12

Умение читать людей стоит дорого, и – Джефф знал это не понаслышке – точно не оставляет почивать на лаврах. В основном это ярчайшая паранойя, с утра до ночи кусающая тебя за пятки, но теперь она была оправдана. Парень всего лишь заглянул в зал, пробежался глазами по плотно набитым рядам, чтобы удостовериться в одном: большинство этих людей ждут, что они опозорятся. – Готова? – он лишний раз повернулся к девушке, которая не машинально тёрла лицо ровно на том месте, где размещалась метка, и давшая название всей пьесе, – Убери руку. – Что? – вид у Сьюки был такой, будто она только что вышла из невесомости и сейчас, лупая глазами, не может понять, почему гравитация с ней так жестока. Вздохнув, Джефф взял её за запястье, показывая на согнутые ногти, под которыми уже образовались чёрные полумесяцы: – Краску сотрёшь. – А, ой, да… Прости, ты что-то спрашивал? – У нас там аншлаг, и больше медлить мы не можем, – наверное, надлежало быть с ней поделикатнее, однако же на самом деле юноша просто хотел, чтобы это поскорее закончилось. Провалятся и провалятся, чего уж теперь? По несчастью на каждого, всё равно у них была хорошая репетиция с бабушкой, она-то точно поймёт. А эти… Много ли они смыслят? Большинство увидят только угрюмого парня и девчонку, которая носилась со всеми с листовками, вероятно, даже относительно замысла не будут задумываться. – Что ж, – Сьюки выжала из себя довольно робкую улыбку, – Переломаем ноги? – И шею, – сам Джефф не знал, как правильно, а потому, потянув её за запястье, указал на кисточку занавеса, который в виду отсутствия помощников надлежало раздвигать им обоим, а затем и выходить уже вжившимися в роль. И никак иначе. Утро было отвратительное. Несмотря на то, что Джефф накануне отдраил пол так, что едва не соскрёб тот до самого основания, в комнате всё равно воняло амниотической жидкостью. Провалом. Сьюки ещё так нервничает, лучше бы улыбалась также по-дурацки, когда пришла утром со своими сэндвичами, с этой бравадой в стиле «мы им ещё покажем». Какое счастье, что неподалёку бабушка Мередит, вон она сидит себе в первом ряду, на выделенном месте, лицо непроницаемое, а не как у обычных идиотов, которые не могут сладить со своими эмоциями, ей-то точно будет всё равно, а вот родители, когда узнают, что Джефф провалился по учёбе, да ещё и выступил в спектакле... Юноша вполне мог делать всё на автопилоте, реплики были простыми, мимикрировал, как осьминог, изображал ровно то, что нужно, однако же чувствовал, что в этой роли ему и правда легче дышать. Удивительно, но, быть может, Сьюки была права, когда заявляла, что буквально почуяла, будто Джефф подходит? И сейчас так... Комфортно? Да, действительно. А ещё он вдруг понял, что некоторые зрители, которые маскировали смешки под кашель, действительно присматриваются, как обыкновенно делают близорукие люди: щурятся, будто пытаются за двумя этими непрофессиональными фигурами разглядеть сам замысел, то, что вложила в это Сьюки. Душу. Как бы банально ни звучало, она вложила именно это. Воистину звериная тоска вдруг поднялась из Джеффа, очень вовремя, он знал, во что её переплавить, они как раз стояли спиной друг другу, по щелчку маленького пульта, припрятанного в кармане широких штанов Сьюки, софит направился прямо на них, выбивая из них тени и оставляя совершенно беззащитными перед этим миром, таким нормальным, что аж.... Да что ж это такое? Дабы сосредоточиться, юноша лишний раз поднёс к губам самокрутку, изображая вредную привычку своей героини. – Такие же. Точно такие же, как у меня, только... Самую малость другие, – шёпотом произнесла Сьюки в роли Теда. Удивительно, ему кажется, что она шепчет, а в зале слышно. И ведь получается же. Как и было прописано по сценарию, Джефф в роли Мариссы дёрнул плечом. О да, словно это нисколько его не касается. Равно как и не касалась её