Часть 1. Пролог

Гермиона оседает на колени на куче пепла. Пальцы у нее онемели, солнце исчезло несколько часов назад. Запах дыма, горящей плоти и волос душит, накрывая лицо словно простыня. Ветер треплет ее залитую кровью гриву, а черная сажа остывает под коленями. Она не произнесла ни слова за два дня, и просто чтобы нарушить это молчание, Гермиона говорит: — Если мои расчеты верны, когда этот малыш разгонится до восьмидесяти восьми миль в час, то придется повидать кое-какое реальное дерьмо. — Голос ее надламывется, пока она снова и снова прокручивает кольца своего Маховика Времени. Гермиона знает наизусть каждую реплику из фильма «Назад в будущее», потому что это был любимый фильм Драко — по крайней мере любимый среди тех VHS-кассет, которые она таскала в своей сумке. До нее он и вовсе не знал, что такое кино. Думать о нем больно. Во рту так сухо, а она жалеет, что вообще что-то сказала. Золотые кольца трепещут на ее указательном пальце, когда она останавливает их, и медленно поднимает Маховик Времени, чтобы рассмотреть. Вокруг тихо. Все будто застыло. Звездный свет серебрит высокую траву и деревья кизила. В другое время Гермиона, возможно, сочла бы это место умиротворенным. Секунды тянутся слишком долго. Гермиона проторчала все это время, отсчитывая гребаные 17532 часа на проклятом Маховике, и если он просто не сработает — она подожжет себя к чертям. Ее грудную клетку будто разрывает, когда кольца останавливают свое движение. У нее перехватывает дыхание. Барабанная дробь заполняет уши, головокружительная и быстрая. Она умрет. Воздух сгущается, и у Гермионы сжимается желудок. Она запрокидывает голову, а над ней нависает луна, словно грозящееся упасть карающее лезвие. Щелчок, как от резинки, и ее сердце замирает. Лес перевернулся. Внутренности сводило, в ее тело врезалась какая-то невидимая сила. Гермиона застонала. Острые лезвия травинок проехались по лицу, боль потянулась по переносице, как неудавшийся чих. Кости протестующе заскрипели, мышцы взвыли, когда она перевернулась на спину. Убывающая луна была точно такой же, как и несколько секунд назад, но расположение звезд изменилось. Гермиона выдохнула, и глаза ее расширились. Из ее потрескавшихся губ вырвался пар. Ей было холодно. В земле под ней был лед, тонкий слой снега. Зима… А битва за Хогвартс, куда она хотела попасть, приходилась на май. Тогда Гермиона поняла, что что-то пошло не так. Насколько — еще предстояло выяснить. — Блядь, — вторая реплика, произнесенная за два последних дня. Гермиона поднялась на ноги, поежилась и обхватила себя руками за живот, изучая деревья вокруг. Она переместилась сюда из леса, что растянулся вдоль озера в Хогсмиде. Деревья были мертвыми, без листвы, но почему-то лес казался гуще, чем прежде. Теперь он был не пуст. Гермиона отвела взгляд от дома, нависающего за ее спиной, того самого, что в ее времени превратился в дымящуюся груду. Перемещаться в Хогвартс двухтысячного года означало верную смерть, и Гермиона решила, что переместиться в Хогсмид — лучший вариант. Ноги были свинцовыми, пока она босиком брела к кромке леса. Какая это зима? До битвы или после? До или после — не так уж важно. Пока он жив, Гермиона найдет способ. Она сжала в руке свою бисерную сумочку, уменьшенную до размеров кулона, лежавшего на пульсирующей болью груди. У нее было все, что нужно для убийства. Придется действовать скрытно, потому что Гермиона не могла столкнуться со своей младшей версией, не рискуя при этом лишиться рассудка. Теперь волнение о таких вещах казалось глупостью, учитывая, сколько касающихся времени и здравого смысла правил она уже нарушила. Но все равно она постарается избегать себя. Отдающие хрустом снега шаги прекратились. Гермиона моргнула. Зачарованные рождественские огни и смех, запах какао и хвои, люди, сбившиеся в группы в устаревших мантиях. Здесь не было разрухи. Хогсмид был живым и бурлил радостью. Вид счастливых лиц резал по глазам. Когда это? Гермиона рассеянно шагнула вперед, выходя из леса. — Мерлин! — выругался женский голос. В поле зрения появилось встревоженное лицо женщины, прорезая сюрреалистичный туман. Почему та смотрела на нее так? А… Гермиона опустила взгляд и поняла, что на ней была старая пижама, порванная и обугленная до неузнаваемости. Кровь высохла и застыла на коже, склеивая длинные локоны. Щеки закололо, когда она сжала ладони вместе и заставила себя посмотреть вверх. Быстро осмотрев ошарашенную женщину — темные волосы, добрые глаза, синяя шаль, прорезавшие лоб морщины, — Гермиона прочистила горло и выдавила кривую улыбку. — Я в порядке, — заверила она, и голос звучал чужим даже для нее самой. — Вы не знаете, какое сегодня число? Пальто женщины было поношенным и серым, жестким от крахмала, швы загибались, а декором служили сколотые бронзовые пуговицы. Гермиона сморщила нос, всхлипнув от холода. Женщина растерялась. — О, д-да, сегодня двадцатое декабря. Вы уверены, что вам не нужна помощь? Я… — Полную дату, пожалуйста. Пауза. — Двадцатое декабря сорок четвертого года. Женщина еще что-то говорила про целителя и травму головы, но Гермиона не слышала ничего из-за звона в ушах. 1944 год. Даже воздух, казалось, лег на ее плечи невыносимым грузом. 1944 год. Она беззвучно рассмеялась, уставившись на свои грязные ноги на снегу. «Время живое, как ты и я, Гермиона. Говорю тебе, у него есть собственный разум». Гермиона никогда не соглашалась с Тео в этом, хотя время было его специализацией. Время было наукой, измеримым, человеческим конструктом, основанным на вращении земли. Оно не было сознательным существом. Она осознала, пошатываясь под слабым ветром, когда намазанные кремом руки схватили ее за плечи, что, возможно, ошибалась. Время было магией. И настоящей мразотой. В 1944 году ему должно было быть около семнадцати или восемнадцати. Просто чертов подросток. Хотело ли Время отобрать его юность так же, как он отнял ее? Его день рождения был в декабре, совсем скоро, если она помнила правильно. Гермиона раздумывала, не подарить ли ему подарок. Он был неравнодушен к дневникам, вроде как. Может, блокнот из змеиной кожи? Нет, это было бы оскорбительно. Нож к горлу? Если бы она убила его сейчас — боже — сколько бы она изменила? Слишком много. Чересчур много. Голова закружилась. Гермиону вырвало на уродливое пальто женщины. Потом она с глухим стуком рухнула на землю. Черное небо над нею прожигало глаза, заставляя их закрыться. В редкие мгновения сознания Гермиона гадала, проснется ли на диване в убежище — с ногами у Тео на коленях, с Луной, что готовила банановые оладьи на мини-кухне, с Драко, отпускающим колкость про ее волосы — совсем как Марти в конце «Назад в будущее». Гермиона понимала, что ей так не повезет. И была права.