Часть 2. Беглянка во времени

Гермиона пришла в сознание, и желание закричать сдавило пересохшее горло. Она разлепила глаза и увидела знакомое белое белье, почувствовала запах стерильности и зелий. Больничное крыло Хогвартса — она определила это сразу, потому что они с… провели там слишком много времени в юности. Желание кричать было вызвано не болью, которая осела по всему телу глухой пульсацией, а тем, что ее окровавленный Маховик Времени исчез. Она его не прятала, даже не успела осознать, что он все еще был на ней, прежде чем она вывалилась наружу и потеряла сознание. Никогда в жизни Гермиона не чувствовала себя такой тупорылой. Его заметили на ней? Что делают с преступниками, которые почти что развязали временную войну? Это было тяжкое преступление, в этом она не сомневалась. У Гермионы не было иллюзий насчет того, что она сможет вернуться обратно в свою выжженную, превращенную в пустыню Англию — она знала это еще до прыжка. Скорее всего, это был билет в один конец. Но она не хотела потерять Маховик совсем — скорее уничтожить или спрятать. Все было очень плохо. — Вы очнулись! — к ее кровати бросилась женщина, по всей видимости медсестра, которую Гермиона не знала. Целительница не колебалась, сразу проведя теплыми, мягкими руками по ее лбу. Она смотрела на нее сверху вниз, тревога сминала тонкие, седые брови. — Вы замерзли, дорогая, хотите чаю? Или я могу наложить согревающее заклинание, если предпочтете? Гермионе понадобилось несколько секунд, чтобы ответить, зубы ныли. Она прогнала белые точки из зрения. — Чай звучит чудесно, — сказала она. — Спасибо. Старушка просияла и заправила локон за ухо Гермионы. Та внутренне собралась, отказываясь вздрагивать от прикосновения. Поднос с чаем появился рядом с кроватью раньше, чем она заметила, как целительница отошла. Гермиона все еще была дезориентирована. И, Иисус Рузвельт Христос, на дворе был 1944 год. Она не могла уложить это в голове, поэтому вместо этого обхватила ладонями теплую чашку. — Ни о чем не беспокойтесь, — медсестра предложила мед, и Гермиона с благодарностью взяла его. Она поймала себя на том, что размешивает ложкой мед в темной чашке. Гермиона поняла, что двигалась машинально, будто разум и тело были разделены слоями липкой прокладки. — Снаружи есть люди, которые хотят с вами поговорить. Я сказала им, что пускай хотят сколько угодно, но не с моей пациенткой, пока та не будет готова. — Гермиона сделала глоток и едва не простонала от вкуса. Она не пила нормальный, неразбавленный чай уже целую вечность. — Я мадам Алтея Белл. — Голос мадам Белл был мягким и убаюкивающим, когда она спросила: — Вы не хотите сказать мне свое имя, дорогая? Гермиона и сама хотела знать ответ на этот вопрос. Что будет, если она назовет свое настоящее имя? Здесь ее все равно никто не сможет «найти» — за десятки лет до ее рождения. Имя здесь не значило ничего. — Гермиона, — сказала она после короткого колебания. И снова отпила чая, пока добрые глаза мадам Белл медленно скользили по ее лицу. Фамилию она не сказала сразу, потому что сейчас, как и тогда, это было не время для магглорожденных. Гриндевальд был местным Темным лордом. — Грейнджер. Гермиона Грейнджер, — добавила она наконец. Лучше всего было врать только тогда, когда это необходимо. Маленькие, важные кусочки правды составляли ложь — а Гермиона знала, что лгать ей теперь придется часто, и куда более убедительно. — О! А вы не родственница Гектора Дагворт-Грейнджера? — спросила мадам Белл. В ее тоне не было ни подозрения, ни предвзятости, лишь любопытство. — Думаю, да, но я никогда не была близка с семьей, — солгала Гермиона. Раньше она твердо утверждала, что не состоит ни в каком родстве ни с какими зельеварами из Дагворт-Грейнджеров. Гермиона гордилась тем, откуда она родом, и своими совершенно маггловскими родителями. Но в 1944 году эта детская гордость была никому не нужна. Чем