жизнь, которая вдруг пересеклась с его жизнью. – Ответь мне что-нибудь, – в интонации Сьюки слышалась просьба, здесь следовала шутка, на миг показавшаяся Джеффу невероятно циничной, хотя и была очень в его стиле: – Если это подкат – раньше я такого не видала. Они синхронно повернулись, даже услышали фырканье из зала, говорившее о том, что юмор понят, и сегодня, в отличие от репетиции, зрители видели пятна. У Теда – два чёрных на виске, тогда как у Марисы – большое, и посередине два светлых участка, совсем как на костяшке домино. Как два трафарета, вырезанные друг из друга, и не поймёшь, равнозначные или же один – только ошмётки другого. Они разошлись, сделали круг по сцене, и Сьюки, в этот момент бывшая Тэдом, пошла к нему на пружинящих ногах, пока Джефф исправно делал вид, что пинает камешки. – Я искал тебя. Всю жизнь. Не знал, что ищу, пока наконец не нашёл. Мы… однажды умерли вместе. Я помню, как нечто белое и пятнистое, – бедное, бедное создание, –выскочило на дорогу. Джефф медленно обернулся, ощущая каждый свой мускул, будто бы выполнял некое диковинное упражнение из духовной практики цигун, но при этом его глаза (он был почти уверен, что Сьюки это заметила) светились пониманием, а не расчётом, а ещё странной, неведомой ему прежде осторожностью: – Я не помню. Всё, что ты говоришь – бред сумасшедшего, но... Почему-то знаю, что ты не лжёшь. И знаешь что? Мне это не нравится. На этот раз в зале уже раздался отчётливый смешок, напряжение сбросилось, но те, кто смотрел внимательно, наверняка почувствовали, что Марисса не шутит. Потому что помнить – значит снова привязаться, вдруг дошло до Джеффа. Он выучил реплики, каждый жест, они отрепетировали всё по нескольку раз, так, как вообще было возможно в этих стеснённых условиях, и при этом он никогда не заглядывал на глубину самой пьесы, а ведь так оно и есть, Марисса до ужаса боится привязаться снова, признать, что они с Тэдом уже встречались, и были больше, чем друзьями, ровно так, как может быть близко одно живое существо другому, и о, до чего же она боится... До чего же боится, но... Почему? Джефф переправлял свою неуёмную энергию, рвущуюся через край, эмоции, захлёстывающие его из самых глубин надпочечников, как мог. По сюжету они как раз то ссорились, то сближались, то расходились, особенно упорствовала Марисса, тогда как Тэд выбрал практику относительного терпения, лишь изредка отвечая на её ядовитые реплики и проявляя самое что ни на есть трепетное внимание. Джефф подумал даже, что персонаж Сьюки славный малый, совсем такой же, как его родной дед, хотя, видит небо, бабушке Мередит было далеко до несколько взрывного характера Мариссы, она всегда оставалась гораздо более хладнокровной. А он сам? Он сам – какой? Бабушка маскировалась, но вырастила его, научила огрызаться, и теперь Джефф... Реальность и выдумка смешались, это оно самое – жить на сцене? Джефф не знал. Пьеса перевалила за середину, и по сценарию Марисса должна была остаться равнодушной к попыткам Теда удержать её, ныне стоявшего с так и не выпитым стаканчиком кофе, который он принёс своей возлюбленной, не желавшей возобновлять отношения даже по воле небес, оставивших на них метки. Здесь нужно уйти медленным шагом, с холодным смешком, Джефф собирался, но... Почему-то не смог. Он обернулся, тупо глядя на бутафорский стаканчик, и тут заметил, что девушка сжимает картон так, что побелели пальцы. Настолько нервничает за постановку? Но почему? Им не заплатят великие гонорары, не объявят величайшими актёрами всех времён, кажется, что на карту поставлено много, но на самом деле это всего лишь любительская пьеса, но тогда почему... И когда они только собирались выходить, до того, как тереть метку, Сьюки бестолково комкала край рубашки. Чего она боится? Не финала, и не освистывания, не того, когда они выйдут на поклон, сколько бы людей ни осталось