Глава 1: Ростки всходят

Воспоминания — это то, чем мы дышим, что формирует нас и питает порой горькой правдой. Они бывают разными, но есть одно, что объединяет меня и сотни тысяч элдийцев внутри Стен. Тот день, когда титаны вырвали гигантский клок земли из-под ног человечества. Бой, начавшийся без предупреждения, был нами проигран — ценой сотен тысяч, а может, и миллионов жизней. Последствия того поражения мы ощущаем до сих пор. Достаточно пройти по улицам родного Троста и увидеть стайки беженцев, жмущихся друг к другу в тщетных попытках согреться. Они протягивают руки с потрескавшимися ладонями, вымаливая у прохожих хотя бы медную крону на хлеб — о крыше над головой и говорить не приходится. Таких людей я видел несчётное количество раз. Они были повсюду: на центральной площади, в грязных переулках, у самых ворот, безмолвно взывая к каменным гигантам лишь об одном — чтобы тот кошмарный день остался лишь страшным воспоминанием. Тогда, в силу возраста, я не до конца понимал масштаб катастрофы, но знал одно: видеть это мне не полагалось. Каждый раз, когда мы с матерью шли на рынок за провизией, она ладонью закрывала мне глаза, лишь бы я не заметил отчаянных взглядов и протянутых рук. Моя семья была обеспеченной. Заслуга ли это деда с его процветающей лавкой, или отца, носившего звание капрала Гарнизона и подрабатывавшего гражданским хирургом в свободное от службы время — не важно. Фамилию Мавриель знали многие в Тросте, и на меня, уже по праву рождения, ложилась ноша. Ноша военной службы, которую отец, кажется, был готов вписать в свидетельство о моём рождении ещё до того, как чернила на нём высохли. Мать, возможно, и не разделяла взглядов отца, но открыто противоречить ему не смела — знала, что последует гневная вспышка, а её протесты всё равно разобьются о его железную волю. Я же был покорным. Молчал и принимал всё, что он в меня вкладывал. Я знал иерархию всех армейских чинов к шести годам, а грозную фамилию Дариуса Закклая выговаривал без запинки к семи. Помимо обычной школы, дома меня ждала муштра: бесконечное повторение воинского устава и статей о долге перед Стенами. Матиас, мой отец, часто водил меня на прогулки, где, тыча пальцем в прохожих, читал свои суровые лекции. — Вильям! Видишь этих людей? — гремел его грубый, привыкший командовать голос, от которого я внутренне съёживался. — Вижу, — я послушно поворачивался, следя за его жестом, указывавшим на самых разных людей — от усталых разнорабочих до бряцающих снаряжением солдат. — Благодаря им ты ешь досыта, спишь в тепле и имеешь возможность учиться. — Он говорил это не как отец, а как командир на построении, выбивая каждую фразу, словно гвоздь. — Ты перед ними в неоплатном долгу. Понимаешь? — Понимаю, отец. Так меня готовили к службе все шестнадцать лет моей жизни. В тот шестнадцатый для меня год осени, когда я вернулся домой после встречи с друзьями, отец со стуком положил на стол свёрнутый в трубку документ. Я взял его неуверенными пальцами и, слегка запинаясь, начал читать: — «Сего дня, указом Короны, объявляю: Вильям Мавриель зачислен для прохождения обучения в ряды Кадетского корпуса. Сбор кадетов от Троста назначен на третье сентября у здания штаба Управления Военной Полиции»… Внизу красовалась размашистая, официальная подпись. Я смотрел на неё не как на приговор, а как на долгожданный билет в иную жизнь. Теперь я готов. Готов отдать свой долг. — Третье сентября? Но это же так скоро! Я даже не собрала ему вещи! — засуетилась у печи мать, смахивая с глаз предательскую влагу. Она отвернулась, вытерла ладони об фартук и, обняв, прижала мою щеку к своей — крепко, почти отчаянно. — Уймись, женщина. Он теперь кадет — сам совладает со своим скарбом, — сухо отрезал отец. Ни тени гордости в его голосе я не услышал. И не ожидал. Я знал, что поступил лишь с третьей попытки, провалив предыдущие экзамены. Это был не триумф, а отложенный приговор, наконец-то приведённый в исполнение.

