Глава 8. Семья

      Томас       Мисс Уилсон вышла, аккуратно прикрыв дверь. Томас в полной растерянности посмотрел ей вслед.       …В прошедшие дни, когда ему чуть полегчало, в голове воцарилась пустота. Он пытался вернуться мыслями к верфи, к тому, что потребуется сделать в первую очередь — и не мог: ум совершенно отказывался работать. Даже память с трудом оживала. Порой он вдруг забывал значение простейших слов — шпангоуты, обводы… Зная, что должен восстановиться как можно скорее, Томас заставлял себя перебирать в уме все, что касалось кораблей. Болтовня с Одри по вечерам неожиданно помогла ему в этом, но, даже делая для нее простейшие наброски, он временами останавливался, чувствуя, что путается. Старался, правда, чтобы она ничего не заметила: достаточно он демонстрировал слабость.       Когда же он пытался обратиться к более сложным задачам, уставал через пару минут. Надо уже было отправить на верфь письмо или хотя бы телеграмму, но Морган деловую переписку еще не разрешал, да и Томас не был уверен, что, если дядя или Уайлдинг ему напишут, он сумеет им здраво ответить.       Стыдно признаться, но о «Титанике» в последнее время он почти не думал: душевные силы тоже будто бы иссякли. Только иногда вспоминалась та немыслимая ночь, ночь смерти — и вина окутывала темной волной, а после опадала, уходила. Так было, и когда Томас узнал про еще одну несчастную жертву его ошибки. Он ничем не сможет ей помочь. Прислать денег… Которые она имела бы полное право швырнуть ему в лицо, если бы они встретились. Просто с тем, что он теперь и о ней знает, тоже надо было научиться жить.       И он совершенно позабыл, что, пока он, по верному выражению миссис Браун, «бока отлеживал» в больнице, разбирательство по делу «Титаника» уже шло полным ходом! Забыл, что вообще-то ему имеют право задать вопросы, предъявить счет. Кажется, этот час настал.       Томас растер виски, разом налившиеся тяжестью. Надо все же прочитать интервью Мюира… Почему-то стало горько от разочарования: он совсем не ожидал, что парень на это пойдет. Рассказать правду на расследовании — ну или том, что ему в ослеплении гнева кажется правдой — это в его духе, но обвинения в прессе… При том, что Мюиру известна привычка газетчиков всё раздувать и перевирать…             Между тем, по тихому стуку двери и легкому шелесту шагов Томас понял, что в палату вернулась Одри. Поднять на нее сейчас глаза оказалось слишком тяжело, и он попросил, глядя в сторону:       — Одри, пожалуйста, принесите мне номер газеты, который сейчас читали.       Она вздохнула — как ему показалось, судорожно.       — Сэр, вы уверены, что вам это не повредит?       — Уверен. Принесите его, пожалуйста.       Она снова скрылась за дверью, но он успел все же бросить на нее взгляд, заметить низко опущенную голову, болезненно сжавшиеся плечи. Почему-то от этого стало не по себе куда больше, чем от ледяного тона мисс Уилсон. Та сразу его невзлюбила, но Одри, такая жизнерадостная и ласковая…       «Что Мюир такое рассказал? Кем нас выставил? И что теперь будет?» Неизвестность с каждой минутой сильнее выматывала, внушала унизительный страх, как в ожидании порки. Отец наказал его так единственный раз, хотя и не слишком заслуженно. И гораздо сильнее собственно боли, не особенно даже ощутимой сквозь одежду, наравне со стыдом и обидой на несправедливость, впечаталось в душу само ожидание, когда на спину обрушится удар. Нет, удары надо принимать только в лицо.       А что отец теперь скажет? А мама — что она вообще пережила за это время, каково ей? И Хелен наверняка так трудно одной, а скоро, может быть, появится лишний повод тревожиться. Что бы ни было впереди — надо успеть поговорить с ними. Подготовить их… К чему бы то ни было.       Одри принесла номер, тихо положила на постель. Присела на подоконник с очередным рукоделием, руки у нее чуть вздрагивали. И у Томаса, когда он взял газету — тоже.       На броские заголовки он привык не обращать внимания, сразу вчитался в текст.       «Когда речь заходит о трагедии «Титаника», разумеется, больше всего всех беспокоит теперь один вопрос: кто виноват? Кто должен ответить за сотни погибших, за горе их родных и близких? За страдания, которые довелось пережить тем, кто уцелел? Корреспонденту нашей газеты Теодору Шварцу удалось взять интервью у одного из тех, кто непосредственно участвовал в строительстве корабля, ныне именуемого проклятым — Марка Мюира, материаловеда с верфи «Харленд энд Вульф», где и был построен злосчастный «Титаник».       