смотреть их бред сумасшедших, а того, что будет завтра, когда учёба закончится, и оба поймут, что будущего нет. И именно здесь всё пошло не по плану, наверное, в моменте Джеффу было стыдно, всё же это была её пьеса, а он таким образом напросился в соавторы, однако же губы его не послушались, исторгая то, чего по тексту не было: – Ты не должен за меня бояться. Спасибо хоть смог поменять пол в реплике, не то была бы совершеннейшая катастрофа. Он понимал это, понимал всем своим существом, но не мог изловить негодные слова, засунув их обратно в рот и проглотив, те уже родились, и среди зрителей, как назло, повисла практически звенящая тишина. К чести Сьюки, растерялась она всего на секунду, но затем лицо девушки озарила лёгкая улыбка, она отступила от роли Теда всего на мгновение, а после упрямо тряхнула собранными под кепку волосами, словно норовистая лошадка, и шагнула поближе, едва ли не размахивая этим самым пресловутым стаканчиком: – А что, если я хочу бояться? Начинаю думать, что это единственное, что я умею по-настоящему. – И всё же, – он шагнул к ней навстречу, и принимая кофе, обхватил её пальцы, и тут раздались аплодисменты. Рано, конечно, ещё не финал, и неужели же настолько удалось, Джеффу показалось, что это поразительно личное, у самого лапищи ледяные, впрочем, у Сьюки примерно такие же, так что, пожалуй, ей не то чтобы холодно, а там, снаружи, где-то там, в другой реальности, кто-то всхлипывает, что ли? С ума сошли, такая теперь прореха в повествовании, инородный элемент, а они сопли разводят. Куда зрители вообще смотрят? Больше импровизаций не было, однако же Сьюки выглядела гораздо более успокоенной, как и сам Джефф. Что-то в нём всколыхнулось, словно в неисправном механизме, а затем, похоже, вилки встали в необходимые штекеры, и тот моток нервов, что составлял проводку его существа, наконец-то был сложен как надо. Единственное, что ладони вспотели, но парень умудрился незаметно перехватить шаблон собственной метки, едва не выскользнувшей прочь, тогда как Сьюки, подойдя к краю сцены, взяла свой. Финал был похож на танец, только неуклюжий, как у молодых журавлей, которые только-только учатся смотреть друг на друга иначе: сблизились лишь на секунду, словно солнечное затмение, закрыли друг друга сплошным чёрным овалом, после чего свет наконец погас. Вот так, никаких жили долго и счастливо, вполне возможно, что по замыслу автора они разбегались в разные стороны, чтобы умереть на противоположных концах Земли, именно этим Джеффу понравилась пьеса, именно благодаря этому – во всяком случае, он так убеждал самого себя – зал разразился воистину бешеными аплодисментами. Пришлось помогать отставлять трафареты, ведь руки девушки тряслись, а ещё надлежало выйти на поклон. Боясь, что она, того и глядишь, шагнёт и рухнет прямо в оркестровую яму, вежливо пустовавшую во время их перформанса, Джефф взял Сьюки за руку, делая ровно один шаг вперёд, кланяясь со всей решимостью экстраверта, коим он никогда не был. Сьюки же в этот раз качнула головой практически по-интровертски, неловко, как та самая птичка-гироскоп, которая пьёт, пьёт и всё никак не может напиться. И в этот самый момент Джефф позволил себе не контролировать лицо, улыбнулся, не сосредотачиваясь ни на каком отдельном человеке, снял маску всего на пару мгновений, и ощутил, как хорошо дышать. Неужели Сьюки чувствует то же самое постоянно? Как только у неё голова кругом не идёт и не останавливается дыхание – непонятно. Чувство было настолько пьянящее, что, когда занавес опустился, а Сьюки подбежала к нему, обняв и уткнувшись носом в шею, Джефф не сразу сообразил, что она что-то бормочет. Причём настойчиво, не банальность вроде «мы справились», а что-то... – Что ты сказала? – они словно поменялись ролями, но юноша позволил себе запутаться окончательно, ведь Тед и Марисса стали их