Глава 7. Правда Мюира

      Одри       Прошло несколько дней. Делайла, встречая Одри в коридорах, многозначительно улыбалась, а еще шепталась о чем-то с Маргарет внизу. Обе хихикали и косились на Одри, если замечали ее. Ну и пусть, все знали, что Делайла вечно выдумывает глупости. Элисон не присоединится, это точно, а миссис Сэвидж всегда обрывала сплетни очень резко, если слышала.       Что до самого мистера Эндрюса, кажется, он так ничего и не понял. Но все равно, волна стыда каждый раз накрывала Одри, когда она входила к нему в палату, а тело жгло там, где он тогда дотрагивался, и это дурманило голову. Что же с ней такое? «А если он снова будет бредить и звать свою Нелли… Как тогда быть?»       Но, к счастью, уже несколько дней он спал спокойно. Вечерами они обычно болтали, но он быстро уставал говорить, кашлял. Однако и молчать ему было явно неполезно: он быстро мрачнел, а лицо порой искажалось, будто от боли. Когда Одри его начинала спрашивать, твердил, что все хорошо и врача звать не нужно. На всякий случай она сказала доктору Моргану, и он пообещал под благовидным предлогом провести более тщательный осмотр, чем обычно.       — Но ты сама понимаешь: от таких потрясений быстро не оправляются. Когда замечаешь, что он не в духе, старайся его отвлечь. Если говорить ему пока трудно, попробуй ему читать. Если твои книги ему не понравятся, поищу что-нибудь у себя.       Одри понимала, что скорее всего, действительно придется просить книги у доктора Моргана. Элисон откровенно морщилась на ее полочку с книгами, когда бывала у нее дома, а ведь у мистера Эндрюса, наверное, образование еще лучше, чем у ее подруги. Но с другой стороны, вроде как «Джейн Эйр» и «Грозовой перевал» даже привередливая миссис Миллер брала, чтобы, по ее словам, вспомнить золотые годы.       Самой Одри «Джейн Эйр» куда больше нравилась. Но в том-то и дело, что ей почему-то неловко было это читать, тем более, после того, что произошло. Так что она на следующий день после разговора с доктором Морганом прихватила из дома «Грозовой перевал». Вечером сбегала в сестринскую, забрала книгу и вернулась в палату. Набрала побольше воздуха в грудь и сказала:       — Хотите, я вам почитаю сегодня, сэр?       Он с любопытством на нее посмотрел.       — А что будете читать?       — «Грозовой перевал», сэр.       Мистер Эндрюс улыбнулся немного снисходительно.       — Ну что ж, давайте.       Одри начала, только попросила разрешения пропустить место в одной из первых глав, где в окно лезет призрак: она всегда невольно это представляла и пугалась. Еще ее огорчало, как к Кэти и Хитклиффу были порой жестоки в детстве. Но, когда она читала об их прогулках, то вспоминала, как они с Гектором бродили по побережью Миссисипи и окрестностям Нового Орлеана — пусть, наверное, в Англии совсем другая природа. Вот, к примеру, как выглядят вересковые пустоши, как вообще выглядит вереск?       …В первый вечер мистер Эндрюс слушал, кажется, даже благосклонно и быстро уснул, так что Одри продолжила чтение в следующие дни. Скоро она добралась и до сцены, которая всегда ее удивляла. Ей очень нравилось, как Кэти говорит о своей любви: «Я и есть Хитклифф» — но кое-что она все же понять не могла, так что каждый раз задумывалась. И сейчас даже прервала чтение, потому что не могла смолчать.       — Все-таки я не понимаю, сэр. Кэтрин говорит, будто так любит Хитклиффа, что она и есть он, а все же быть с ним не может, потому что ее брат его очень унизил. Как же так? Разве тогда она и не должна уж точно быть рядом с ним?       Мистер Эндрюс улыбнулся и немного задумался.       — Никогда раньше не сопоставлял эти фразы… Понимаете, Одри, но ведь он теперь слуга, а она осталась госпожой, пусть и… с такими дикими замашками. Конечно, вместе они быть не могут. Грустно, но факт. Да ее и раньше вряд ли бы выдали за подкидыша, за цыганенка.       — Но ради любви она разве не должна была пойти наперекор всему?       — Одри, это совсем другая страна и культура. Происхождение и положение в обществе в Британии очень значимо. Хотя и у вас… Не то чтобы этому совсем не придавали значения. Знаете, когда я ехал на «Титанике», наблюдал за богатыми американцами. Среди них была одна женщина, поднявшаяся из низов, и находились те, кто презирал ее только за то, что разбогатела она сама с мужем, а не ее предки. Та самая, кто недавно к нам заходил — когда раздавали вещи, помните? Миссис Браун.       — Это ужасно глупо, сэр, — Одри с негодованием нахмурилась. Миссис Браун ей очень понравилась, и вообще было неприятно признавать, что и среди американцев, в их свободной вроде бы стране, есть такие же надутые снобы, как и среди иностранцев. А ведь, казалось бы, здесь любой человек может чего-то добиться. Да и какая разница, чего ты добился, если ты честно живешь?       Мистер Эндрюс сложил руки за головой, задумчиво уставившись в потолок.       — Возможно, глупо. Хотя отчего-то же так сложилось, что одни наверху, другие внизу. Конечно, злоупотреблять нельзя ни в коем случае, но боюсь, история людей ничему не учит. Вот вы как-то при мне напевали Марсельезу, а вы знаете, какие жестокости творились под эту песню во Франции, в революцию?       Одри задумалась. Да, пожалуй, текст у песни был жестокий, она даже пропускала некоторые строчки. Но бабушка и дед про революцию ей рассказывали очень мало: только что свергли короля, а потом пришел Наполеон и чуть не завоевал весь мир, а потом его тоже свергли.       — Я знаю, что убили короля, сэр. Это большой грех — убить помазанника Божия. И вообще убить человека.       — И королеву тоже убили. Женщину. И еще множество людей обезглавили только за то, что они дворяне, или принадлежат к церкви, или даже за неосторожные слова или поступки. Вы не учили этого в школе, нет?       