Прочесть даже небольшой абзац оказалось утомительно. Томас откинулся на подушку, закрыл глаза, выдохнул. Одри, кажется, встала рядом.       — Может быть, вам хватит, сэр?       — Нет! — он резко выпрямился и снова схватился за газету.              «— Мистер Мюир, вы давно работаете на верфи «Харленд энд Вульф? — Когда я услышал о начале строительства «Титаника», то предложил мистеру Моргану свои услуги. Мне казалось, я смог бы сделать этот корабль безопаснее. — А то, что у него могут быть проблемы с безопасностью, было вам очевидно? — Мне стало это очевидно после того, как я проверил образцы стали, используемой при строительстве этого корабля. Она становилась хрупкой при воздействии низких температур. «Титанику» же предстояло курсировать в очень холодных водах. Кроме того, сталь страдала из-за того, что листы не нагревали, прежде чем забивать заклепки. Наконец, сами заклепки были плохого качества. — Да, выводы можно сделать».       Дальше было про двойной борт, переборки, пожар… Томас быстро дочитал до конца и отложил газету. Все ему было ясно. Большинству людей покажется совершенно очевидным, кого винить в катастрофе. Хотя… Ведь Мюир не сказал ни одного слова неправды. «Но разве сталь и заклепки лучшего качества выдержали бы удар такой силы?» Сколько раз с той роковой ночи он успел задать себе этот вопрос… «А если и вправду бы выдержали?»       Сердце окатило холодом. Не сразу он смог совладать с собой. Перевернулся набок, потянулся к тумбочке, чтобы положить газету. Одри забрала ее. Глаз она по-прежнему не поднимала.       — Вы читали, да? — спросил он ее.       Она кивнула.       — И что вы думаете?       Одри подняла взгляд, губы у нее вздрагивали.       — Это… Неправда, да, сэр? Этот человек лжет?       Томас вздохнул.       — Он не лжет, Одри. Но… все не так просто. Такую сталь используют повсеместно, и с тлеющим углем тоже выходят…       Он запнулся. Одри вдруг прижала пальцы к губам, заморгала и отвернулась, плечи у нее вздрогнули. И Томас остро почувствовал, что презирает самого себя.       Она обернулась — явно заставила себя обернуться.       — Простите, сэр. Вы будете обедать?       Старалась выдавить улыбку — и не могла, он это видел. Наверное, ей вряд ли теперь захочется выполнять его просьбы, но пока он не мог больше ни к кому обратиться.       — Одри, мне нужно поговорить с семьей. Как можно скорее.

      Томас Эндрюс-старший       Жена за эти две недели совсем почернела. На лице остались только глаза, большие, полные боли. Пространство вокруг носа и подбородок у нее были совершенно синие — носогубный треугольник, так называли это доктора, признак сильной сердечной недостаточности.       Он привез хорошего кардиолога из Белфаста и чуть ли не силой заставил остаться в гостевом домике. Пришлось заплатить ему целое состояние. К Элизе приставили личную медсестру, он сам выбрал, тщательно проверив рекомендации. Жене прописали постельный режим, но она все порывалась встать, куда-то звонить, куда-то ехать.       В тот день, когда пришло известие о «Титанике», ей позвонила кузина Элен, эта пустоголовая болтунья, которую он всегда терпеть не мог, и не нашла ничего лучше, как сказать в трубку: «Ты еще ничего не знаешь? О, мне так жаль, дорогая! Ваш Томми был таким славным мальчиком».       Жена потеряла сознание.       Как же он был зол! До красных пятен перед глазами. Окажись эта идиотка Элен перед ним тогда, он бы ее придушил в ту же минуту.       Едва жена пришла в себя, он соврал ей. Глядя прямо в глаза, твердо заявил, что с «Карпатии» телеграфировали в офис «Уйат Стар Лайн», что Томас выжил.       — Ты лжешь, — сказала Элиза. От ее взгляда стало страшно. Он взял ее за руку и спокойно произнес:       — Ты правда думаешь, что я стал бы тебе лгать об этом? Наш мальчик жив, дорогая. Пожалуйста, поверь в это.       Она закрыла лицо руками и заплакала.       В своем кабинете он тогда выпил приличное количество бренди. Уселся в кресло, закрыл глаза и даже помолился, впервые за много лет, о том, чтобы сын выжил.       