частями, а они воистину таинственным образом переняли по частичке друг друга – и всё это за самый обычный спектакль, без претензии на величие. – Я говорю, – она отстранилась, похлопывая его по лопатке, – Что пойду к ректору. Пусть эксперимент не удался, но ведь тушки можно вскрыть, посмотреть, что получилось, мало ли что выкинула техника, техника может ломаться, а вот замысел – нет. – Ты их разве не утилизировала, как я просил? – В портативный холодильник запихала, но не суть. Если он откажется смотреть или попрёт меня вон, я такой вопль подниму, что все, кому не лень, сбегутся посмотреть, чего я опять выдумала, и всё будет нормально, я обещаю! – Сьюки, – не помня себя, Джефф взял девушку за лицо, чтобы зафиксировать взгляд её глаз, горящих боевым огнём, – Это провал. Я это признал, признай и ты. Сегодня мы блистали, и я очень рад, что всё получилось в лучшем виде, но по части учёбы – это конец. Она закусила губу и нахмурилась. Совсем как маленькая, пронеслось в голове у Джеффа, будто бы он только что не разрешил ей взять лишнюю конфету из вазочки, то самое упрямство, которое ещё может получить, чего хочет, исторгнув из себя визг наимерзейшей мощи, но, благо, в этот раз девушка кричать не собиралась, однако же, выпустив на волю покрасневшую губу, выдала: – Но я всё равно пойду. Вот так вот. Ровно так, как было с ним. Всё равно сделает по-своему, хоть трава ни расти, хоть пропади всё пропадом, от хороших университетских мест до будущего трудоустройства. Даже если завтра грянет Апокалипсис, Джефф был уверен, что Сьюки тоже скажет что-то вроде «я всё равно…», дальше вставьте нужное, и пойдёт под этим девизом пробивать головой бетонную стену – и ведь пробьёт, чего бы ей этого ни стоило. И он усмехнулся. Ни для роли, ни чтобы ужиться в мире людей, в конце концов, здесь, за занавесом, никого не было, и никто не бежал с поздравлениями и букетами цветов, и они могли увидеть друг друга настоящими – по крайней мере сам Джефф, Сьюки себе никогда не изменяла. – Ты знаешь, что ты невыносима? Она пожала плечами с ложной скромностью: – Знаю. Поэтому мы сработались. А затем просто обняла его. Джефф не сопротивлялся. Привязался? Та самая приязнь, помноженная на физиологию? Попробовал сам, осторожно обхватил её лопатки, а затем крайне аккуратно уложил голову на чужое плечо, и, сделав долгий выдох, позволил себе прикрыть глаза. И нисколько не страшно. И, похоже, всё это время он любил обниматься, просто было недостаточно репетиций и тех, с кем можно было это делать. – Ты не допускаешь такой возможности, но всё ещё может пойти не по плану, – наконец пробормотал Джефф, отстраняясь. – Может, конечно, да и кто нам с тобой давал гарантии? – если бы было можно, Сьюки обняла его снова, он чувствовал это по некоторым признакам, по мельчайшим телодвижениям, но всё же решил, что хорошего понемножку. – Я про то, что мы будем делать, если ничего не выгорит. – Даже не знаю, – она почесала подбородок, – Больше пьес у меня нет, я работаю над небольшим рассказом. Рабочее название – «Синтетический дятел». Рассказать, о чём? – Предпочту прочесть, а дальше скажу тебе своё мнение, – он уже двинулся к выходу, галантно подавая ей руку, дабы случайно не споткнулась, – Я вот что подумал... Быть может, кто-нибудь возьмёт под крыло двух бездарей, если они, скажем, пообещают сделать... Что ты там придумывала? Живую четвероногую помойку? Она не выдержала и рассмеялась, легко и непринуждённо, так, как сам Джефф никогда не умел, но, однако же, именно теперь он понял, что ничто не мешает научиться, рано или поздно, вне зависимости от того, удастся ли их крестовый поход к ректору или нет, вне зависимости от того, напишет ли Сьюки ещё одну пьесу, или этот период жизни будет пройден. Главным было то, что он всё ещё мог учиться. И очень даже может быть, что вместе с ней. Плечом к плечу, день за днём.