Одри помотала головой, поеживаясь. После рассказа мистера Эндрюса перед глазами вставали кровавые картины.       — Я училась читать, писать и считать, сэр, и мы немного учили Библию, и еще — какие в мире есть страны. А потом я стала работать в парикмахерской и в школу уже не могла ходить. Хотя мне там очень нравилось, было интересно. Но, наверное, лучше мне было и не знать таких ужасов.       Мистер Эндрюс добродушно покачал головой.       — Знать надо как можно больше, Одри, по крайней мере, стремиться к этому, тогда сделаешь меньше ошибок. Хотя, — тут он горько рассмеялся, — знания тоже не всегда от них спасают.       Одри поколебалась. Она не знала, тактично ли будет спрашивать, да и вообще он явно устал говорить. С другой стороны, если он сейчас задумается, ему снова может стать плохо.       — Сэр, я давно хотела вас спросить… Когда корабли очень большие, ну… как они поворачиваются? Объезжают что-нибудь? Если они громадные и ходят быстро, им же должно быть сложно это сделать? Ну, просто я видела, как в Новом Орлеане иногда повозки ехали наперегонки, и если нужно было объехать…       — Стоп, — он жестом остановил ее. — Начали вы рассуждать верно, но сравниваете не слишком удачно. Лошадь все же не механизм, она живое существо. Человек может управлять ей только в определенной степени, но не способен предсказать, что придет ей в голову. Другое дело — управление кораблем. Тут все должно быть рассчитано до мелочи, чтобы точно можно было знать, когда и как корабль себя поведет. В том числе — сможет ли он, двигаясь на высокой скорости, обойти препятствие.       Он до этого говорил тихо, с паузами, но тут зачастил, повысил голос и закашлялся. «Зря я затеяла разговор, наверное», — подумала Одри, подавая ему стакан воды. Но глаза у мистера Эндрюса так оживились, как она раньше и не видела.       — Вы не устали, сэр? — уточнила она, когда он отдышался.       — Нет-нет! Я сейчас вам объясню…       Он стал объяснять, наверняка попроще, чтобы она поняла. Она и пыталась, но что-то словно мешало — наверное, потому что она по большей части даже не могла представить, о чем он говорит. Гек ей мало рассказывал о том, как корабли теперь устроены, больше про страны, где побывал.       — Видите? Вот так все и происходит. Как говорится, никакой магии, чистый расчет. А чему вы улыбаетесь?       Одри не сразу решилась ответить. Наверное, ей стало бы больно, если бы мистер Эндрюс стал смеяться над ней. Но все-таки отважилась:       — Знаете, сэр… Мне, наверное, легче представить какое-нибудь колдовство. Ну, понимаете, Новый Орлеан — там же живут ведьмы, и я с детства слыхала, что они делают: как могут узнать судьбу человека, могут призвать удачу или погубить. Но как работает корабль, я никогда не видела — то есть изнутри, я видела их на пристани, конечно…       — Но всегда проще поверить в то, о чем больше слышал. Значит, для вас магия так же реальна, как законы физики — и даже больше?       Одри кивнула, с облегчением видя, что он не думал смеяться над ней. — Вы считаете, я глупая, если в это верю?       Мистер Эндрюс покачал головой.       — Сейчас очень образованные люди верят в спиритизм. Или в фей. Сам я не верю, но я, например, не смог бы выходить больного. Значит, вы точно не глупее меня.       — Сэр, если бы вас учили…       — А если бы выучили вас, кто знает, может, вы смогли бы делать расчеты для кораблей. Ведь я сейчас объяснял вам все точно так же, как объясняли мне.       Вряд ли он говорил правду, но Одри была благодарна за добрые слова. И тут в коридоре раздался зычный голос миссис Сэвидж.       — Вам же пора спать!       — Я только и делаю, что сплю. А вы, пожалуйста, ночуйте сегодня в сестринской.       — Но…       — Я хорошо себя чувствую. Вдобавок, у подоконника дует.       Сегодня и вправду был сильный ветер.       — Я оставлю вам платок, мистер Эндрюс.       — Нет!       — В сестринской тепло, а здесь сквозняки гуляют. Они для вас опасны.       — Одри, я уверяю вас, я не мерзну.       «Ничего, вернусь, когда вы уснете, и укрою вас». Она смиренно кивнула и с платком вышла в коридор. В душе снова воцарился благостный покой, она будто ступала по облакам, совсем не боясь упасть.       В сестринской Делайла прихорашивалась перед зеркалом на шкафу, а Элисон пила чай. Одри сложила платок на стуле у двери, чтобы потом не искать. Улыбка опять тронула ее губы. Ей показалось, что вокруг невероятно красиво, как будто их сестринскую — от ситцевой занавески на окне до свернувшейся клубком на диванчике мисс Уилкс — нарисовал художник.       — Хорошее настроение, Одри? — Делайла повернулась к ней, приподняв подведенную бровь. Одри кивнула, не заметив сначала язвительного тона.       — Не забывай, что он женат, — Делайла опять повернулась к зеркалу. — С женатыми всегда одни проблемы. Да и вообще — где он, а где ты?       Одри мгновенно вспыхнула.       — О чем ты говоришь, Делайла?       — О том самом, — Делайла хмыкнула, закалывая шпильки.       — По себе людей не судят, — сухо сказала Элисон. — Ты вроде бы куда-то собираешься?       — Да, девочки, — Делайла, совершенно не обратив внимания на слова Элисон, принялась подкрашивать губы. — Присмотрите за моей палатой. У меня там все тихо, только бабушка Диксон может выползти ночью в коридор и отправиться босиком в Филадельфию. А я на пару часиков по делам!       Она послала им воздушный поцелуй, схватила сумочку и через мгновение ее каблучки уже торопливо застучали по коридору. В сестринской повисла тишина. Одри сняла косынку и распустила волосы, отвернувшись. Смотреть в глаза Элисон почему-то было неловко.       — Одри, — сказала та. — Ты ничего не хочешь мне сказать?       Как трудно лгать, да так, чтобы голос не дрожал.       — Нет. Все в порядке, Элисон. Давай спать.       Элисон вздохнула за ее спиной.

