3.

      Два свободных дня, которым Саша мысленно присвоила почетное звание дни прекрасной лени, любви и отдыха, окончились. Понеслась привычная суматоха. Она как раз допивала кофе, когда в коридоре раздались голоса – знакомый бас второго режиссера Сергея Боровика и спокойный баритон сценариста.       – А это наша единственная, наша распрекрасная. Лебедь из сказки, – Сергей первым ввалился в кабинет и представил сценаристу Филатову. – Сашуль, а это – автор, Михаил Леднов. На юге живет, купается, пока мы с тобой над его сценарием уродуемся.       – Уродуешься ты, Сереж. Я думаю, – со спокойным лицом парировала Саша и протянула руку в знак приветствия. Сергей повернулся к сценаристу:       – Для ее мужа я – жуткий тиран. Знаете, почему? Потому что я ее все время вызываю на ночные съемки.       – Сережа, ты, по-моему, надолго здесь расположился, а зря: мы ведь с автором работать собирались. Ра-бо-тать! Я понимаю, ты забыл, что есть такое понятие. Боровик только отмахнулся. У них с Филатовой это был второй совместный дуэт. И второй раз Сергей пытался тянуть одеяло на себя: выбирал на роль главного героя человека исключительно из своего вкуса и своего окружения. Второй такой оплошности Саша допустить не могла.       – Так что, Сереж, сыграй в человека-невидимку – кино про него смотрел? Про книжку не спрашиваю – здесь не читают книжек. Здесь – киностудия.       – Я уверен, автор с моим выбором согласится. Но, если что... – и исчез за дверью.       – Пожалуйста, присаживайтесь. Чай, кофе? – Саша кивнула на комфортабельный диванчик около окна.       – Нет, спасибо. Давайте о деле. Девушка походила из угла в угол, остановилась у окна и зябко потерла руки над батареей, как над костром.       – В чем ваш конфликт со вторым режиссером?       – Остроумный вопрос, – улыбнулась Саша. – Мы, как он выразился, уродуемся по две смены, пытаясь воспроизвести то, что вы написали. В вашем романе это все звучало, но когда мы начали снимать… На сколько вы приехали? На сутки, наверное? Вообще-то он приехал на два дня. Боровик об этом знал, более того, они так и договаривались. Но Михаилу вдруг стало отчего-то неудобно, и он промолчал.       – Задержитесь, – мягко попросила Филатова и протянула ему исправленный сценарий его же книги. – Прошу, ознакомьтесь. Работа нам предстоит с вами большая. Речь идет о судьбе картины. В таком виде сценарий снимать нельзя... Боровик переделал все снова под свой лад, уже прочитал своей жене, и они с ней всласть насладились этим творением.       – Люди обожают заниматься не своим делом: комики пытаются быть трагиками, поэты – драматургами, драматурги – прозаиками, актрисы – играть мужские роли... – обреченно выдала Саша. – Что ж тут особенного – режиссер хотел писать. Но это напрочь ломает все. Первоначальный вариант, соответственно, ваш, был тонкий, грамотный, герои выпуклые. Здесь же... Чего стоит главный герой!       – Он подобрал не актера под сценарий. А сценарий под актера?       – Именно. Вы, как автор, имеете полное право оспорить выбор. Если Боровик откажется и будет навязывать вам свое видение, вы имеете полное право отказаться от сотрудничества с нами. Эту историю Михаил Леднов считал святой для себя. Он обещал себе не разрешать никому прикасаться к ней. И когда зазвонили телефоны с киностудий (это было ему приятно, этого он ожидал), он с достоинством отказывался. Чем больше он отказывался, тем больше разжигались страсти – таков был закон. Прошло несколько лет или несколько месяцев, как ему показалось (нет, по календарю все-таки несколько лет), и он забыл свое обещание и согласился. К тому времени он многое забыл из своих обещаний. Но теперь, видя, как исковеркана его история известным режиссером, но недоучкой в плане чувств, он понял, что будет отстаивать свою первоначальную версию. Тем более, с этой Филатовой все выйдет гораздо быстрее и сплоченнее.       – Он и финал видит иначе?       – Да, героиня осталась жива. Финал другой... Боровик, будто только и подслушивал под дверью и ждал, когда они дойдут до этого момента, ввалился в кабинет и плюхнулся пятой точкой на подлокотник дивана рядом со сценаристом.       – Я не понимаю, что Саше не нравится! Я вижу так. Мне рассказали недавно эпизод. Фамилии не называем. Она изменила ему, а он ее любил, любил по-страшному! И когда он все узнал, ворвался к ней домой и ударил ее. И при этом любил! Смертельно! И вот во время драки у нее задирается юбка. И когда он видит. Страсть! Бешеная! На грани безумия. В этом правда! Жестокая правда! Старик, какой эпизод! Они катаются по полу и… А потом опять лупят друг друга. А потом – опять. Дерутся и ебутся! Бац! Бац!.. Какой эпизод! Вот что такое – «на сливочном масле!» Но я предлагаю другой финал – помнишь, они у тебя ссорятся перед финалом? И вот в результате бешеной ссоры они…       – Трахаются.       – Священная неясность, Миш! Два тела, точнее, тени-силуэты тел, и они не в постели, а в небе, они летят, как у Шагала, над домами, над миром! И только обнаженные руки, женская и мужская, тянутся друг к другу – но тщетно. В этом смысл того, что ты написал! А твоя катастрофа в финале – это по-детски банально! – режиссер развивал наступление. – И когда Валера, – Валера и был выбранный им актер на главную роль, – прочитал и задал мне вопрос о том, почему она умерла, я не смог на него ответить!       – Потому что ты кроме потрахушек не можешь выявить ничего ценного из историй, Сереж, – устало протянула Саша. – А у твоего Валеры эмоциональный диапазон, как у зубочистки!       – Ты сегодня язва, Сашуль, – казалось, Боровик даже не обиделся. – Объясняю! Я не понимаю смысл этой смерти – это всего лишь сентиментальный Карамзин! А мне дай сливочное масло! Миры подавай! Не пойму – не могу снимать! В кабинет ввалились ассистент и помощник Боровика:       – Время, Сергей Александрович! Боровик принял величественный, таинственный вид – такими, должно быть, бывают женщины перед родами. Для себя он решил все, как будто мнение его коллеги Филатовой, от которой во многом и зависел бы успех, и мнение сценариста его волновали только для вида.       – Пора в павильон! С нами пойдешь или здесь над финалом подумаешь?       – Над финалом я думать не буду, – отрезал Леднов. – Финал будет прежний.       – Парень, так не пойдет! Я прошу тебя о минимуме – другие вообще ничего не просят. Они просто не разговаривают с авторами, они их переделывают, – Боровик распалял себя. – А я прошу! Я объясняю, почему меня жмет! Но ты…       – Сереж, постельными сценами и мыльной оперой никого сейчас не удивить! – всплеснула руками Саша. – Секс наскучил, представляешь?       – Тебе, Сашуль? Поэтому такая злая сегодня? Филатова сжала челюсть и вздернула подбородок. Донести свою мысль, не распаляясь на ненужные баталии, было сейчас для нее главнее.       – Сейчас реально интересно то, что до и после. Потому что сам секс – он по сути у всех одинаковый. Что ты хочешь показать в этой работе? Красивые кадры в постели? Или глаза героев, жесты героев, в которых каждый зритель увидит свое и узнает себя? Эта книга имела успех, потому что через текст читатели узнали свою любовь и свою боль. А ты хочешь исковеркать картинки, заменить на пошлый суррогат чувств обычную житейскую правду! Леднов смотрел на обоих режиссеров. Боровик был не виноват. Он никогда не любил. И его не любили… И оттого он был так яростно деловит. А Саша – любила. Ему повезло поговорить с ней и осознать, что его поняли. Ему попалась прекрасная она. Это самое важное, если ты стараешься писать правду. А он старался.       – Если хочешь знать правду – надо переписать полсценария! – гаркнул Сергей, уже стоя в дверях. Чтобы весь коридор слышал, как он управляется с автором. И как он несчастен. – Скажи что-нибудь! Роди!       – Пошел ты к черту, Боровик, – не выдержала Филатова. – Я уже повторно жалею, что согласилась на наш тандем.       – Отлично! Договорилась! Окей, я не буду снимать! Снимай сама это дерьмо! Говенный святочный рассказ! И справедливо об этом писали!       – Зачем ты тогда взялся снимать?       – А ты? – Боровик хлопнул дверью и приблизился вплотную к Саше. – Дай угадаю – потому что нечего было снимать ни тебе, ни мне! Понимаешь: не-че-го! А хочется! А нечего! А надо! «Ам-ам» делать надо!       – Александра Викторовна, Сергей Александрович, в павильоне заждались, – нежным голоском напомнил ассистент. Он любил скандалы.       – Иди-иди, снимай это буйство чувств! Без меня! Ты же этого добивалась!.. Филатова оттолкнулась поясницей от окна, ловко обходя Боровика, даже не пытаясь коснуться его нарочно плечом, и кивнула сценаристу:       – Михаил, идемте. В павильоне уже все было готово. В кресло второго режиссера Боровика спокойно примостился Михаил Леднов, в свое села Саша. Съемочная бригада и актеры, задействованные в сегодняшних сценах, озадаченно переглянулись, будто ассистент не успел осведомить их о конфликте режиссеров. Филатова качнула головой и спокойно проговорила:       – Начинаем. Гриша, я жду. Текст!       – Но текста не надо, сказал Сергей Ал... Саша сумрачно посмотрела на него, и тот начал читать:       – «Она подошла к дверям, в дверях обернулась и засмеялась. Он так и запомнил ее – как она смеялась на фоне белой-белой в лучах солнца двери. – Когда ты позвонишь? – Я не люблю звонить. По телефону все равно ничего толком не скажешь. – Ну а как же? – А я дам тебе сигнал. Как захочу тебя повидать, так сразу и дам. Солнце падало ей в глаза. Она вынула темные очки, надела их и засмеялась: – А то поймут, откуда я иду» – вот конец эпизода. А потом она смеется.       – И мы сразу переходим на дверь, – подхватил оператор. – На двери солнце, она долго жмурится. И – бац! – она уже бежит по двору, как в одном японском фильме. И ее счастливый, прекрасный пробег по двору.       – Актеры, на площадку! – объявила Филатова. Валерий, актер, которого так обожал и пихал во все свои фильмы Боровик, вышел на площадку. Михаил Леднов склонился к Саше.       – Это абсолютно не тот типаж.       – Надеюсь, мне хотя бы в минуту съемки скажут, что говорить! – крикнул актер. – Вы все время меняете текст!       – Милый, дорогой Валерушка, забудьте, что у вас дурной характер и слушайте сюда! – крикнула ему в ответ Филатова. – Значит, идете, идете, идете от нее! И вдруг у вас будто вырвалось: «Я тебя люблю!» И все! Поняли? Люблю! И все! И никаких других слов! Репетиция!       – Тишина! – заорал Гриша.       – Мотор!       – Кадр двенадцать, дубль один.       – Я тебя люблю!       – Стоп! Нет! Нет! – пресекла Саша. – Соберитесь! «Люблю» – это главное слово человечества! Это – глыба! Ради этого слова – все! Все предательства, все убийства, все подвиги! Ну! Соберитесь! Попробуем еще раз снять!       – Мотор!       – Кадр двенадцать, дубль два. И актер рванулся к камере:       – Я тебя люблю!       – Стоп! Назад! Еще раз! Съемка!       – Тишина в павильоне!       – Мотор!       – Кадр двенадцать, дубль десять.       – Ну?! Валерий не двинулся с места.       – Валер, ты можешь сыграть простую сцену: «Я тебя люблю»? Можешь или нет? У тебя было что-нибудь подобное в жизни?! Актер молча ушел из павильона.       – Отдохнем! – Филатова и не надеялась, что из этого выйдет хоть какой-то толк. – Вы правы, Михаил, это абсолютно все не то... О чем я, собственно, и говорила Боровику.       – По-моему, ему не нравится парик, – хихикнул помощник Гриша.       – Он что, еще и в парике? Матерь Божья... Перерыв для всех! Погасли юпитеры, и Леднов обратился к Саше:       – Если вы мне полностью доверяете и мы собираемся работать совместно, я бы, пожалуй, задержался еще на несколько дней. Я могу лично посмотреть всех кандидатов на роль главного героя?       – Видите ли, других изначально не было. Боровик утвердил его сразу же.       – Могу ли я в таком случае, опираясь на свои ощущения и представления, лично просмотреть тех актеров, которые могли бы подойти на эту роль? Пригласим на кастинг, как у вас это подобает...       – Я думаю, после сегодняшнего небольшого скандала Боровик вряд ли будет препятствовать. В любом случае, остается он работать над картиной или нет, его мнение никто учитывать не будет.       – Тогда дайте мне несколько дней...       – Я могу дать вам в помощь своего агента. Вечером я ей наберу и объясню ситуацию.

***

      Лучшие отечественные актеры и режиссеры зарабатывают огромные деньги, однако некоторые из них оставляют себе на жизнь лишь малую часть. Остальные средства идут на благие цели: помощь больным детям, пенсионерам или просто людям, оказавшимся в тяжелой жизненной ситуации. Саша начала заниматься благотворительностью в 2010-м году, сразу после трагической смерти мужа своей сестры, который умер от опухоли головного мозга. После успеха своей первой картины Филатова открыла фонд, который помогал детям с различного рода заболеваниями. Фонд уже больше семи лет закупал лекарства как в частном порядке, так и целым больницам, финансировал частные клиники. Кроме финансирования лечения детей фонд занимается также оказанием юридической и психологической помощи родственникам больных малышей, поддерживая их в самых трудных ситуациях. Когда было свободное время, Саша лично сама навещала девочку в онкоцентре, которая долго уже лежала в больнице, узнавала ее и всегда была рада с ней поболтать и обсудить маленькие девчачьи тайны. Филатова, полностью загруженная мыслями о съемках, шагала по белоснежному чистому коридору в одну из палат. Пахло сосисками. По субботам всегда сосиски. А к ним пюре и капуста с луковой подливкой. Маленькая Вероника, опутанная трубками, к еде так и не прикоснулась. Не было настроения есть. Но на ее губах все равно царила милая и легкая улыбка, когда она смотрела в экран своего планшета. Единственное развлечение теперь для ранее подвижной и непоседливой двенадцатилетней девчонки. Саша вошла к ней в палату и присела на край кровати.       – Привет, Земляничка.       – Саша, – девочка отложила гаджет и протянула руки к девушке. – Я так рада, что ты пришла!.. А я тут как раз про тебя смотрю и думаю, где же Саша? А тут ты! Филатова скосила взгляд на экран планшета.       – А что ты там такое смотришь?       – Выпуск «Импровизации» с тобой! Новый сезон же вышел. Точно, Саша совсем про это забыла. Прошло больше четырех месяцев, и тот зимний день с невероятно теплой атмосферой, хоть и приправленный чувством легкой тоски и ностальгии, уже почти стерся из памяти под напором привычных рабочих будней.       – ...что ты с Арсением знакома? – продолжала Вероника, а Саша, признаться – свинство, все прослушала.       – Что с Арсением?       – Знакома, правда?       – Когда-то мы вместе учились.       – Как классно... – улыбнулась девочка, и взгляд ее тут же несколько угас. Саша погладила ее по голове, нежно массируя пальцами кожу.       – Чего ты приуныла, малышка?       – Просто жалко, что я никогда не попаду на их концерт... Как бы не хотелось ей сказать, что все это глупости – думать так, но глупостями это и не было. Вероника угасала. Вероника была неизлечимо больна. Вероника могла просто не дожить до конца этого года. Девочка терпеть не могла, когда люди так жалостливо на нее смотрели, поэтому опустила голову и снова взглянула на экран. И рассмеялась над шуткой Шастуна. Смеяться больно, но ей все равно нравится.       – Врачи делают все, чтобы ты поправилась. И ты обязательно встанешь на ноги, малышка. Вероника хоть еще и ребенок, но прекрасно понимает, что лучше ей никогда не будет. Она слышала рыдания мамы вчера. Она всхлипывала, как женщины в телевизоре, у которых погибла вся семья. А Вероника подвывала, как зверек, отгрызающий себе лапу. Все навалилось на голову бедной девочки: как будто пальцы ее – лишь кости, а кожа почти прозрачна. Она чувствовала, как в левом легком размножаются клетки, наваливаются одна на другую, словно пепел, медленно заполняющий сосуд. Скоро она не сможет дышать.       – Я боюсь...       – Бояться естественно, – Саша взяла ее за ручку и чуть сжала ладонь. – Все будет хорошо. Обещаю, ты поправишься и мы с тобой вместе сходим на концерт. Филатова не любила врать, именно поэтому ее сердце обливалось кровью от ее же собственных слов, полных обмана во спасение. Да и что можно было иначе сказать маленькой девочке, которая не заслужила такой страшной участи для себя?       – И возьмем автограф у Арсения?       – Конечно! Вероника улыбалась, улыбалась и снова потухла, сжимая худющими пальчиками Сашину ладонь.       – Этого ничего не будет... Я знаю. Потому что мама вчера очень страшно плакала. Она никогда так не плакала... В палату заглянула медсестра, приветливо улыбнулась Филатовой и наклонилась к девочке.       – Вероничка, почему ты опять ничего не кушаешь? Тебе нужны силы. Без сил мы болезнь с тобой как победим?       – Никак, – равнодушно пожала плечами малышка. – И вы знаете это... Стало совсем нехорошо. От того, что маленький ребенок-подросток так спокойно говорил о том, что скоро для нее все закончится, Саше сделалось дурно. Такое смирение в двенадцать лет, такая мудрость и тоска в глазах... Это страшно. Страшнее расплакаться на ее глазах и проявить жалость. Поэтому Филатова приобняла девочку, скрывая дрожащий подбородок у нее за плечом.       – Я обязательно к тебе прибегу на днях. Принесу тебе еще книжек. Смотрю, ты те дочитала?       – Торопишься на съемки?       – И это тоже, – а что еще сказать? Не правду же, что бежит от ребенка, потому что боится разреветься перед ней.       – А если ты еще увидишь Арсения, ты сможешь взять у него автограф для меня?       – Для тебя все, что угодно, Земляничка! Дорога до дома прошла как в тумане. Голова была забита проблемами с Боровиком, поисками приличной и подходящей на роль кандидатуры и Вероникой. Хотелось сделать хотя бы маленькое чудо для ребенка, чудо, которое бы грело ее истерзанную детскую душу до конца дней... А до них оставалось ужасно мало. Захлопнув входную дверь, Саша несколько удивилась, застав мужа в зале. Обычно он почти до ночи был занят в театре.       – Ты дома? – девушка скинула туфли и шагнула навстречу его раскрытым для объятия рукам. – Я думала, ты на репетиции. Что-то случилось? Влад в ее присутствии никогда не скрывал своих настоящих эмоций. По его лицу всегда все было ясно. В общем-то не плохо, когда так. Может, поэтому в их семье почти никогда не бывало недомолвок и ссор – все обсуждалось сразу, не накапливаясь в долгом ящике.       – Меня не назначили на главную роль спектакля, – пожал он плечами, целуя жену. Саша еще несколько секунд стояла неподвижно, не веря ушам. Влад же уже стягивал с ее руки сумочку.       – Как?.. А может быть, тебе поговорить с Василием Геннадьевичем?       – Так это он меня и не назначил, Сашуль. Ладно, это лишь временные трудности. Разберусь. Все будет хорошо, – он мягко сжал ее ладошку и повел девушку за собой на кухню. – Как ваши съемки? Боровик сдал позиции?       – Да. Съемки будут спасены.       – Ну и славно, – Влад склонился над духовым шкафом и перекрыл подачу газа. – Я тут кое-что напридумывал. Нашел рецепт один. Садись, будем ужинать. Филатова, устало вздохнув, присела за стол и наблюдала за суетящимся у плиты мужем. Его спокойствие относительно провала в театре ее удивляло.       – Хочешь, я поговорю с худруком? В конце концов, он имеет больше власти, чем Василий Геннадьевич.       – Этого еще не хватало! Как это будет выглядеть? Жена-режиссер будет ходить и просить за заурядного муженька-актеришку? Даже не думай об этом. Все-таки это не конец света. Саша задумчиво поводила зубчиками вилки по стеклянной крышке обеденного стола, гипнотизируя взглядом руки мужа, которые доставали противень из духовки.       – Театр – это то, к чему ты шел всю свою жизнь. А сейчас как будто тебе все равно. Влад оглянулся на нее через плечо. Что касалось работы, Саша всегда была чересчур ответственна. Всего, что она сейчас имела, девушка добилось сама без помощи добрых дядюшек из шоу-бизнеса. Слишком много пришлось пережить и многими вещами даже пожертвовать, но теперь она гордилась собой, потому что имела на это полное право. И именно поэтому не понимала, как муж может бросить все на полпути и не пытаться использовать все разумные способы для получения роли, к которой готовился больше полугода. И смотрела она на него сейчас несколько укоризненно.       – Именно потому, что мне не все равно, – осторожно и мягко ответил он, – и потому, что я думаю о нашем с тобой будущем, я принял решение поступить на юрфак МГУ. Саша замерла, замерла и ее рука, выводившая вилкой витиеватые иероглифы на столе.       – Не смотри так. В наше время можно начать учиться когда угодно и во сколько угодно. Мне всего тридцать лет, Саш, жизнь на этом не заканчивается.       – Ты решил бросить театр?       – На театре свет клином не сошелся. И потом, если поступить на заочное, можно совмещать. По крайней мере, первое время. Его энтузиазм сейчас Филатова не разделяла. Покачала головой, полностью не соглашаясь с его словами.       – Ты бежишь от проблемы, Влад, а не решаешь ее. Муж отпустил противень и присел рядом с девушкой, заглядывая ей в глаза. И его взгляд, и слова были пропитаны обидой:       – Сашуль, я вообще-то от тебя немного другой реакции ожидал.       – Хорошо... – Саша помолчала немного, а затем выдала: – Тогда я делаю тебе предложение. Хочешь сниматься в моем фильме? Попытка не пытка. Но Влад любил только театр. О большом мире кино он не мечтал никогда. Хождение на съемки – занятие опасное. Оно порождает разочарование. Эпизод, производящий при съемке неизгладимое впечатление, причем не один, а несколько раз, в кинозале можно вообще не увидеть. А если и увидишь, то расстроишься – тогда он казался таким значительным… В театре же все иначе.       – Ты знаешь ответ. Не хочу. И не потому, что твои фильмы мне не нравятся. Ты гениальна, Саш. Но... именно тот факт, что ты моя жена... На этом веку хватило Гайдая, который пихал в свои картины жену, и Бондарчука, который не мог обходиться без Скобцевой, а я не хочу быть тем, когда взяли лишь потому, что он не актер Владислав Малиновский в первую очередь, а муж Александры Филатовой. Чуешь разницу?

***

      – Саш, между прочим, это наглость – так сильно опаздывать! – племянница Филатовой, семнадцатилетняя Настя, летела к дверям ресторана. Подхватила Сашу под руку и потянула за собой. Сегодня у Насти был выпускной. Веха, отмечающая границу между детством и взрослостью. Вчера ты еще ученик, со всеми поблажками и возможностью жить за счет других, а с завтрашнего дня все блага только своими ручками и своим умом добывать придется. По крайней мере, этот праздник несет в себе именно это стойкое осознание, и неважно, что многие были самостоятельными личностями и до выпускного бала, а многие останутся в роли ребенка-переростка и после выпуска из школы. Настя относилась к категории первых. Подработка с четырнадцати лет, четкая уверенность, кем она собирается быть в будущем, но это не отменяло ее нормального желания в такой день быть рядом со своей семьей. Отец девочки сгорел от рака, когда девушка заканчивала начальную школу, и маме пришлось работать за двоих, любить и жить за двоих тоже. С племяшкой частенько приходилось быть Саше, а с ее графиком работы это было довольно сложно. Поэтому Настя частенько моталась вместе с молодой тетей на съемки. Филатова была и за маму, и за старшую сестру. Хотя отношения у них больше были сестренскими. На торжественной части Мария, мама Насти и старшая сестра Филатовой, конечно, присутствовала, а вот в ресторан поехать не смогла. Настю это не особо расстроило – с возрастом обида на мать, что после смерти папы она редко уделяла ей должное внимание, прошла. Раздора в семью не принесла, но и ближе их не сделала. Зато Сашу на своем вечере девушка очень ждала.       – Не так уж и сильно я опоздала, – улыбнулась Филатова, целуя племяшку в щеку. – Тебя сегодня и не узнать, слушай!       – Очень красивая? – засмеялась Настя.       – Бесспорно. И очень взрослая.       – Ну так, с детством же прощаемся! Так, смотри, вот тот столик слева, где батя Ульянки стоит, видишь? Вот там место для тебя. Ты только не расслабляйся, танцы начнутся – я тебя вытащу, и отказы не принимаются! Огромное пространство окутывала приятная модная музыка, не давящая на перепонки и позволяющая слышать своих собеседников. Было заметно, что у владельца есть вкус. Ресторан выглядел элегантным, он не был похож на современные места развлечения, что безумно радовало. Место было наполнено элитной кожаной мебелью в кремовом цвете, барная стойка и сцена подсвечивались теплым светом, выделяя темный мрамор. Столики такого же материала были наполнены напитками из бара и добрыми порциями заказанных блюд. Все освещалось прожекторами такого же теплого света.       – Саша, здравствуйте! – мама одной из одноклассниц Насти узнала ее сразу и замахала рукой в знак приветствия. – Рада вас видеть! Как ваши дела? Есть какие-нибудь новые проекты? Лицей, в котором училась Настя, хоть и не мог похвастаться поголовно знаменитыми родственниками учеников, но то, что Саша была известным режиссером, никого в шок и в транс не вводило.       – Спасибо, все отлично, Ян! Скоро начнем съемки.       – Тогда ждем приглашение на премьеру! – подхватил отец другой девочки.       – Обязательно, Петь! Пока он наполнял бокал Саше, девушка огляделась. Настя и ее лучшая подружка с первого класса активно махали ей руками и поднимали вверх свои бокалы. Филатова шуточно погрозила им кулаком, мол, не налегайте, и те в ответ только послали воздушные поцелуи. Что, собственно, страшного могло произойти? Их день, их праздник.       – А ведущий-то где? – засуетились другие мамочки. – Уже восемь, начинать пора...       – Ой, Саш, тебе Маша не рассказывала? Мы же тут такого ведущего... Яну резко оборвала заигравшая ритмичная музыка, а затем у всех родителей заложило уши от радостного писка-визга выпускников. Восторженно зааплодировали, конечно, девчонки.       – Здрастее-е! – раздался из колонок мужской баритон. – По-моему, у меня здесь есть подсказка и я могу поздороваться со всеми присутствующими! 98-й Лицей, приве-е-т! Саша закашлялась, отставив бокал на стол. Ну не-е-ет...       – Я вижу такое в первый раз, есть человек без телефона, кто сейчас не снимает, а просто запоминает? – по залу прокатилась волна смешков. – Давайте я сразу скажу, что мероприятие не на пять минут, поэтому вот так, – Арсений вскинул вверх свободную от микрофона руку, – вы долго не выдержите. Я, как человек с высшим образованием, просто гарантирую, что рука затечет. Или, как говорят у нас в Сибири, затекëт... Саша сжала переносицу пальцами, скрывая свой истерический смешок в ладони. Что сказать, юмор у её жизни на этой неделе явно на высоте.       – И давно Попов проводит выпускные? – обратилась она к близ сидящему отцу одной из выпускниц.       – Не знаю, у Кати Чеховой сестра по осени свадьбу играла в Питере, так вот он там её вёл. В Москве впервые. Денег вбухали немеренно! Сам я нейтрально, но главное, чтобы молодёжи понравилось...       – Так, сейчас мы еще побольше узнаем... – продолжал Арсений. – Для кого-то школа – это драйф. Или кайф. Еще что?       – Прогулы!       – Треш!       – Дружба!       – Сразу видно, кто чем занимался. Но самое главное – это воспоминания! И чем больше их будет, тем круче! Я уверен, что про школу нельзя сказать, ограничиваясь одним словом, поэтому все-все-все про 98-й Лицей знает Руслан Романович. И я уверен, что он хочет вас поздравить... На сцену вышел директор лицея и коротенько сказал традиционную речь и слова напутствия.       – А теперь поднимем бокалы повыше! – протяжно предложил Попов. – Это будет наш общий тост, уверен, родители тоже что-то вспоминают!.. Несколько конкурсов, еще доза шуток для разогрева. Арсений заряжал каждый сантиметр этого зала своей энергетикой. И просторный зал наполнила громкая зажигательная музыка. Настя, как и обещала, подлетела к Саше и схватила ее за руку:       – Идем!       – Настюх, да дай посижу чуть-чуть.       – Это что такое? – обиженно надула губки племянница.       – Я еще не в той кондиции, – засмеялась Саша и махнула полным бокалом.       – Когда это тебе для веселья кондиция нужна была? Саш, ну что за дела, ты обещала! Сегодня мой день! Действительно, что за дела? В конце концов, ей не семнадцать лет, как этим ребятам, отплясывающим вокруг неё, ей вдвое больше. Настя, больше не слушая отмазки, вытянула Филатову с насиженного места, как морковку из грядки. Все вокруг них улыбались, смеялись. Они двигались к центру зала, где собралась Настина компания. Арсений, как рыба в воде в такой атмосфере, в такт мелодии танцевал на месте и двигал руками, а несколько девчонок повторяли за ним, смеялись друг с друга, когда не получалось, а затем активно махали руками в камеру, когда он записывал очередной кружок. А потом взгляд намертво прикипел к ней – яркой, переливающейся в лучах цветомузыки. И перестал двигаться. Стоя на лестнице в полумраке, он постукивал отключенным микрофоном по ладони в такт песне и ловил каждое Сашино движение. Не глюки же? Саша танцевала ближе к сцене, а соответственно ближе к нему, и когда мелодия в колонках сменилась, мужчина медленно, не привлекая лишнего внимания, спустился по лестнице и оказался рядом с Филатовой.       – Привет, Шурик. Саша готова была поклясться, что ее сердцу явно было плевать на то, что ей уже тридцать лет с большим хвостиком, что она давно замужем за другим человеком, что давно отпустила прошлое, потому что это Шурик разорвало ее грудную клетку и заставило сердце биться в конвульсиях.       – Привет.       – Отлично выглядишь!       – Спасибо.       – Я сначала принял тебя за выпускницу.       – Что же выдало?       – Одно движение. Его взгляд огладил ее оголенные плечи. Прекрасные оголенные плечи, которые он так хорошо помнил. Угловатые, тонкие, но прекрасные. Ну, хватит пялиться, в конце концов. Оторвав глаза от Саши, Арсений взглянул на наручные часы. Еще есть как минимум пятнадцать минут свободных.       – Потанцуем? – вырвалось само по себе. Просто так.       – А ведущим положено танцевать? – усмехнулась Филатова. Попов опустил голову, улыбаясь, затем окинул быстрым взглядом весь зал.       – Пока нет директора и родителей – это моя вечеринка. И протянул руку. Теплые пальцы легли в его ладонь. Мужчина ловко прокрутил под своей рукой Сашу и приблизил к себе. Сохраняя нужное пространство. Осторожно накрывая ее спину рукой. Некрепко сжимая вторую ее ладошку, хотя хотелось крепко.       – Что ты улыбаешься? Это был вопрос, требующий только одного ответа, и Арс немедленно ответил:       – Рад тебя видеть. Очень.       – Подними правую руку и торжественно скажи: «Находясь в здравом уме и твердой памяти, рад тебя видеть. Очень, очень, очень!» Скажи. Это меня утешит.       – …Очень, очень, очень!       – Ну вот, так я и знала, что руку ты не поднимешь… Точно, затекёт ведь. Он мягко рассмеялся.       – Я поднял бы сразу обе руки и простоял бы в этом положении, но мне приходится держать тебя.       – Думаешь, сбегу?       – Нет, просто песня короткая. А терять лишние секунды танца как-то не хочется, – плавный поворот, легкое отдаление и снова чуть ближе. Наверное, слишком близко, непростительно, потому что в носоглотку ворвался запах ее духов и растекся по легким густой волной. – Кого выпускаешь? Она весело усмехнулась через нос.       – Дочь. Арсений опешил.       – В смысле?       – В прямом. Вон, брюнетка в изумрудном. Взгляд синих глаз выхватил Настю, двигающуюся в медленном танце с одноклассником, и все мысли тут же вынесло из головы. Будто к виску приставили вентилятор.       – Погоди... Ей сколько?       – Почти семнадцать. А что тебя смущает? Анализ. Анализ. Анализ. Саша, подавляя улыбку, отчетливо представила, как вращаются шестеренки в его голове. Арсений посмотрел ей прямо в глаза. К нему вернулась возможность говорить только через несколько секунд.       – Семнадцать лет назад мы... И Филатова вдруг рассмеялась так громко, что несколько одноклассников Насти заинтересованно покосилось на нее, а она неожиданно спрятала лицо в плече Попова, даже не задумываясь, что слишком прижалась к нему.       – Расслабься, Арсений Сергеевич. Шутка юмора. Она моя племянница и по совместительству крёстная дочка.       – Как дал бы щас... – он мрачно фыркнул. – Ладно, 2:0 в твою пользу.       – Почему 2:0?       – Потому что съемки с тобой были тоже для меня неожиданностью.       – Надеюсь, приятной хотя бы? – как бы не старалась, но не смогла полностью отказаться от лукавых ноток. Это ничего не значило, но что-то сугубо женское подмывало сказать это.       – Как видишь, я по-прежнему рад тебя видеть.       – Ну, все равно ты ошибся. Счет у нас равный. 2:2. Память – злейшее наказание человека за возможность переживать заново все прелести нашего существования. В светлых тонах наших воспоминаний, против доброй воли, иногда всплывают переполненные чернотой моменты, которым лучше бы оставаться навсегда закрытыми и за гранью сознания. Которые так хотелось забыть, стереть, вырвать с мясом из себя и никогда к ним не возвращаться. Наряду с подобными мыслями хотелось бы сказать, что забывчивость иногда является лучшим человеческим даром, позволяющим вообще существовать, жить дальше, без боли за прожитую жизнь. Насколько же интересны процессы, происходящие в мозгу человека: влюбленность, злоба, радость и печаль... Все это храниться до востребования внутри, иногда мертвым грузом, иногда причиняя жуткую боль страданий, пережитых когда-то, это словно некое предостережение для будущей жизни. Иногда это становится лишним, мешающим трезво смотреть на новую жизнь. Боязнь прежних ошибок. Тоже, кстати, иногда глупейшее человеческое наказание. Хотя и правило одних и тех же граблей еще никто не отменял. О, этот сложный, интересный до беспредельности и беспредельно запутанный мир, умеющий иногда становится до жути простым. Конечно, Саша говорила о тех двойных ударах прошлого. Его желание уехать в Питер. Он знал, что она не сможет сорваться за ним, даже если захочет. А потом... А потом все же вырвалась. И там настиг второй. Арсений любил её. Наверное, это было самое сильное чувство, которое он когда-либо испытывал. Он даже не мог до конца поверить, что все это происходит с ним. Около полугода они жили душа в душу, если так можно сказать, ни одной ссоры, ни единого скандала. А потом... потом он снова с головой ушел в тот мир, ради которого он покинул родной город. Тогда он забылся, не думал о том, что же может быть дальше. Жил одним днем, брал от этих суток все. Она терпела. Долго терпела. Попов забыл тогда про то, что ей может быть одиноко или больно. Саша старалась везде – и пробиваться к мечте, и изо всех сил сохранять тепло и уют. Но они жили, даже не замечая, как постепенно отдалялись друг от друга, интересы менялись, круг общения тоже... И вот однажды Арсений гладит свою лучшую рубашку, бреется, чистит туфли, и у самого выхода чувствует на себе взгляд. Оборачивается и видит на себе этот взор, полный слез и ожидания. А Саша то ничего не знает... Для нее нет места в его новой жизни. Ее мир, уже и так яркий, выстроен с расчетом на долгую, счастливую жизнь, жизнь вместе с ним... И он понимает, что без него ни этого мира, ни какой другой жизни нет. Без него ее мир рухнет под тяжестью навалившегося горя, погребая под собой почти детскую душу. Арс останавливается, закрывает дверь обратно, точнее, закрывает не сам, закрывается его сердце, уже изрядно потрепанное данной ситуацией, и обнимает Сашу со всей своей любовью, которую только можно передать в