***

Три года службы промчались как один миг. Теперь я — молодой, уверенный в себе боец, который не смог попасть в десятку лучших. Потому отец с матерью на выпускной и не приехали… Вернее, отказался приезжать отец, а мать, как всегда, не посмела ослушаться. Сидел на сцене, где еще недавно гремели голоса командиров корпусов, и разглядывал погоны со званием рядового. В глазах — не показная, а сдержанная, выстраданная гордость. Я не вылетел. Я дошел до конца. И я обязательно оправдаю ожидания того, кого в мыслях, со смесью страха и долга, все еще называл отцом. Утро бывшего кадета начиналось по-новому. Все улыбаются, жмут друг другу руки, прощаются — ведь с большинством пути разойдутся навсегда. Наш выпуск был небольшим, от силы человек двадцать. Причина — в новой системе обучения. Кадетский корпус больше не набирает целые толпы, чтобы потом муштровать их вместе. Теперь подготовка индивидуальна и заточена под конкретный род войск. И вот мы, первые плоды этой системы, стоим в канцелярии, где заполняют наши личные дела. Сухие официальные бумаги, которые вскоре станут пропуском во взрослую, солдатскую жизнь. Я замер в коридоре, примерно в середине очереди. Ко мне, как к оси, притянулись мои товарищи из прежней, мирной жизни. Два брата-Альбиноса, неразлучные Кавинский и Финн Глирманы. Знакомы мы без малого десять лет, прошли вместе кучу приключений, а затем и военную службу. Когда парни узнали, что я снова иду на экзамен, они в шутку, на спор решили податься со мной. Договорились: если меня не примут — они тоже откажутся от мест, чтобы попытаться в следующем году. Кавинский был парнишкой худощавым, почти тростинкой. Глядя на него впервые, Кис Шадис фыркнул и без тени сомнения заявил, что в Гарнизоне тому самое место — за Стеной такого «съедят, не поперхнувшись». Финн же представлял собой метр пятьдесят сгущенной ярости. С громоздким устройством пространственного маневрирования за спиной он выглядел нелепо, но его командный визг на тренировках заставлял бойцов инстинктивно вжимать головы в плечи, путая его со рёвом самого Шадиса. — Ну что, придумал, чем займешься в свой первый увольнительный? — спросил улыбчивый, как всегда, Кавинский. Его оптимизм был поразителен, особенно на фоне еще свежей памяти о Тросте. — Не знаю. Возможно, впервые за три года как следует высплюсь, — сухо отрезал Финн, скрестив руки на груди. Его взгляд на жизнь всегда был твёрже и циничнее. — А ты как, Вилли? — Кавинский забросил руку мне на плечо, дружески потянув на себя. Я усмехнулся в ответ. — Да ничего, наверное. Дома меня не ждут. У отца — горы работы по восстановлению Троста, мать забрили на обязательные общественные работы. — Взгляд мой упёрся в потолок, пока я мысленно перебирал скудные варианты. — Следующий! — прорычал из-за двери чей-то голос. Кивнув друзьям, я шагнул внутрь. За столом сидел местный канцелярит, сержант Эглер. Сбоку, у громоздких ящиков с обмундированием, стоял вечно недовольный инструктор Клорк, который, как выяснилось, и выдавал новые мундиры с корпусными нашивками. — Мавриэль, здравия желаю. — Здравия желаю, сержант Эглер, инструктор Клорк! — Я чётко расставил ноги, ударил кулаком в грудь, замер по стойке «смирно». — Вольно, — скомандовал Эглер. — Значит, в Гарнизон? И почему это меня совсем не удивляет? — Да потому что ты и его папашу на своем веку повидал, — с едкой усмешкой вставил Клорк. Эглер махнул рукой. — Да не только. Это уж какой по счету кадет, что идет в Гарнизон… Силвер, Грант, Нортвест, Фон Тео… И это только из тех, кто уже форму получил. — А что в том плохого? — оживился Клорк. — Гарнизон всегда набирал кучи людей. Направишь их в спецотряд под Карнесс — и здравствуй, новая укрепленная линия! — Разрешите обратиться! — рванулся я с вопросом, не сдержавшись. — А что… что случилось с гарнизоном в Карнессе? — Как что? — фыркнул Клорк. — После прорыва в Тросте по всем приграничным районам прокатилась волна дезертирства. Карнесс не стал исключением. Теперь Укрепрайон «Карнесс» — почти что призрак. Только разведкорпус шныряет там иногда в дальние дозоры. Покопавшись в ящике, он достал мой мундир. Вышитые на рукаве две розы на фоне стены вспыхнули в луче света. Что бы ни случилось, я не сбегу, — пронеслось у меня в голове. — Ладно, хватит пугать новобранцев, — осадил его Эглер. — Так, Мавриэль, слушай в оба: как только все получат нашивки, вас будут ждать у главных ворот. Повозки будут с чёткими указателями по корпусам. Донеси это остальным. Он поднялся и по-отечески хлопнул меня по плечу. «Вот оно. Начало», — подумал я. Накидывая жакет на плечи, я плотнее прижимал к груди папку с личным делом. Для меня всё только начиналось.