      Элисон       К концу второй недели большинство пациентов с «Титаника» выздоровели. В больнице оставались трое с подтвержденными переломами, конструктор с тяжелой пневмонией да девушка-датчанка, у которой, кроме пневмонии и явных следов побоев, началось воспаление по женской части. Еще один пациент, всего-то лет тридцати, догорел на двенадцатый день; ему становилось то лучше, то хуже, совсем как Эндрюсу, и все-таки он не поборол болезнь. Может, и не хотел. В агонии, пока он мог говорить, он все звал свою жену; как поняла Элисон, оба прыгнули с корабля в тщетной попытке спастись, и даже смогли доплыть до шлюпок, но жена умерла от переохлаждения еще до прихода «Карпатии».       А Эндрюс все-таки пошел на поправку — правда, как урывками слышала Элисон, допрашивать его по-прежнему никого не пускали. Доктор Морган назначил ему массаж грудной клетки и первый сеанс пронаблюдал сам. Тут-то и выяснилось: у Одри не хватало сил "прожимать" как следует, да и с больными она вечно деликатничала, слабовато ударяя. Доктор Морган остался недоволен, так что теперь на маленький промежуток в течение дня они с подругой менялись палатами. Одри уходила присматривать за пациентами Элисон в тридцать седьмой, а сама Элисон — в тридцать девятую, делать массаж. Руки у нее были крепкие, силу она прикладывать умела, эффект выходил хороший. Хотя, конечно, она уставала: Эндрюс был одним из самых «каменных» пациентов, что у нее вообще бывали за пять лет. Как Одри об него вообще руки не отбила. Элисон каждый раз всерьез опасалась, что у нее самой на ладонях останутся синяки.       Каждый раз она хотела его кое о чем спросить — и каждый раз останавливала себя, заставляя думать только о том, как правильно промять и простучать широкие грудь и спину, колебавшиеся в судорожных хрипах. В конце концов, он мог за четыре дня не познакомиться с Розой Дьюитт Бьюкейтер и тем более не знать, почему же ей не досталось места в шлюпке, хотя больше половины из спасшихся были именно такими, как она. Но мог все же и знать. А больше спросить было не у кого. Та женщина, помогавшая пострадавшим с «Титаника» — миссис Браун — вероятно, была знакомой матери Розы, недаром именно она была рядом с тетей Руфью в вечер прибытия «Карпатии». А значит, от нее тоже ничего не удалось бы добиться.       И вот однажды в дождливый день — совсем как тот, когда прибыла «Карпатия», но только спустя две недели — придя делать массаж в тридцать девятую, Элисон решилась. Постукивая больного по спине, она негромко спросила его:       — Мистер Эндрюс, во время плаванья вы случайно не обратили внимания на одну пассажирку первого класса? Роза Дьюитт Бьюкейтер.       Она готовилась описывать кузину — «красивая девушка семнадцати лет, но выглядит старше, похожа на меня, но пониже ростом и пышнее, волосы вьются, очень яркая» — однако Эндрюс после небольшой заминки ответил:       — Да, мы были знакомы с ней.       — Вы знаете, что она погибла?       На сей раз пауза была дольше. Лица Эндрюса Элисон не видела, но его голос, когда он ответил, прозвучал грустно:       — Предполагал. Я не видел ее ни на «Карпатии», ни в списках. Простите, а вы ее знали?       — Она моя двоюродная сестра.       Эндрюс тихо вздохнул.       — Примите мои соболезнования. Мисс Бьюкейтер была замечательной… Замечательной девушкой…       Он закашлялся. Элисон подождала, покуда кашель успокоится. Фальшивые соболезнования она ненавидела еще со времени смерти матери.       — Я заговорила о ней не за тем, чтобы услышать соболезнования, сэр. Мне не дает покоя один факт, который не могут — да и не хотят, наверное, прояснять ни жених Розы, ни ее мать. Как вышло, что Роза погибла, хотя ее близкие спаслись? Почему ей не хватило места в шлюпке? Вы что-нибудь знаете об этом?       Раньше, чем Эндрюс ответил, Элисон поняла: он знает. Только те, кому есть, что сказать и что скрыть, так долго думают, взвешивая каждое слово.       — Да, я знаю, — подтвердил он наконец ее догадку. — Но для начала прошу вас… Это не должно отразиться на репутации юной Розы… И вашем отношении к ней.       — Конечно, не отразится, — довольно резко ответила Элисон. В самом деле, разве Роза могла сделать что-то дурное?       — Во время плаванья у нее завязался роман… С юношей из третьего класса. Видимо, она не захотела его оставлять, когда…       Эндрюс снова закашлялся. Элисон не шевелилась, стиснув пальцы. Ей все стало ясно, больше ничего рассказывать не требовалось. Но он снова взволнованно заговорил:       — Она знала, что корабль тонет… Знала, что шлюпок не хватит на всех… И все же… Она осталась мужественной и милосердной до конца.       Да, Роза осталась верна себе, своим самым невыгодным в беде качествам. Такие, как она, всегда гибнут первыми, спасти их может только чудо. А «Титанику» не то, что чуда — даже шлюпок не хватило.       Наверное, молчание затянулось. Элисон вздрогнула, встряхнула головой. Прикрыла спину больного пижамной курткой. В палате было прохладно, и можно представить, на ком же будет ночевать знаменитый русский платок Одри. Может, не так уж несправедливы намеки Делайлы? Надо заставить эту идиотку замолчать; понятно, что богобоязненная Одри не допустит себя до связи с женатым мужчиной, да и Эндрюс не похож на ловеласа. Тем более, в таком состоянии и заправскому ловеласу было бы не до любовных похождений. Но ее отношение к нему, пожалуй, вправду не слишком вписывалось в рамки обычной заботы. Да, Одри и раньше над каждым пациентом хлопотала, как над родственником, и все же… Что-то неуловимо изменилось в ней самой. Не Элисон было ее осуждать, разумеется, но ничего хорошего из этого точно не могло выйти. С подругой стоило как-нибудь поговорить.       — Спасибо, сэр. Я рада, что узнала правду о Розе.       — Мисс Уилсон, — Эндрюс повернулся к ней. — Позвольте, я тоже задам вам вопрос?       — Да, сэр.       — Не так давно ночью был какой-то страшный шум, кто-то кричал… Что случилось? Мисс Марвуд сказала, что пациенту внезапно стало плохо, но…       — Но она уж слишком была взволнована для такого обычного здесь дела? — Элисон грустно улыбнулась и кивнула. — Да, все верно. Одна пациентка попыталась покончить с собой.       — Почему? — вопрос вырвался у Эндрюса, кажется, помимо воли, в глазах мелькнул страх.       Элисон даже секунду поколебалась, прежде чем ответить. Но справедливо, чтобы он знал, разве нет? Ведь наверняка на количество шлюпок он мог повлиять.       — Ее муж и сын погибли на «Титанике».Сын был еще подростком, но его не пустили в шлюпку. Ведь, кажется, мальчики с десяти лет уже считаются мужчинами, не так ли?       Она развернулась и вышла.       Одри       Их беседы по вечерам становились все длиннее. Они говорили обо всем на свете — о пароходах и машинах, о самолетах и поездах, о книгах и научных открытиях, о ее кузинах и кузенах, о бабушке Пелажи и Гекторе, об Ирландии и о Новом Орлеане, и даже о ведьмах и вампирах, феях и келпи, и в какие приметы где верят. С разрешения доктора Моргана она принесла мистеру Эндрюсу карандаш и бумагу, и он часто чертил схемы, объясняя ей принцип работы какого-нибудь механизма.       Она быстро привыкла к их разговорам, к тому, что вечерами ей открывался бескрайний и красочный мир, который, может быть, она никогда не увидит, но теперь сумеет представить. Где-то за океаном простирались зеленые холмы в облаках тумана, среди них лежали города, непохожие на Новый Орлеан, а с Нью-Йорком неуловимо близкие быстротой и шумом жизни. Города, где не умолкал на верфях металлический звон, где росли из стальных пластин корабли размером с небоскребы, где летали раскаленные докрасна заклепки, а порой этими заклепками играли в футбол — Гек бы оценил. Сквозь грохот металла, трамвайные звонки и рев моторов порой пробивался деревянный стук крикетной биты — мистер Эндрюс очень любил крикет — и лепет его дочки, только учившейся говорить.       Одри привыкла и к дивному чувству, каждый раз после их разговоров окутывавшему душу все сильнее: теперь ей уже казалось, будто она парит, над землей, подхваченная незримой доброй силой. И мир вокруг все ярче светился весенней красотой.

***

      Сегодня она рассказывала ему про то, как они всей большой семьей праздновали Рождество в Новом Орлеане. Как все собиралась в просторном доме дяди Клемана, и как там сразу становилось тесно и шумно, как из всех комнат доносился смех. Они, детвора, наряжали украшавшие дом пальмовые ветви. Бабушка Пелажи доставала из коробок елочные украшения — разноцветных бумажных барашков и петушков, хрупкие стеклянные шары, а дядя Клеман подвязывал к ветвям конфеты — леденцы и помадки. Праздничный ужин длился по традиции до утра, но детвору, конечно, отправляли спать пораньше. Но заснуть быстро никогда не получалось, и Одри вместе с Геком, Жозефом и Лоранс смотрели в окно, на костры на берегах Миссисипи, освещавшие путь Пер Ноэлю. Огонь ярко полыхал, освещая черноту ночи, отражаясь в гладкой воде. Они все, и взрослые и дети, с нетерпением ждали подарков — подписанные коробки появлялись в одном из углов утром, и все расхватывали их с горящими глазами. Распаковывали по очереди, становясь ненадолго центром внимания для всей семьи. Одри была в восторге от подарков, какие бы они не были — ей доставались и шляпки, и платки, и бусы, и куклы, и даже однажды был китайский веер. Он, порядком истрепанный, до сих пор лежал в комоде в ее каморке.       Настоящую рождественскую ель Одри увидела уже в Нью-Йорке. Ель стояла в вестибюле, издавая терпкий запах смолы, и иголочки у нее были вовсе не колючие, а мягкие и пушистые. Они с Джейн, стажерки, тогда вместе наряжали ее игрушками, частью подаренными благотворительным фондом, частью — самодельными.       …Мистер Эндрюс слушал ее с улыбкой, изредка спрашивая, с мягкой грустью во взгляде. Может быть, он вспоминал, как отмечал Рождество со своей семьей. И правда, когда она замолчала, он сказал:       — А знаете, я тоже вырос в большой семье. Нас пятеро — у меня трое братьев и сестра. А на Рождество часто приезжал дядя с женой и другие родственники. У нас тоже было шумно. А потом мы все завели семьи, родились племянники, и в доме становилось тесновато, когда все собирались вместе.       — В доме ваших родителей?       Мистер Эндрюс кивнул.       — Да, так уж повелось, что мы отмечаем Рождество там все вместе. А если стоит хорошая погода, то запускаем фейерверки на улице, а отец всегда устраивает иллюминацию — весь дом и сад светятся огнями.       — Какая красота!       — Да.       Мистер Эндрюс посмотрел на окно — там отражался свет настольной лампы на тумбочке, да фонари горели в больничном дворе. Но ему, наверное, мерещились вдали родные края. Потом он снова заговорил:       — Рядом с нашим домом есть озеро. Местные верят, что там живут озерные феи, и моя сестра в детстве все хотела их встретить, — мистер Эндрюс рассмеялся. — Ходила туда чуть ли не каждый день и разговаривала с зарослями камышей.       Одри тоже рассмеялась.       — И там еще есть ручьи, и огромный дремучий лес. И холмы, очень старые, на одном даже есть развалины старинного замка. Мы с братьями там все облазили.       Взгляд у него стал такой теплый.       — А этот дом, он принадлежал вашим предкам? — спросила Одри.       Он покачал головой.       — Нет, там ничего не было. Это окраина Комбера, моего родного города. Представляете, однажды мама с отцом проезжали мимо, и она сказала, что ей очень нравится пейзаж. И отец выкупил все это.       — Выкупил? — переспросила Одри.       — Ну да. Холмы с замком, лес, озеро. Это все принадлежит отцу. И он построил там большой дом, чтобы мама из окон могла видеть этот пейзаж.       