руках. Только бы она прекратила плакать. А ключи далеко он так и не убрал, а всего лишь спрятал в кармане брюк, а все нутро шептало, что выбор все-таки еще не сделан. Через две недели он уже вернулся в пустую квартиру. Она ушла. Навсегда. Конечно, так было проще... Попов смирился, и это чертово смирение подкрадывалось так же незаметно, как кошка тихой поступью входит в комнату. А потом пришло ощущение утраты, и горечи, и досады на себя, и удивление. Арсений не мог понять и представить себе, что происходило с ним, как мог он добровольно расстаться с ней, хоть на один день, как будет жить без уверенности видеть ее изо дня в день рядом с собой… Поступил бы он сейчас так же эгоистично, как много лет назад? Вряд ли. Но кто теперь даст исправить эти ошибки? Музыка сменилась вновь, и их замершая пара теперь сильно контрастировала на фоне отплясывающей и прыгающей молодежи. Саша опустила руки, чувствуя, что ее тоже больше не держат за спину. А вот взгляды держали обоих.       – Ты, вероятно, хочешь меня о чем-то попросить? – вдруг уточнил Арс. Саша засмеялась. А ему ее смех опалил душу. Вспомнился тот, глуповатый, но такой... родной, что ли. И сам сдержанно улыбнулся, потому что вновь слышал именно те нотки. И видел он в данную минуту ту Сашу.       – Как ты догадался?       – Когда нормальные люди хотят о чем-то попросить, они становятся предупредительными. А ты становишься взглядометателем. Не любишь просить, любишь, когда люди сами по глазам догадываются. На припеве песни дурачившаяся молодежь запрыгала, и один из выпускников чуть буквально не снес Филатову, когда крепкая рука Попова быстро оттащила ее в сторону и резко втянула на лестницу.       – Я весь одно большое ухо. Саша потянулась к висевшей через плечо сумочке и вынула из нее свой ежедневник и ручку.       – Мог бы ты оставить автограф одной маленькой девочке? Она... неизлечимо больна, и спасает ее сейчас только ваше с ребятами шоу. От тяжелых болезней, конечно, оно не вылечит, но маленькое чудо подарить сможет. Ты ей очень нравишься, и...       – Я понял, – он посмотрел на нее очень глубоко, а затем старательно и понятно вывел теплые слова на клетчатом листе. – Как ее зовут?       – Вероника. Подписавшись, Попов молча вернул ежедневник в Сашины руки и посмотрел на часы. Пора было продолжать.       – Я побегу дальше...       – Само собой. Спасибо. Она развернулась и первой сделала от него шаг. Сначала неуверенный, а потом – быстрый, торопливый вниз по лестнице. А Арс гипнотизировал взглядом ее спину, спускаясь следом, пока она пробиралась к своему столику, поправляя платье. Включил микрофон.       – Дайте шу-у-ма! – а сам уже не хотел никакого шума. Хотел утонуть в той тишине, которая плескалась в ее серых дождливых глазах. Настя поджидала Сашу около родительского столика, поедая виноградинки.       – Поделись секретом, как пригласить Арса на танец?       – Нужно минимум знать его пятнадцать лет, – спокойно парировала племяннице Филатова, усаживаясь в кресло.       – Вы что, знакомы? – Настя плюхнулась в свободное кресло рядом. – А ты не рассказывала!       – Настюх...       – Ладно-ладно, а что это у тебя такое?.. Саш, с каких это пор ты берешь автографы у комиков?       – Это я не для себя. Девчонка аж засветилась.       – А для кого? Для меня?!       – Не-не-не, ты девочка уже самостоятельная, так что сама иди и бери. А это одному очень хорошему человечку, который очень сильно болеет.       – Настька! – Катя Чехова подлетела к их столику и схватила подружку за руку. – Идем, ты мне нужна в конкурсе! Бегом! Когда время уже перевалило за полночь и программа Попова была окончена, он продолжал выискивать глазами среди огромной толпы Сашу. Обнаружил он ее почти у самого выхода, когда та выходила из уборной. Здесь звуки музыки были приглушены, даже минимальное количество народа отсутствовало. Филатова поправляла выбившиеся пряди около массивного зеркала, когда столкнулась в отражении с парой синих глаз. Медленно повернулась, вопросительно кивая ему.       – В какой больнице лежит эта девочка?       – В онкоцентре на Дурова, – осторожно ответила она, еще не особо понимая, чего он хочет.       – Завтра с утра я возвращаюсь в Питер. Но у меня через неделю будет несколько свободных дней. Я могу прилететь и проведать девочку лично. Саша только успела открыть рот, когда он добавил:       – Надеюсь, ты найдешь время для этого.       – Ты хочешь, чтобы мы пошли вместе?       – Ну да. Я именно так и сказал. Филатова только повела плечами.       – Хорошо. Запиши мой номер, когда будешь в Москве – напиши. Она продиктовала цифры, и Попов, улыбаясь, убрал телефон в карман.       – Позвоню, – и зашагал на выход из ресторана. Уже там он вдруг неожиданно вскинул обе руки, ногой распахивая дверь: – Находясь в здравом уме и твердой памяти, я рад был тебя видеть. Очень, очень, очень!.. Саша сама не заметила, как улыбнулась, но уже после того, как он исчез из поля зрения. А когда почувствовала, что уголки губ давно утянуло вверх, быстро потерла подбородок, прогоняя наваждение. Этого еще не хватало, Филатова.