Потом пришло известие, что Том в самом деле жив. Дней десять спустя Хелен привезла им письмо от него, записанное сиделкой под диктовку. Он лежал в какой-то благотворительной больнице в Нью-Йорке с пневмонией. В том, что сын выкарабкается, Эндрюс-старший не сомневался. Парень всегда был здоровым и сильным.       Но вот Элиза могла и не оправиться от такого удара, да тут еще какие-то неясности с кораблем… Американцы начали расследование — с чего бы? Пирри, как назло, сам был на лечении и о катастрофе узнал не сразу. В нью-йоркском офисе «Уайт Стар Лайн», куда Эндрюс-старший также позвонил, сказали, что идет расследование, и результаты сообщат позже. Это все чертовски раздражало. Все должно быть понятно и просто, без всяких недомолвок и тайн.       …Он только вышел от жены, когда в гостиную вошел Джон, их старший сын. На обычно непроницаемом лице отражалось смятение. У Эндрюса-старшего возникло чувство дежавю — точно с таким же лицом две недели назад в кабинет зашел Уильям, и так же крепко в его руке была зажата газета с известием о катастрофе «Титаника», как сейчас в руке Джона. И что на это раз?       — Здравствуй, отец, — Джон двумя пальцами оттянул стоячий воротничок рубашки, кадык задергался на его шее. — Как мама?       — Так же. Что случилось?       Джон подошел ближе.       — Вышло интервью какого-то Мюира. Работал материаловедом на верфи у Тома. Отец, я не знаю, что и думать…       Эндрюс-старший молча протянул руку, и сын дал ему газету. «Цена жадности и лжи — полторы тысячи жизней», увидел он броский заголовок.       Он сел в кресло и начал читать. Джон включил свет и встал у камина, опершись о полку плечом.       Эндрюс-старший прочитал интервью два раза, прежде чем отложил газету в сторону. Глаза Джона сузились от злости.       — Теперь ты понял, чем он там занимался на своей верфи, отец? Вместе с дядей Уильямом. Совершенство судостроения, чудо света, непотопляемый корабль мечты! Какой позор… А каково будет маме?       Джон тяжело задышал.       — Очень на него похоже! Сколькo раз я ему говорил… Нo он ведь никогда не думал о последствиях, и вот чем все кончилось. Вся наша семья теперь…       — Считаешь, что теперь самое время припомнить все ваши стычки? Например, когда Том избил тебя из-за лошади. Я никогда не сомневался, что поступил тогда справедливо, но теперь…       На выбритых до синевы щеках Джона выступили красные пятна, но под тяжелым взглядом отца он смолчал. Эндрюс-старший удовлетворенно кивнул.       — Не смей говорить о брате в таком тоне при мне. На это имею право только я, его отец. И его мать. Ты меня понял?       Джон не удержался от саркастической усмешки.       — Ты же знаешь, что бы не сделал Томми, мама найдет ему оправдание, — и тут же устало провел рукой по лицу. — Ты не понимаешь, что происходит? Нашей репутации конец, отец. Не только его, но и всех нас. И Уилла, и Джеймса. И твоей.       — Иди займись делом, Джон.       Джон вздохнул, будто собираясь что-то сказать, но только покачал головой. Резко повернулся и направился к двери, обернулся у порога:       — Отец… Он мой брат, и я люблю его. Несмотря ни на что. Но если это правда, то что пишут… Если…       Лицо Джона исказилось словно от боли и он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Эндрюс-старший не любил, когда хлопали дверью.       «Том, что же ты натворил… Если это правда»… Как это может быть правдой? Да, Томас всегда был упрямым, своенравным парнем, но никогда не давал повода сомневаться в своей честности… Он был добрым и правдивым, может быть, немного вспыльчивым по молодости, но, то, что говорил этот Мюир, не укладывалось в голове.       Он подошел к окну, глядя на аккуратную лужайку перед домом.       Его сына оговорили. Да, именно так все и было. Наверняка Том не раз устраивал Мюиру головомойку, а тот решил отомстить. Его мальчик не мог так поступить, не мог врать всем и убить полторы тысячи человек… Только не он.       Он увидел Джона и Элизабет внизу, они вышли из дома и о чем-то спорили снаружи, наверняка для того, чтобы не услышала мать. Элизабет вся раскраснелась, размахивая руками. А Джон, кажется, стушевался.       И почему в голову все лез тот самый случай, который он только что припомнил старшему сыну? Как однажды в жаркий летний день один из его мальчиков поднял на другого руку… И что Эндрюс-старший тогда сделал.

