкие, с бледными ногтями, — и видела, как они напряглись, как побелели костяшки, как он сжал их в кулаки, а потом медленно разжал, пытаясь унять дрожь, которая начиналась где-то глубоко внутри, там, где он прятал свои воспоминания. — Почему ты спрашиваешь? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии появилась та едва уловимая нотка беспокойства и страха. Он не смотрел на нее, он смотрел на звезды, на луну, на свет фонарей, на что угодно, только не на нее, потому что боялся, что если посмотрит, она увидит в его глазах тот самый страх. — Просто….Просто хочу знать, что ты думаешь. О том, что было до. О том, что будет после. О том, что мы живем не один раз! Парень молчал. Смотрел на звезды, и его лицо было спокойным, но она видела, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть, как под кожей на скулах заходили желваки. Аква не знал, что ответить ей на это размышление. — Я не знаю, — сказал парень наконец, и его голос был глухим, как будто слова выходили из глубокого колодца. — Может быть. Может быть, мы живем много раз. Может быть, нет. Я не философ. — А кто? — спросила она, и в ее голосе появилась почти незаметная настойчивость, которая появлялась, когда она хотела докопаться до сути, когда она чувствовала, что правда где-то рядом, но он не давал ей приблизиться. — Ты не философ, ты актер. Иногда мне кажется, что ты играешь роль. Всю жизнь. И я не знаю, где заканчивается игра и начинается ты. Он повернулся к ней. Наконец. Его глаза встретились с ее глазами, и в них было что-то, чего она не могла прочитать. Не боль. Не страх. Вопрос. Тяжелый, как камень, который он держал в себе много лет и который сейчас, в этот момент, решил положить на стол между ними. — Ты что-то узнала, — предположил он. Не спросил. Сказал. Как будто уже знал. Как будто ждал этого момента. — Нет, — сорвала она, и ее голос дрогнул, потому что она ненавидела врать ему, но не была готова сказать правду. — То есть да. То есть... я не знаю. — Аканэ, — произнес он, и в его голосе появилась та легкая, почти незаметная нотка, которая появлялась, когда он терял терпение. Он не повышал голос. Он не кричал. Он просто произнес ее имя так, что оно повисло в воздухе, как приговор. — Не дави на меня! — сказала она, и ее голос сорвался, потому что она чувствовала, как стены, которые она строила вокруг своей тайны, начинают трещать. — Я сама не знаю, что думаю. Я не знаю, во что верю. Я просто... я просто хочу понять. — Понять что? — спросил он, и он понимает что Аканэ слишком глубоко копнула в его прошлом. Его голос слегка дрогнул. Изменился. — Тебя! — сказала она, и ее голос стал тише, почти шепотом, потому что она боялась, что если скажет громче, то не сможет контролировать себя. — Почему ты такой! Почему ты смотришь на Хикару так, будто он…..! Она замолчала, не могла закончить. Слова застревали в горле, как камни. Она смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы, не от боли, а от того, что она была так близко к правде и так боялась ее произнести. — Убийца? — закончил Аква, а Аканэ смотрела на него так и боялась, что если она и дальше продолжить что-то говорить, то у нее не выдержит сердце и выпрыгнет наружу. — Я не знаю, о чем ты, — сказала она, и это была ложь, и он знал, что это ложь, и она знала, что он знает. — Врешь. Она подняла голову, посмотрела на него. В его выражении лица не было ни одной выражающей удивления эмоции. Аканэ думала, что уже сдалась, раз парень молчит об этом. Ей уже казалось, что она сама начинает бредить из-за этой загадки с тайной Хикару, Аквой и Руби. — Доктор Горо…. — начала она свой монолог, упираясь руками об перилла. Слова вылетели сами, не попросили подождать, они просто вырвались из нее, как вода из прорванной плотины, как крик, который она сдерживала слишком долго. Тихо. Почти шепотом, но в тишине в этой ночи, в этой теплой, душной тишине, они прозвучали как выстрел. Она не планировала их, не готовилась, они просто пришли, потому что пришло время, потому что больше нельзя было молчать, потому что если бы она не сказала сейчас, то не сказала бы никогда. Аква замер. Его тело окаменело. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки так, что побелели костяшки, и она услышала, как хрустнули суставы, он перестал дышать. Она видела это. Его грудь не поднималась. Его глаза расширились, и в них появилось то, чего она никогда не видел раньше. Не страх. Не боль. Ужас. Настоящий, животный ужас, как у человека, который смотрит в бездну и понимает, что бездна смотрит в ответ. Его зрачки расширились, и в темноте ночи они казались черными дырами, в которые проваливается весь свет. — Что ты сказала? — спросил он, и его голос был чужим. Хриплым. Сломанным. Таким, каким она никогда его не слышала. Даже в тот вечер в гримерке, когда он держал человека за горло, его голос был спокойнее. — Я... — она открыла рот, чтобы сказать что-то, чтобы объяснить, чтобы извиниться, но не успела сделать и вдоха. Он встал. Резко, так, что стул, на котором он сидел, отлетел назад и с грохотом ударился о стену балкона. Металлический звук разнесся по ночной тишине, и Аканэ вздрогнула, как от удара. Он отступил на шаг, потом на другой, прижался спиной к перилам, и его руки дрожали. Не пальцы — все тело. Он дрожал крупной, мелкой дрожью, как человек, у которого температура под сорок, как человек, который стоит и смотрит на свой страх. Он дышал слишком часто, слишком глубоко, слишком шумно. Он дышал, как человек, которому не хватает воздуха. — Аква! — крикнула она, вставая, протягивая руку, но он отшатнулся, как от удара, как будто ее рука была ножом, как будто ее прикосновение могло убить. — Не подходи! — сказал он, и его голос сорвался. Он прозвучал высоко, почти по-детски, и это было страшнее всего. — Аква... — Не называй меня так! — умолял он, почти переходя на крик. — Как? — спросила она, хотя знала. — Этим именем. Не называй. Пожалуйста. Не называй! Она замерла. Смотрела на него, и сердце ее колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как кровь стучит в висках, как мир сжимается до размеров этого маленького балкона, где они стояли друг напротив друга, разделенные всего двумя шагами, но эти два шага казались ей бездной. Он был бледным. Бледнее, чем она когда-либо видела. Бледнее, чем в тот вечер, когда он прибежал в ее гримерку и держал человека за горло. Бледнее, чем когда она рассказывала ему о дневнике Итикавы. Его кожа стала почти прозрачной, и под ней, казалось, можно было увидеть не кости — его душу, которая сжималась в комок, пытаясь спрятаться. Его глаза бегали. Он не мог остановить их на одном месте. Он смотрел на нее, на перила, на дверь, на небо, на свои руки, на пол — ни на чем не мог задержаться. Его взгляд метался, как загнанный зверь, который ищет выход из клетки, и она видела, как он паникует, как он теряет контроль над собой, как стена, которую он строил годами, рушится на его глазах. — Аква! — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Смотри на меня. Только на меня! — Не могу! — сказал он, и его голос дрожал, и его руки дрожали, и все его тело дрожало. — Я не могу! — Можешь. Ты можешь. Смотри на меня! Он попытался. Его взгляд метнулся к ее лицу, задержался на секунду, потом снова ускользнул. Она видела, как он борется с собой. Как сжимает кулаки, как разжимает, как снова сжимает. Как его дыхание сбивается, как он пытается взять себя в руки, но не может. Его губы шевелились, будто он хотел что-то сказать, но не мог выдавить ни звука. Он напоминал рыбу, выброшенную на берег, которая хватает ртом воздух, но не может вдохнуть. — Дыши, — сказала она, делая осторожный шаг к нему. — Медленно. Вдох. Задержись. Выдох. — Не могу! — повторил он, и его голос был жалким, сломанным, таким, каким она никогда его не слышала. — Можешь. Я здесь. Я рядом. Ты не один! Он смотрел на нее. Теперь смотрел. Его глаза были широко открыты, и в них стоял страх. Такой, который она видела только раз — у человека, который держал нож у ее горла, но тот страх был чужим, холодным, пустым, а этот — его и он был страшнее, потому что он был живой, потому что она видела, как он разрывает его изнутри, потому что она знала, что этот страх родился не сегодня и не вчера. Он родился много лет назад, в другой жизни, в больничной палате, где пахло лекарствами и смертью, и с тех пор он сидел в нем, как заноза, которую нельзя вытащить. — Доктор Горо, — прошептала она, и теперь это имя прозвучало не как обвинение, не как вопрос. Как прикосновение. Как попытка дотянуться до него, когда он уходил в темноту. Он вздрогнул. Все его тело содрогнулось, как будто ее слова были ударом, как будто она ударила его по лицу. Он отшатнулся, прижался спиной к перилам, и его руки вцепились в холодный металл так, что побелели костяшки. Он смотрел на нее, и в его глазах был не только