Одри осторожно кивнула, не зная, что сказать, мистер Эндрюс тоже смутился. Они оба, наверное, только сейчас осознали, что принадлежат настолько разным мирам. Его отец покупает земли, а ей не на что купить новые туфли. Нет, Одри не завидовала и не злилась, но стало вдруг грустно. «Когда его выпишут и он вернется в Белфаст, вспомнит ли обо мне хоть раз? Не с тем, чтобы помочь, нет, мне ничего не нужно — но останусь ли в его памяти? Хоть в дальнем уголке? Или я не того полета птица, чтобы этого хотеть?»       И тут же она одернула себя: от таких мыслей стало противно. Разве должен помнить о посторонней женщине женатый человек? Тем более, она появилась в его жизни в тяжелый час. Пусть забудет свои беды, вернется к жене и будет с ней счастлив. Сама Одри будет помнить его всю жизнь, и этого довольно.       Элисон       Элисон была рада, когда рабочий день подошел к концу. Она устала за почти двое суток, да и озябла. Наверняка в сестринской Делайла приберет все одеяла. Дома тоже нежарко, но можно сесть поближе к камину или плите.       Элисон, приняв душ, так и сделала. Конечно, после суточного дежурства хотелось поужинать поплотнее, чем сэндвичем и кофе, но увы — даже пять лет самостоятельности и мастер-классы от Одри не научили ее ничему, кроме того, как не спалить яичницу и не дать пригореть овсянке.       Она не то чтобы задремала, но застыла, отрешившись на время от всего, погрузившись в воспоминания. В такой вот дождливый день они с Розой тоже грелись у камина и читали по очереди. Мама тогда возилась с малышом Терри, а Бобби наверняка подстраивал очередную пакость. Кто мог бы подумать, как все изменится одиннадцать лет спустя? Отчаянный хулиган Бобби стал строгим, собранным, образцовым моряком. Терри вырос в еще более невыносимого сорванца; учителя в школе от него волком воют, как бы не пришлось подыскивать ему другую на следующий год. А Розы больше нет.       Страшная все же штука — любовь, как часто она ведет к смерти, к горю. Они с Тео каким-то чудом пока были счастливы, никому не причиняя вреда… И то сказать, Элисон заметила, с какой болью и обожанием смотрит на Тео та черноглазая официантка в кафе, куда они зашли выпить за упокой Розы. Фрэнки, кажется. Чувство ревности тогда впервые слабо кольнуло сердце.       И как это Тео никогда ее не ревновал хотя бы к прошлому? Ведь он не был ее первым мужчиной. Еще когда ей было восемнадцать, она… не сказать, что соблазнила, но так или иначе «непозволительно сблизилась» с одним из пациентов. Он говорил, что работает на Пинкертона, но Элисон ему не поверила; ему вряд ли стоило верить даже в том, что его звали именно Энтони Стюарт, а не как-то иначе. Но у него было ладное и крепкое тело, смазливое лицо, он был молод и весел, да и намерений своих — развлечься без обязательств — что редкость, не скрывал. А Элисон было любопытно: рассказы тети Сьюзен раздразнили ее воображение, вообще не слишком-то развитое.       Разумеется, это произошло не в госпитале: неприятности с миссис Сэвидж Элисон были вовсе ни к чему. Энтони снял для них номер в гостинице. Элисон заранее узнала, как избежать любых последствий. Сам процесс показался довольно приятным, несмотря на первый момент боли, но не тем, из-за чего стоило терять голову. Лишь после знакомства и близости с Тео она поняла: голову теряют не от умелых ласк, а от любви. Недаром именно на счету любви столько жертв.       Любовь убила отца, теперь убила и Розу. Отец, по крайней мере, успел пожить. А Розе было всего семнадцать…       «Она не должна была умирать. Если бы шлюпок хватало на всех, она была бы жива». Но Бобби давно объяснил Элисон, что шлюпки устанавливают по водоизмещению, а не по числу пассажиров. Они с тетей Сьюзен тогда еще посмеялись: какая глупость, будто бы этими шлюпками придется вычерпывать воду из корабля… Впрочем, судохозяева и судостроители могут установить дополнительные шлюпки, да. Видимо, на «Титанике» такого желания ни у кого не возникло.       Тетя Сьюзен передавала, что тетя Руфь ни с кем не желает общаться и почти не выходит, даже в сад. За ней приходилось тщательно следить.       …Тео явился, когда Элисон уже готовилась ко сну. Конечно, она обрадовалась, иначе и быть не могло. Но он собирался прийти завтра, а вид у него был такой растерянный, что вся дремота улетучилась.       — Я виделся с Артуром, — сказал Тео прежде, чем она успела спросить. — Он такое узнал…       Артур, видимо, все же добился, чтобы его пригласили вести протокол коронерского расследования по делу о гибели «Титаника».       — Про корабль?       Тео кивнул и вытащил из портфеля исписанный лист.       — Это показания Марка Мюира, второго выжившего из гарантийной группы. На верфи, где строился «Титаник», он был материаловедом, прочнистом. Сможешь понять, о чем речь? Он сначала выражается сложно, потом поясняет.       Элисон стала читать.       «Высокое содержание серы… При нагревании сталь становилась хрупкой… Я обсуждал это с мистером Эндрюсом и лордом Пирри, мне обещали принять ряд мер… Заменить сталь, сделать двойное дно, поднять переборки…»       Элисон затаила дыхание.       «На борту «Титаника», в угольном бункере, тлел пожар, однако мы скрыли этот факт от комиссии. «Титаник» должен был уйти в плаванье…»       — Негодяи, негодяи! — вырвалось у нее.       Элисон вскочила и зашагала по комнате. Гнев трепетал в горле.       — А мы ведь лечим этого лжеца, этого убийцу! А потом он поедет к себе, в Британию, и продолжит наслаждаться жизнью.       — Да все хороши, — сморщился Тео. — Пирри, глава верфи, не мог не знать, что они, в общем, с каждым кораблем играют в русскую рулетку. И уж наверняка руководство пароходной компании - не невинные овечки.       