***

      Он заметил сцепившихся мальчишек, когда ехал домой на обед с фабрики. Сначала подумал, что это парнишки конюха, а подъехав ближе, узнал Томаса. Тот уже повалил Джона в пыль загона для лошадей, уселся сверху и надавил локтем на грудь. Джон колотил брата по плечам, пыхтел и сучил сапогами по земле, поднимая клубы пыли.       — Пусти! Совсем дурак?! — пыхтел Джон.       — Будешь еще бить? Будешь?       Эндрюс-старший живо спешился, привязал лошадь к изгороди и направился к дерущимся сыновьям, так и держа в руках хлыст. Уже подойдя совсем близко, он увидел у Джона на грязном лице кровь. Он сжал челюсти, сгреб Тома за воротник и рывком дернул вбок.       — Что здесь происходит, Томас?       Джон тут же вскочил на ноги, весь перепачканный, тяжело дыша, и выпалил:       — Папа! Он…       — Молчать. Томас, я правильно понимаю, ты ударил своего брата?       Том, испугавшийся было, насупился, взгляд стал прямым и твердым. В этом году он начал быстро вытягиваться и уже сейчас почти сравнялся ростом с отцом. Джон едва доставал брату до плеча, хотя ему минуло пятнадцать, а Тому — лишь тринадцать.       — Да, сэр.       — Почему?       Джон шмыгнул носом, вытер кровь с губы. Первый раз его мальчики так подрались. Первый раз пролилась кровь одного по вине другого. Он вспомнил, как когда-то давно читал о древнем обычае — если кровь сородича проливалась по вине соплеменника, то виновника без жалости выгоняли из племени на съедение хищникам. Дикий обычай, но по сути правильный.       — Я жду объяснений, Том.       — Джон ударил лошадь.       Эндрюс-старший приподнял брови. Том сжал тяжелые уже кулаки, крылья носа у него раздувались.       — Он сильно ударил ее несколько раз! Эту молодую кобылку, отец, которую только на прошлой неделе привезли. Она и так боялась, а он ее бить начал! Она присмирела, а он все равно хлестал!       С каждым словом мальчик распалялся все больше и больше, щеки раскраснелись. Эндрюс-старший оглянулся. Неподалеку бродила молодая рыжая лошадь; он купил ее для жены, и ее еще не успели объездить. Нервно подрагивая крупом под седлом, лошадь переступала длинными ногами, трясла изящной головой.       — Джон?       Старший сын поднял из пыли поломанный хлыст.       — Видишь, что это, папа? — крикнул он еще ломающимся мальчишеским голосом. — Это хлыст! Хлыст! Его и придумали для того, чтобы хлестать лошадей! Да, она взбрыкнула, и я ударил ее…       — И продолжил бить, даже когда она перестала! — тут же вскипел Том. — Признайся, ты разозлился, потому что чуть не вылетел из седла!       — Замолчи! — на глазах у Джона выступили слезы. — Ты из-за лошади меня избил, из-за лошади! Папа, он меня из седла стащил и разбил губу локтем!       — Замолчите оба, — тихо, но твердо сказал он. Мальчики, оба тяжело дышавшие, стихли. Джон сердито вытер слезы.       Эндрюс-старший задумчиво посмотрел на Томаса. У мальчика вообще было доброе сердце. Он возился еще с малолетства с щенятами, пару раз даже с улицы притаскивал, пристраивал на кухне, бегал туда по очереди с сестрой и поил молоком. Однажды, лет в десять, Том полез в подвал церкви, услышав писк брошенных котят. Занялся совсем недавно пчелами, носился с ними, окуривая ульи и утепляя.       Милосердие и доброта — это то, чему они с матерью с детства их учили. Возможно, мальчик был прав, вступившись за кобылку. Как прав в том, чтo теперь все-таки не отводил взгляд. С другой стороны, он не уставал им повторять — за шалости простит, а за драку, тем более с кровью, придется отвечать.       — Томас, ты первый начал драку. Извинись перед братом.       — Не буду! — отрезал Том. Это непреодолимое упрямство в голосе сына слышалось все чаще и каждый раз сильнее раздражало. Чувствовал себя мальчишка правым или виноватым, он не должен был дерзить отцу.       — Хорошо. В дополнение к тому, что ты сейчас получишь, до конца месяца на верфь — ни ногой.       У Томаса задрожали губы.       — Ну и ладно.       — Повернись спиной, — он со свистом рассек воздух хлыстом. Том неверяще смотрел не него.       — Что?       — Повернись спиной.       — Оглох, видно, — поддакнул Джон, ухмыляясь.       — Немедленно иди в дом! — Эндрюс-старший позволил себе повысить голос. — И сотри эту омерзительную радость со своего лица, если не хочешь получить больше брата.       Джон молча пошагал к дому, загребая пыль сапогами. Том наконец подчинился; широкие, но еще по-мальчишески угловатые плечи подрагивали. Эндрюс-старший размахнулся и несильно ударил сына по спине. Это было непривычно и неприятно. Потом ударил еще раз, и еще. Вряд ли мальчик чувствовал ощутимую боль, но вдруг уткнул лицо в ладони и заплакал, совсем по-детски всхлипывая. Эндрюс-старший опустил хлыст.       — Сын, ты заслужил наказание, и я надеялся, сможешь его принять более стойко.       Мальчик только молча вытирал слезы. Его было жаль, но не покидала и уверенность в том, что все сделано правильно. Нельзя допускать подобное между родными братьями. Его мальчики не могут себя так вести. Никогда и ни на кого из своих детей он не поднимал руку, Томас стал первым и единственным, с кем пришлось прибегнуть к порке.       — Папа, — сын всхлипнул. — Но ты же сам говорил…       — Ты мог просто остановить брата, а не бить.       — Он меня не слушал! Сказал, чтобы я не лез, и продолжил хлестать. Я не бил его, я просто стащил его с седла и держал, он сам ударился! Ты же сам говорил…       — Мне не нужны оправдания, Томас.       Сын отнял руки от лица, взглянул на него мокрыми глазами, и Эндрюс-старший вдруг остро почувствовал, что никогда больше не увидит в этих глазах доверия.

      Томас       Ему удалось уговорить Одри устроить телефонный звонок семье. Она колебалась сначала, но видимо, сама поняла, как ему сейчас это необходимо, вздохнула и смирилась.       Впервые за почти три недели Томас встал с больничной койки — медленно, с трудом заставляя шевелиться отвыкшее от движения тело. Ноги сразу задрожали, голова закружилась, он вцепился в спинку кровати, борясь с дурнотой. Одри поддерживала его под руку — он даже фыркнул, до чего это казалось нелепым. Как будто воробей его тянул за пижаму клювиком и коготками.       Он, отстранив ее, с трудом сделал шаг, потом другой. Пол и стены палаты запрыгали перед глазами. Пришлось снова опереться на худенькое плечо Одри. А она сильнее, чем он думал — или ему так показалось от слабости…       Они вместе дошли до двери, Одри открыла ее, и Томас замер на пороге.       — Это еще что?!       В коридоре у стены стояла коляска.       — Но, сэр, вы же не дойдете, — тихо сказала Одри.       — Дойду, — упрямо отрезал он. — Я в это не сяду.       Он оперся на стену ладонью и побрел, но почти сразу тело его подвело: ноги подогнулись, он чуть не рухнул на колени.       — Мистер Эндрюс! — с отчаянием в голосе воскликнула Одри. — Пожалуйста, не упрямьтесь! Я же вас не удержу.       Он с тоской посмотрел в дальний конец коридора — да уж, в его нынешнем состоянии на преодоление этого расстояния уйдет вечность.       — Хорошо, — удрученно сказал он. — Давайте сюда эту штуку.       Томас уселся в коляску и закрыл глаза. Он должен все это выдержать. Подумаешь, коляска. У него сейчас проблемы посерьезнее. Но все же ощущение собственной беспомощности уничтожало. Он чувствовал, как Одри с большим усилием толкала коляску, слышал, как она пыхтит, точно крошечный локомотив, и сдерживал горький смешок стыда и отчаянное желание встать и все-таки дойти самому.       — Эй, Одри, куда это ты его буксируешь? — бодрый голос заставил его открыть глаза: у входа в палату стоял, посмеиваясь, жилистый старик. — Ей-богу, вы как буксир и баржа.       