чище люди считали ее кровь, тем лучше. Где был ее Маховик времени и кем были те ждущие ее люди? Именно эти вопросы давили на сознание сильнее всего, пока она вливала каплю сливок в чашку. Грязная кровь была далеко не самой главной ее проблемой — впервые в жизни. Это были авроры? Они забрали ее Маховик и теперь, по сути, готовы были предъявить его как улику? Ее отправят в Азкабан или убьют на месте за совершенно конфиденциальные сведения, которыми она обладала? Когда-то Гермиона не стала бы делать таких циничных выводов. Она, вероятно, хвасталась бы тем, что только что совершила невозможное. Но теперь знала, насколько коррумпированными могут быть люди у власти. Возможно, она и не сделала невозможного. Возможно, до нее уже были путешественники во времени. Это не казалось чем-то прямо невозможным, ведь она сама отбросилась на десятилетия назад и выглядела достаточно целой при этом. Может, те, кто был до нее, лежали теперь в неглубоких могилах где-то между эпохами. И их убрали за то, что те существовали не в том месте и не в то время, или за тот хаос, который они могли принести. Это была лишь мимолетная теория и одновременно худший сценарий. Гермионе очень не хватало оптимизма Луны именно сейчас, и она жалела, что до ее рождения еще так далеко. — Бедная девочка. — В глазах мадам Белл было столько сочувствия и заботы, что это почти пугало. — Полагаю, тебе пришлось пережить настоящее испытание. Я привела тебя в порядок и залечила новые и старые раны настолько, насколько смогла. Надеюсь, ты не сердишься, что я избавилась от твоей одежды. — Одежда была слишком щедрым словом для того, что было на ней раньше — одни лишь обгорелые клетчатые лоскуты. Теперь на Гермионе было колючее белое платье. Ее рука взметнулась к груди, и она с облегчением выдохнула, нащупав маленькую бисерную сумочку, все еще надежно завязанную у нее на шее. Она крепко сжала ее. Гермиона посмотрела на мадам Белл снизу вверх, и на этот раз ей не пришлось притворяться благодарной. — Мадам Белл, я не могу выразить, как сильно ценю вашу помощь. Я уже очень давно не встречала никого настолько доброго. — Эти слова дались ей неожиданно трудно. Мадам Белл покраснела и прижала ладонь к груди. — О, Гермиона, для меня это радость. Большинство моих пациентов — мальчики со Слизерина, а они не всегда самые приятные люди. Совсем не такие, как ты, милая девочка. Теперь покраснела уже Гермиона. На самом деле мадам Белл была прелестной женщиной, и Гермионе было ужасно стыдно, что ей придется ее обманывать. Но пришло время играть на Оскар. — Слизерин? — небрежно переспросила Гермиона. — Ах да, я забыла, что ты не студентка, — махнула рукой мадам Белл, растворяя в воздухе поднос с чаем. — Мы позже познакомим тебя с факультетами, но мне кажется, ты была бы на Хаффлпаффе. Я сама оттуда. — Гермиона ничуть не удивилась. Она прикусила щеку при мысли о себе, укутанной в желтое и спрятанной на кухнях. — Впрочем, все это сейчас не так важно. Нам нужно заняться тобой, и начать с того, что с тобой произошло. Что привело тебя в Хогсмид, всю в крови, и с твоим… впечатляющим количеством… шрамов? Она сглотнула. Гермиона всегда была основательной. И, конечно же, она никогда не путешествовала без хотя бы смутной предыстории на случай, если понадобится. В ее времени она была Нежелательной Персоной номер три, так что незнающих ее людей было мало. Но, отправляясь назад во времени, осторожности мало проявить нельзя. Для начала ей нужно было объяснение тому, почему она выглядела как истощенная викторианская сирота, которую четвертовали. Это потребовало бы немного импровизации. — Меня похитили, — сказала Гермиона. Ладно, это было довольно драматичное начало, но оно объясняло, почему она вся в крови (не своей) и почему ее тело испещрено ранами. И это объясняло, как она могла не знать дату — нельзя было следить за временем, будучи при этом в плену. — Незнакомый