Элисон прикусила губу. В общем-то, Тео был прав, но Эндрюса она в тот момент возненавидела до дрожи. Потому что это он только вчера утром душещипательно рассказывал ей о последних часах Розы. Проявлял якобы заботу о репутации кузины. Голос дрожал. «Крокодиловы слезы. А ведь примут их за искреннее сожаление, да и отпустят с миром. А Мюиру живо заткнут рот. И сколько еще погибнет…» Она вспомнила пустые глаза обожженной женщины, потерявшей сыновей. Бородача. Женщину, пытавшуюся вскрыть вены. Умершего вдовца. Она вспомнила рыдающих людей перед списками и глаза тетки — такие же, как у отца в его последний час.       — Мы должны что-то сделать, Тео. Если никто не узнает об этом — а я подозреваю, комиссия предпочтет молчать — эти подонки и дальше будут ради своих и без того толстых карманов гнать народ на убой.       — Согласен, — ответил Тео коротко; его доброе мальчишеское лицо стало суровым. — Но только, Элис, я не хочу подставлять Артура.       …Как же Элисон любила, когда Тео у нее оставался. Когда ночные отсветы плясали на их лицах, волосах и телах. Когда он любовался ее телом, белеющим в темноте, а она согревала его, такого хрупкого и беззащитного. Она часто вспоминала, как он сделал ей предложение через неделю после того, как они познакомились на вечеринке журналистов — в прямом смысле встал на колени, признался в любви и попросил за него выйти. Еле удалось уговорить его подождать. Кажется, он и сам толком не понимал, о чем говорил, до встречи с Элисон и близости с ней у него не было даже короткого романа, он был чист, как лесной родник. Такой джентльмен, после первого раза он снова принялся настаивать, что они должны пожениться, и часто повторял это потом. Элисон отказывалась: признаться, ей нравилось, в каких они отношениях были сейчас, и не хотелось что-то менять. Тео волновался и обижался, Элисон его успокаивала, и все возвращалось на круги своя. А сейчас, кажется, он наконец привык, что невеста может быть по факту любовницей. Им, конечно, приходилось быть острожными, из окружающих их мало бы кто понял. Только тетя Сьюзен знала все.       Обычно не было спокойнее ночей, чем те, что они проводили вместе. Но сегодня, даже утомленные страстью, они не могли уснуть почти до рассвета. Ничего не говорили друг другу, но оба думали наверняка об одном.       И только утром, за кофе, Тео все с тем же суровым лицом объявил:       — Я сегодня спрошу у Артура, где можно найти Мюира. Поговорю с ним. Может, он согласится дать интервью… И не будет врать. Но пока больше никто знать не должен.       Элисон кивнула: она сама понимала, что до поры придется молчать. А уж когда правда всплывет — может, ее коллеги сами поймут, кого они лечат. И пусть он тогда обращается туда, где за деньги продадут, как он сам, и совесть, и душу, и мать родную. Да не из нужды, а из жадности.

      Эндрю Морган       В выходные дни, откровенно говоря, Морган всегда не знал особенно, что делать. В теплое время года он брал с собой медицинские журналы, блокнот и карандаш, булку — да и уходил на полдня в парк. Там читал, делал заметки, кормил уток. Теплый ветер, жмущиеся друг к другу парочки и радостные дети напоминали ему о прежних выходных днях — тех, что он проводил с Лилиан и малышкой Айрис. Они часто выбирались на природу, девочка так любила ловить бабочек. Следить за ней надо было в оба, однажды она забежала далеко, запуталась в высокой траве, испугалась и расплакалась. Лилиан взяла ее на руки и стала качать, напевая вполголоса. Всхлипнув пару раз, Айрис уснула.       Каждый раз, когда взгляд падал на фотографию в палате нового пациента, Эндрюса, Морган старался отвернуться — и только однажды не утерпел. Слишком уж напомнили ему женщина с ребенком на фотографии момент счастья, блаженства — его жена с его ребенком на руках. Представляет ли этот человек, как легко напоминание о счастье может обернуться орудием пытки? Когда фотография остается лишь напоминанием об ушедших, и пусть на ней нет черной рамки — ты знаешь, что они умерли. Этого не изменить.       Хочется, чтобы как можно меньше людей узнавали эту боль. Они ее не заслужили. И все же сталкивались с ней снова и снова. Взять хоть ту женщину, вскрывшую вены. Морган навестил ее перед выпиской, поговорил, она вроде не спорила — но кто знает, не было ли это притворством?       Эндрюс, кстати, про нее спрашивал, улучив момент, когда Морган услал Одри помогать с другими больными. Убеждал, что это не Одри ему рассказала; действительно, это на нее не похоже — рассказывать больным то, что может их расстроить. Морган постарался его успокоить, но кажется, в тот момент оба ощутили горечь бессилия.       ...Морган, как всегда с утра, подошел к фотографиям в гостиной. Как жаль, что черно-белые снимки не могут передать нежный румянец на щечках Айрис, золотой отлив волос Лилиан, чистоту ее незабудковых глаз, но не кроткую, как в глазах миссис Эндрюс, а сверкающую победой, как небо на Пасху. Порой страшно: вдруг сотрется из памяти и то, что он бережно хранит? Порой он пугался, что забывает жесты Лилиан, ее привычки. Не может припомнить мотив песенки, которую все напевала Айрис. Прошло уже десять лет, и время неумолимо стирало из его памяти даже самые драгоценные, бережно хранимые воспоминания…       Так странно было увидеть сходство с женой в юной официантке-итальянке в Богом забытом кафе. И все же оно, несомненно, чувствовалось — в овале лица, в росте, сложении, пусть Лилиан, в отличие от той бедной девушки, Фрэнки, не выглядела болезненной. И особенная, скользящая походка, жесты тонких рук — точно ожившее воспоминание… Больно и сладко наблюдать.       Но как бы то ни было, это останется случайной встречей. Не идти же в кафе нарочно, чтобы посмотреть на девушку. Если она заметит, обоим будет неловко.       …Погода стояла в самый раз, чтобы погрузиться в чтение в парке — солнечно, но прохладно, однако Морган почему-то не мог сосредоточиться. Статья его однофамильца, продолжавшего опыты по изучению наследственности, несомненно, была очень любопытна и полезна, Морган это понимал. Возможно, разобравшись в том, как передается то или иное отклонение, в будущем станет можно исправить его. Однако… Как быть, если отклонений нет?       