Томас вспомнил крохотные буксиры, которые тащили «Титаник», словно муравьи —громадную скалу. Даже и теперь он умиленно улыбнулся.       — Вы не вейтеся, черные кудри,       Над моею больной головой.       Положи свои белые ручки, Сандра,       На мою исхудалую грудь,       — запел старик. Потом прищелкнул языком:       — Ой, Одри, кому же достанется такая красота? Кто холить-лелеять будет, кого согреешь?       — Хватит, мистер Гардинер! Ну вас! — ответила Одри будто шутя, но и смущенно. Слишком уж разошелся этот весельчак, не осадить ли его?       Но тут им попалась мисс Уилкс — вышла прямо наперерез и недовольно мяукнула, когда Томас носками больничных туфлей легко воткнулся ей в мягкий бок.       — Мисс Уилкс, смотрите по сторонам, — серьезно сказал он. Потом нагнулся и подобрал кошку, прижал к груди. Хотелось отвлечься. Глупости, конечно, но чем ближе они подъезжали, тем сильнее билось сердце. Он словно опять становился мальчишкой, который так боялся строгого взгляда отца.       Но отвечать было надо. И не только перед ним.       Одри вышла, сказав, что подождет снаружи. Больше в сестринской никого не было. Он огляделся: вот значит, где отдыхают она, мисс Уилсон и даже неумолимая миссис Сэвидж. Диванчик, на который он усадил кошку, сухие цветы в вазе, открытки, пришпиленные к стенам, кружевные салфеточки на громоздком комоде, кушетка, накрытая пледом — женщины везде стремятся навести уют. Он присел на диванчик, взял трубку и несколько секунд смотрел на нее, раздумывая.       Пожалуй, сначала стоит позвонить жене и успокоить ее. Он назвал номер телефонистке и закрыл глаза, перестав дышать, только вслушивался в щелчки и шорох. Нелли, дорогая Нелли, наконец-то он хотя бы поговорит с ней…       — Дом Эндрюсов, Виндзор-авеню, — трубку взяла горничная       — Мэри?       — Господи! Мистер Эндрюс! — кажется, она начала плакать. — Счастье-то какое! Миссис Хелен совсем извелась!       — Мэри, позови ее. У меня мало времени.       — Конечно, конечно! Словами не передать, как я рада вас слышать! Как же миссис Хелен обрадуется!       Стало тихо. Он все-таки перевел дыхание. Главное, чтобы проклятый кашель не скрутил, чтобы жена не испугалась. И тут на другом конце послышался шорох.       — Том?! Томас? — затрепетал мягкий голос Нелли.       — Нелли… — выдохнул он и улыбнулся до боли в щеках, так тепло и сладко ему стало. — Милая…       Нелли, как и горничная парой минут раньше, начала всхлипывать. Ну что за привычка у женщин разводить сырость! Сейчас и у него в носу защиплет, а куда это годится?       — Нелли, не плачь, со мной все хорошо.       — Господи, Томас… — судорожно забормотала жена. — Я так переживала…       — Как твои дела, дорогая?       — Томас, что пишут в газетах? Что это значит? Я совсем ничего не понимаю…. Отец говорит, что…       Значит, успела прочесть. Что ей сказать? Как объяснить? Чем успокоить?       — Нелли, послушай…       Он глубоко вздохнул.       — Не читай ничего и не слушай никого, ладно? Чтобы обо мне ни говорили, не верь им. Я со всем разберусь и вернусь к тебе, и все будет как прежде. Ты мне веришь?       Как бы сам он хотел в это верить… Она тихо дышала в трубку, шмыгая носом.       — Нелли?       — Да, Том, я верю. Ты хорошо себя чувствуешь? Тебе что-нибудь прислать? Давай я приеду…       — Нет! — отрезал он. — Ни в коем случае. Оставайся с малышкой. Как Эльба? Она не болеет?       Кажется, Нелли замялась. У него сразу заколотилось сердце, но она все-таки ответила:       — С ней все в порядке, Томас. Она только скучает по тебе. Вот она, Дженни как раз ее несет. Боже, как ты перемазалась! — Нелли засмеялась. — Она ела творог с малиной, Томас. Маленькая моя, хочешь поговорить с папой? Эльба?       Томас стиснул трубку. Глаза стало резать, когда послышался тонкий детский голосок. За тысячи миль отсюда его родная девочка позвала его:       — Папа? Папочка!       — Эльба… — он прижал пальцы к глазам, стараясь проглотить твердый комок, вставший в горле.       «Соберись, черт бы тебя побрал, Томас Эндрюс!»       — Малышка моя, здравствуй. Я очень соскучился. Моя родная, мой ангелочек…       — Папа! — она залепетала что-то еще на своем уморительном языке, но в голосочке слышалась обида: он ведь никогда так надолго не пропадал.       — Я скоро приеду, солнышко. Папа скоро тебя обнимет.       Она засмеялась, и он как наяву почувствовал тяжесть ее маленького тельца, словно сейчас держал ее, и она доверчиво прижимала головку к его груди.       — Томас, я хотела сказать… — Нелли снова взяла трубку, теперь голос ее явно был напряженным.       — Да, милая?       — Дженни гуляла с Эльбой и… Какие-то негодяи стали кидать в них камни. Эльба в порядке, а Дженни попали в руку. Томас, это может быть связано с тем, что пишут в газетах?       Он похолодел. Что за бред?! Неужели нашлись люди, которые… Господи, причем тут его семья?! Почему он прямо сейчас не может к ним кинуться?! Томас в ярости стукнул по столу. Мисс Уилкс вздрогнула.       — Нелли, — голос у него сорвался. — Бери Эльбу и езжай в Комбер. Поживи там, пока все не уляжется. Сделай так, как я тебе говорю, завтра же!       — Том, неужели так все серьезно?       — Я не знаю!       Он судорожно вдохнул. Надо было срочно взять себя в руки, нельзя тревожить жену еще сильнее. Но нельзя и обнадеживать зря, раз дошло до такой дикости.       — Я не знаю, Нелли. Погибших много. Те, кто потерял близких, готовы на все. Идет разбирательство. Но виновник нужен уже сейчас. И… — пришлось сглотнуть. — Я не могу сказать, что совсем не при чем.       Нелли молчала. Лишь минуту спустя он различил тихий плач.       — Родная, прости, что я втянул тебя во все это. Я постараюсь все исправить. Будь сильной, пожалуйста. Уезжай из Белфаста. О тебе с малышкой позаботятся.       — Хорошо, Том. Я люблю тебя.       Он улыбнулся.       — Все будет хорошо, Нелли. Я постараюсь позвонить еще. Передай привет прислуге и поцелуй Эльбу.       Жена попрощалась, и он повесил трубку.       Он посидел несколько минут, машинально разминая руки. В голове сменяли одна за другой страшные сцены — как в Эльбу летит камень, как Хелен пытается закрыть дочь, крича от страха. Он даже представить не мог, что подобное могло случиться с его семьей. Чушь, порождение воспаленного сознания… «Как же я это допустил?!»       И снова захотелось взвыть от бессилия. Нет, он должен немедленно вернуться домой! Надо сегодня же поговорить с Морганом. Доедет до порта, а там отлежится в каюте, ничего с ним не случится. А что до расследования — пусть допрашивают в Ирландии, бегать он не собирается. И если кому-то захочется кинуть камень — пусть бросают в него самого, но за семью он горло вырвет.       Томас потер лицо ладонями. Теперь надо подумать, кому позвонить следом — дяде или родителям? Решил все-таки начать с них: может быть, трубку возьмет мама, он по возможности уговорит ее не волноваться…       Трубку взял отец.       — Слушаю.       — Отец, здравствуй.       Повисла тишина. Томас закашлялся, зажал трубку рукой. Когда дыхание восстановилось, он сипло спросил:       — Как мама? Как она себя чувствует?       — Плохо, — сказал отец. — У нее был приступ, когда она узнала о «Титанике». Врач ничего не обещает.       Он должен был это предвидеть. Это тоже на его совести.       — Мне можно с ней поговорить?       — Она не встает.       Томас вздохнул.       — Передай ей, что я в порядке, пусть не волнуется.       И вновь эта тяжелая, невыносимая тишина. И отвратительная дрожь в голосе, когда заговариваешь снова.       — Отец, я должен объяснить…       Отец спокойно оборвал его:       — Не трать мое время. Ответь только на один вопрос: то, что пишут в газетах — это правда? Это твоя вина?       