волшебник забрал меня для какой-то магии крови, кажется. Меня держали в подвале. Он иногда приходил и испытывал на мне странные заклинания. — Это объясняло темную магию, цеплявшуюся за ее волшебное ядро. — В моей комнате всегда было темно. — Она попыталась проглотить ком в горле. — Эм, думаю, сейчас у меня шок, и я не знаю, смогу ли сказать что-то полезное. Я… — Гермиона начала ковырять ногти, настоящая паника пробежала по телу. — Я… убила его. Того волшебника, что держал меня в плену. У меня не было выбора, он оставил, э-э… — Она не могла придумать, но, к счастью, не пришлось, потому что мадам Белл схватила ее за руку. — Мне так жаль, Гермиона. Ох, я даже представить такого не могу. — Мадам Белл покачала головой, сжимая пальцы Гермионы. — Если ты не можешь говорить об этом прямо сейчас, никто не будет тебя винить, дорогая. Ты в безопасности здесь, в Хогвартсе, я тебе это обещаю. Гермиона не была в этом уверена, но все равно слабо улыбнулась. Мадам Белл ответила тем же и отпустила ее руку, легко похлопав напоследок. — Простите. — Она глубоко вдохнула и продолжила: — Все словно в тумане. В какой-то момент этот волшебник принес мне стакан воды, и я разбила его, и… ударила его одним из осколков. Палочка была в его пальто. Я помню, как аппарировала, а потом следующее, что помню — я говорила с женщиной. Она сказала мне дату и, о Мерлин, меня вырвало прямо на ее пальто. А потом, ну, я очнулась уже здесь. Оправдание с поножовщиной исключало возможность отследить это через Приори Инкантатем и объясняло кровь. Хотя Гермиона не была уверена, существовали ли в сороковые уже способы отслеживать использование Непростительных. Она быстро решила остановиться на этой лжи, потому что та была шаткой и позволяла без труда играть роль ничего не понимающей жертвы. Вряд ли ее могли уличить во лжи, когда она прямо говорила, что находится в состоянии шока и сильно дезориентирована. Это было достаточно расплывчато и достаточно ужасно, чтобы никто из порядочных людей не стал заставлять ее заново через это проходить. И при этом в этой лжи тревожно звенели ноты правды, но Гермиона их проигнорировала. Если бы за дверью больничного крыла уже стояли авроры, готовые закричать: «Беглянка во времени, обвиняем!» — она чувствовала бы себя последней дурой со всеми этими россказнями. К счастью, мадам Белл, похоже, поверила. Ее морщинистое лицо сморщилось еще сильнее. — Я передумала, думаю, ты все-таки можешь быть гриффиндоркой. Они известны своей храбростью. Гермионе стало совсем тошно от того, что она лгала этой женщине. — А теперь тебе нужно отдыхать. Я попрошу принести тебе что-нибудь поесть, а сама пойду сообщу директору о случившемся. Если мадам Белл уверяла, что никто не станет заставлять Гермиону пересказывать эту историю, детали со временем будут значить все меньше. Ложные обстоятельства ее появления постепенно растворятся в небытии. Все это станет информацией со вторых рук. — Я не знаю, что бы делала без вас, мадам Белл. Вы святая, — прошептала Гермиона. — Спасибо вам, правда. Женщина лишь покачала головой и одарила Гермиону улыбкой такой сладкой, что ее родители наверняка проверили бы ее на кариес. Затем мадам Белл поспешно ушла, разглаживая форму, и исчезла за занавесками. Гермиона осела обратно на подушку, глядя в потолок. Она была в 1944 году. Вторая мировая подходила к концу, Гриндевальд был на свободе, лорд Волдеморт был подростком и ползал по этому самому замку. Столько всего она могла изменить — и так мало на самом деле могла сделать. Гермиона была полностью потеряна. Она чувствовала себя бесконечно маленькой, словно против нее была вся вселенная… что, фактически, в каком-то смысле было правдой. Она приняла, что, скорее всего, погибнет, пытаясь убить Волдеморта, но почему-то это ощущалось еще хуже. Она была потеряна. Грязнокровка. Беглянка. Проще говоря, Гермиона была по уши в дерьме.