страх. Там была боль. Та самая, которую он прятал так долго, что она стала частью его. Частью его скелета, его крови, его дыхания. — Не надо, — сказал он, и его голос сорвался. — Пожалуйста. Не надо. — Почему? — спросила она, делая еще один шаг. Теперь между ними было не больше шага. Она протянула руку, но не коснулась его. Замерла в сантиметре от его плеча. — Почему я не могу называть тебя так? — Потому что я не... — начал он и замолчал, сжал зубы, и она увидела, как напряглись желваки. — Ты не что? — спросила она. — Не врач? Он закрыл глаза. Его ресницы дрожали, и по щеке скатилась слеза. Она видела, как она блеснула в свете фонаря и упала на его футболку, оставив темное пятно. Он плакал. Аквамарин Хошино, который никогда не плакал. Который считал, что слезы — это слабость. Который не позволял себе даже вздохнуть лишний раз. Он стоял перед ней, прижавшись спиной к перилам, и плакал. Беззвучно. Сдерживаясь, но слезы текли по его лицу, и он не вытирал их. — Я помню, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом, но в тишине ночи он прозвучал как выстрел. — Я помню все. Я помню, как держал ее за руку. Девочку. Сарину. Я помню, как умер сам и родился заново. Сыном Ай. Братом Руби. Она слушала, и слезы текли по ее щекам. Она не вытирала их. Не могла. Ее руки дрожали, и она боялась, что если пошевелится, то он упадет. Она смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы, не от боли, от того, что он наконец-то раскрылся. Всего себя. — Я знаю. Аква открыл глаза. Посмотрел на нее. В его глазах было удивление. — Ты... — начал он. — Я знаю, — повторила она. — Я знала уже несколько дней. Я нашла старые статьи. О твоей больнице, о том, что ты там работал. Он молчал. Смотрел на нее, и его лицо было спокойным, но в глазах — в его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Боль? Страх? Облегчение? Она не знала. — Ты не должна была это находить, — сказал он, и его голос был чужим, хриплым. — Я знаю, но я нашла. И ты не можешь сделать так, чтобы я забыла. Он смотрел на нее, и в его глазах боролись два желания — сказать и промолчать. Открыться и закрыться. Довериться и убежать. — Ты боишься? — спросила она. — Да, — пугающе произнес он. — Чего? — Что ты посмотришь на меня иначе. Что ты увидишь во мне чужого. Что ты... что ты уйдешь. — Я не уйду, — тепло произнесла Аканэ, улыбаясь уголком губ. — Откуда ты знаешь? — Потому что я выбираю тебя. Не Горо. Не врача. Который смотрит на меня так, будто я — свет. — Я не умею говорить. — Я знаю. — Я не умею просить о помощи. — Я знаю. — Я не умею... — Он замолчал, подбирая подходящие слова. — Что? — спросила она. — Я не умею быть тем, кого можно любить. — Ты уже, — сказала она. — Ты уже любим. Мной. Не за то, кем ты был. А за то, кто ты есть. Он не ответил, но он шагнул к ней. Один шаг, потом другой и она обняла его. Парень не отстранился, не обнял в ответ. Просто стоял, прижавшись к ней, и его тело все еще дрожало, но уже не так сильно. Его дыхание выравнивалось, и она чувствовала, как его сердце бьется где-то рядом с ее сердцем. — Ты не один, — прошептала девушка. — Знаю, — спокойно произнес он, вдыхая ее запах волос. Пахнет шампунем с персиком. Они стояли так долго. Не говорили. Не смотрели друг на друга. Просто дышали. В унисон, не замечая этого. Потом он отстранился, посмотрел на нее, в его глазах больше не было страха. Была усталость. Такая глубокая, что, казалось, он носил ее в себе несколько жизней, а не только одну. — Пойдем в комнату, — Аква уже направился к выходу из балкона. — Холодно. — Мне не холодно. — Мне холодно, — произнес парень. — Я отдал тебе свою кофту. Она рассмеялась. Смех был тихим, но настоящим. Спустя время и уговоров они зашли в комнату. Аква сел на диван, она рядом. Не близко, но и не далеко. Они слушали тишину, как машина проезжает мимо ее дома и как часы тикают дома. Аканэ не знала, что добавить к разговору дальше. Девушка узнала его тайну. И дальше что? А что насчет Руби? И кто такая Сарина? Так много вопросов, но так мало ответов… — Мне пора домой. Мияко наверное меня потеряла вместе с Руби. — Аква спаситель, решил сам завести разговор, чтобы не слушать тишину вокруг и мимо проезжающих машин. — И…Руби знает об этом. — Будто прочитав ее мысли, добавил парень. — Как будто судьба чтобы я был ее фанатом, да? — Улыбнулся Аква. Так по-доьрому, по-искренне, что Курокава сама улыбнулась и рассмеялась.