Голова слегка закружилась, Том облокотился на стол. На лбу выступила испарина. Он представил лицо отца — всегда серьезное, с пасмурным взглядом темно-серых глаз. Всегда казалось, что на плечи начинало ощутимо давить под этим взглядом.       — Томас?       — Да, я виноват, отец. В какой-то мере виноват. Но я должен объяснить…       — Я же сказал — не надо. Я услышал достаточно.       — Нет, послушай…       — Хватит, Томас.       — Выслушай же меня! Хоть раз в жизни! — первый раз за все годы он повысил голос в разговоре с отцом. Сердце ходило ходуном, руки дрожали. — Ты просто не понимаешь! Вы все не понимаете, вы не знаете всех нюансов! Это стечение обстоятельств…       — Разумеется.       И тут он ничего не мог сделать. И тоже должен был заранее понять: отец не простит такой ошибки. С такими последствиями.       — Папа… Пожалуйста, не думай, что я такой… Ты же знаешь.       Отец молчал.       — Папа…       — Томас, единственное, на что я могу надеяться, так это на то, что ты примешь последствия с достоинством. Если оно у тебя осталось и вообще было.       На глазах снoва выступили слезы. Oн грубо выругался на самого себя одними губами.       — Твоя мать лежит с сердечным приступом. Твою дочь закидывали камнями. С твоими братьями не здороваются. Наша семья опозорена, Томас. Но это все можно пережить. А что делать с тем, что ты погубил полторы тысячи душ?       В холодном, спокойном голосе отца ясно слышались отвращение и боль.       — Как ты мог, Том?       — Я не такой, — пробормотал он. И тут его сильно затошнило, все завертелось перед глазами. Кажется, еще немного - и он потеряет сознание. Чертова слабость, проклятая болезнь!       — Да, ты не такой, как я думал.       Из последних сил удалось проговорить:       — Пожалуйста, отец, позаботься о Хелен и Эльбе. Я просил их приехать в Комбер. Они ни в чем не виноваты.       — Хорошо. Тебе что-то нужно?       — Нет.       — Ты хочешь еще что-то сказать?       — Нет.       Отец молча отключился. Oставалось положить трубку на рычаг. Наверное, сразу позвонить дяде он не сможет. Придется попросить Oдри дать ему воды, а лучше бы чаю.       Oна вбежала раньше, чем он успел ее позвать - как будто прочитала его мысли. Наверное, слишком долгая тишина ее напугала.       — Мистер Эндрюс, вам плохо?       — Все в порядке, Одри, — хрипло пробормотал он. На самом деле он надеялся, что не упадет прямо здесь и его не вывернет наизнанку. — Можно мне чаю?       Она принялась возиться со спиртовкой. Вскипятив немного воды, насыпала заварки в ситечко, опустила в кружку.       - Вам лучше с молоком, сэр?       - А можно с лимоном?       Сейчас хотелось кислым вкусом забить страшную горечь во рту. Чай действительно помог в этом, да еще мисс Уилкс влезла на руки, свесила голову и лапы и заурчала, согревая. Томас почувствовал, что силы возвращаются. Oдри между тем присела на стул, явно ожидая, что он дальше скажет. Пришло время объясниться и с ней.       — Мисс Марвуд, - он почему-то и тут замялся. - Ввиду вновь открывшихся обстоятельств, я понимаю, что вам может быть неприятно дальше выполнять свою работу. Я пойму, если вы откажетесь.       Она резко вздохнула.       — Мистер Эндрюс…       — В любом случае, большое спасибо вам.       — Мистер Эндрюс…       Она так мягко произнесла его имя, что он удивленно посмотрел ей в лицо: она смотрела открыто, с болью, но без тени презрения.       — Если позволите, я останусь с вами. Я верю, что вы плохого не хотели.       — Спасибо.       Как вышлo, что он невольно взял ее за руку, сжал пальцы? Такие прохладные, в его горячей ладони они быстро согрелись, а он продолжал держать, хотя понимал, что совершенно нарушает приличия. А она не отстраняла его руку, пока он сам ее не отпустил.