Еще студентом он прочитал все, что мог найти по психиатрии. Он пытался понять, чем больны отец и брат, и есть ли вероятность, что со временем он превратится в их подобие — он предпочел бы умереть, чем стать таким же. И чем дальше, тем яснее он понимал, наверное, самое страшное: отец… был здоров.       Крича и замахиваясь на мать, выбивая чашки у нее из руки и опрокидывая столы, обливая служанок горячим супом — он оставался нормальным. Так же, когда заставлял их с братом добивать подстреленных на охоте птиц, вскрывать туши и снимать с них шкуры. До сих пор в глазах стоят судорожно бьющиеся крылья, остекленевший и непонимающий взгляд. Эндрю не мог преодолеть сковывающий страх, отвращение и жалость, до того сильные, что каждый раз над трупом животного его выворачивало; он рыдал и отказывался даже подойти ближе. За это отец сек его тем же хлыстом, что и лошадь — хлестал по спине, покуда кровь не просачивалась сквозь одежду. Однажды сунул его лицом в теплые потроха. Эндрю вырвался и убежал, несколько дней шатался среди болот. Чудом не утонул, а когда слуги все же нашли его и вернули домой, отец избил его до полусмерти. Джим, камердинер, едва оттащил. В доме для прислуги Эндрю тогда и отлеживался. Лечила его местная повитуха и знахарка, брат навещал иногда тайком, а мать была так запугана, что не решилась прийти.       И Винсент, старший брат, тоже был нормален, постоянно угрожая ножом одноклассникам, избивая до крови девиц в борделях и тех, с кем ввязывался в драки, и потом… Их поступки, как и поведение его самого, были лишь следствием порочной воли, вспыльчивости и ощущения полной безнаказанности. Они могли и обязаны были отвечать за себя. Но не хотели.       …Да, его что-то преследовали мрачные мысли. Стоило встряхнуться, отвлечься. И совсем не стоило идти в кафе, где работала официантка, напоминающая Лилиан. Но Эндрю Морган не отличался силой воли.       Фрэнки встретила его вежливой улыбкой и обслужила очень быстро. Хватило взгляда в зал, чтобы понять, почему она торопилась: за одним из столиков у окна сидели Марк Мюир и Тео. Видимо, не дают покоя бедняге в его газете, все гоняют брать интервью про несчастный «Титаник». Некстати вспомнилось, что они с Лилиан мечтали однажды отправиться в морской круиз, но сначала она забеременела, дальше они не хотели оставлять малышку, а после случилось то, что разрушило их брак и жизни обоих.       Фрэнки вернулась за стойку и вроде бы принялась что-то переписывать в тетрадь — не исключено, что в этом кафе она была и за счетовода — но то и дело поднимала глаза, любуясь на Тео. Он о чем-то шептался с Марком, сосредоточенный и строгий. Трогательный и наивный, он, кажется, и не замечал, что его любит не только Элисон… И хотя Элисон была замечательной девушкой, но почему-то за Фрэнки стало немного обидно. Ведь она тоже была очень красива, напоминала чертами и выражением Марию с Ватиканской пьеты Микеланджело. Лилиан мечтала однажды увидеть Италию…       Наверное, он все же посмотрел слишком пристально: девушка подняла голову и явно поколебалась, спросить ли его — может, он хочет сделать заказ? Все же не решилась, снова метнула взгляд на Тео и склонилась над тетрадью. Моргану пора было и честь знать. Он вытащил купюру, оставил на стойке, пробормотал «Сдачи не нужно, здесь вам на чай» и вышел.

      Одри       Сегодня мистера Эндрюса надо было побрить. Шла уже третья неделя его пребывания в больнице, он зарос густой щетиной с проблесками седины. Благо, после визита миссис Браун бритва, как и расческа, и зубная щетка, лежали теперь в его тумбочке. А потом доктор Морган сказал, что родственники мистера Эндрюса перечислили больнице очень крупную сумму денег, чтобы он ни в чем не нуждался, и там даже хватит на ремонт нескольких палат. Мистер Эндрюс oтветил, что ему ничего не нужно, и пусть из этих денег лучше помогут пострадавшим с «Титаника». Доктор Морган одобрительно кивнул головой и сказал:       — Ваша семья настаивает, чтобы вас как можно быстрее перевели, — он усмехнулся, — в более приличное медицинское заведение. Думаю, если и дальше ваше выздоровление пойдет хорошо, это можно будет сделать уже на следующей неделе.       Одри сидела у окна, плела кружевной воротничок, очередной заказ от мисс Эллиот, и замерла, услышав эти слова. "Так лучше, конечно. Не будь эгоисткой". Она подняла на него глаза и смутилась — он смотрел прямо на нее. Потом повернул голову к доктору Моргану и попросил:       — Я бы хотел остаться здесь. Можно?       Морган удивленно приподнял брови и не удержался даже, тихо хмыкнул.       — Меня полностью устраивают то лечение и уход, которые мне здесь оказывают, — сказал мистер Эндрюс. И добавил просящим тоном: — Я не хочу никакой другой больницы, я хочу остаться у вас.       Одри низко опустила голову к рукоделью, чтобы скрыть невольную улыбку.       — Хорошо, мистер Эндрюс. Думаю, скоро вы сможете вставать и сами поговорите со своей семьей по телефону, — Морган принялся осматривать пациента, и кажется, на сей раз заметил улучшения. Температура у мистера Эндрюса больше так не подскакивала, правда, кашель его еще сильно мучил, и он еще был очень слаб, но все равно выглядел гораздо лучше.       …Она открыла локтем дверь в палату, неся в руках поднос, на котором стоял таз с теплой водой, лежали чистое полотенце и мыло. Бритву oна приготовила заранее. Мистер Эндрюс заканчивал принесенный ею ранее завтрак, то есть выпил стакан чая без сахара (Антония возмущалась каждый раз), съел кусочек хлеба и половинку вареного яйца. Oт овсянки он давно отказался. Одри его понимала, но ведь ему уже пижама велика стала.       — Что это вы принесли, мисс Марвуд?       — Будем сегодня вас брить, мистер Эндрюс. Вы совсем заросли.       Он провел рукой по своей щеке и подбородку. Щетина сухо шелестела.       — Да, в самом деле. Вид у меня еще тот. Одри, а можно я сам?       Мистер Эндрюс слегка покраснел, и она кивнула: чтобы после долгой болезни пациенты заново привыкли к самостоятельности, им лучше позволять небольшие дела. Она только помогла обмазать его лицо кисточкой с мыльной пеной и уселась рядом, держа в руках зеркало. Мистер Эндрюс принялся бриться, полоща бритву в тазу с водой. Oдри старалась не смотреть на него прямо, чтобы не отвлекать, но в конце концов не выдержала и хихикнула, когда он вытянул губы, как-то скосив их набок, точно у камбалы, и уперся языком в щеку изнутри, пробривая уголок рта.       — Что? — улыбнулся мистер Эндрюс.       — Ничего, извините, — ответила Одри тоже с улыбкой и вдруг испугалась. — Вы порезались!       — Да? — он повернул голову, вглядываясь в зеркало. С небольшого пореза на щеке потекла, перемешиваясь с пеной, тонкая алая струйка. — Там совсем чуть-чуть.       — Давайте я доделаю, — сказала Одри, мягко забирая у него из руки бритву. — А то меня миссис Сэвидж ругать будет.       Услышав имя миссис Сэвидж, он даже спорить не стал. Одри очень аккуратно принялась брить его, придерживая за подбородок. Сердце стало биться чаще. Глаза мистера Эндрюса неотрывно следили за ней, заставляя краснеть еще больше. Она приподняла его лицо, побрила шею и четкую линию челюсти, разглядывая совсем близко его губы и нос, стараясь все же так не смущаться. Закончив, Одри вытерла его лицо влажным полотенцем. Он будто помолодел сразу на несколько лет, щеки стали гладкими и розоватыми. Только порез пришлось заклеить.       — Ну вот. А потом я вас подстригу, — она, забывшись, поправила ему вьющуюся челку и тут же отдернула пальцы. Что она себе позволяет?! И торопливо забормотала: — Когда сможете вставать, конечно. Но волосы у вас еще не сильно отросли, ничего страшного. Вы не переживайте, я стригу хорошо, всем нравилось, мистер Эндрюс…       — Я уверен, вы пострижете меня замечательно, Одри. А что вы сегодня будете мне читать?       — Гюго, сэр. «Собор Парижской Богоматери». Просто у меня мало книг, но если хотите, я в обед сбегаю в библиотеку…       — Нет, я с удовольствием послушаю. Давно не перечитывал. Знаете, у него интересные рассуждения... Кажется, о том, что книга победила архитектуру, верно?       Одри постеснялась сказать, что читала только про любовь, пролистывая страшные сцены и сложные рассуждения. Ничего, когда будет перечитывать, обязательно обратит внимание и подумает. Как светло сегодня мистер Эндрюс смотрит на нее, у него глаза стали прямо янтарные...       Oна собрала поднос и тарелку со стаканом, направилась к двери, все еще чувствуя на себе его взгляд. Вспoмнилась вдруг и еще одна цитата из этой книги, не та, чтo давеча прихoдила на ум: «В чрезмерности греха таится исступленное счастье». В чрезмерности греха... В окно коридора она увидела, что на горизонте собираются тучи. Может быть, после обеда будет гроза. "Если я раньше ее боялась, что же теперь, после той ночи? И после таких мыслей?" Одри быстро перекрестилась и пообещала себе не бояться, а принять все, что ни последует.

      Элисон       — Одри, — проронила Элисон, придя в тридцать девятую делать массаж. — Я оставила в палате газету для тебя, прочти передовицу.       Одри вышла. Что ж, может, вернется она, уже вылечившись, если можно так выразиться. Элисон, присев у постели, холодно наблюдала, как Эндрюс расстегивает пижамную куртку, потом принялась, как обычно, надавливать ему на грудь. Oн, как будто что-то почувствовав, слегка напрягся под ее руками.       — Я должна вам кое-что сообщить, сэр, — Элисон говорила с ним подчеркнуто-светским тоном, ловя себя на мысли, что подражает тетушке Руфи. — Сегодня в газетах Нью-Йорка, да и по другую сторону океана тоже — об этом позаботились — появится весьма любопытная статья. Мой жених, Теодор Шварц, взял интервью у некоего мистера Мюира. Вам знакомо это имя?       — Марк Мюир? Да, я знаю его, — ответил Эндрюс сдержанно, явно стараясь побольше прочитать в ее глазах. Он не учел ее выучку.       — Мистер Мюир рассказал довольно любопытные вещи относительно свойств стали, из которой был изготовлен «Титаник». Особенно о том, какой она становится в холодной воде.       Тишина в палате точно зазвенела. Руки Элисон все с той же силой надавливали Эндрюсу на грудь, постукивали, а глаза неотрывно следили за его глазами.       — Мисс Уилсон, — наконец заговорил он, — при всем уважении, я не уверен, что ваш уровень познаний в кораблестроении достаточен, чтобы…       Длинная фраза стоила ему сильного приступа кашля. Воды он, однако, не попросил. Элисон подождала, покуда кашель стихнет.       — Сэр, мне кажется, наличия здравого смысла достаточно, чтобы понять: выходить в плаванье по Северной Атлантике на борту корабля, сделанного из стали, которая становится хрупкой в холодной воде — прямое убийство.       Он вздрогнул. Перевернулся на живот. Элисон, сдвинув ткань куртки, продолжала массаж.       — Что вы намерены делать? — спросил Эндрюс тихо.       — Добиваться для вас суда и самого сурового наказания. В нашей стране возможен процесс над иностранцем, совершившим преступление, в результате которого погибли ее граждане. Однако мы с Тео осознаем, что у вас и ваших родных может оказаться достаточно денег и влияния, чтобы нам помешать.       Эндрюс помолчал с минуту.       — Тогда зачем меня заранее предупреждать?       — Потому что наш принцип — играть честно. Я хочу, чтобы вы знали: я ваш враг. И не только из-за Розы, но и из-за всех, кто заплатил своими жизнями или жизнями близких за вашу жадность и лживость.       Он ничего не ответил. Одернув его куртку, Элисон вышла.