Часть 17. Карма

ДО

Гермиона сжимала в руке перо. Был вечер, хотя в гостиной Слизерина, где она сидела, этого было почти не понять — из-за отсутствия окон. Пары на сегодня закончились, ужин давно прошел. Ее соседки по комнате были в гостиной, что давало ей редкую возможность побыть одной. Желтый свет лампы выхватывал каждую неровность пергамента на одолженном столе.

«Дорогой Волдеморт», — написала она в верхней части страницы.

"Я не убью тебя. По крайней мере, в ближайшие несколько лет. Я думала об этом долго и упорно и решила, что слишком устала. Я сдам Ж.А.Б.А, потом покину Хогвартс. Когда уйду, я найду место, где буду жить, и заполню его цветами, где буду вязать крючком всю свою одежду. Я буду есть вафли на завтрак каждый день и читать плохие любовные романы — те, что продаются в продуктовых магазинах. Я найду бездомного кота, или даже собаку на этот раз, и назову его Кит. Я никогда больше не буду писать.

Если бы я была Гарри, я бы попыталась убить тебя тогда в лазарете. Но я не Гарри. Героизм мне не идет, как бы я ни втискивала себя в эту форму, срезая тонкие полоски кожи с костей. Когда-то я была гриффиндоркой, но, думаю, я никогда не смогла бы владеть мечом. Слизерин теперь мой дом, и эгоизм просочился сквозь мои поры, как солнечный свет во время каникул. Я хочу покоя. Я не хочу убивать тебя.

Тебя, кто отвратителен, зол вне всяких разумных сомнений. Я хочу, чтобы ты был мертв, это правда. Но было бы лицемерно с моей стороны убивать тебя самой.

Чем я лучше? Ты серийный убийца в восемнадцать, а я военная преступница в двадцать один. Я делала вещи, от которых твои черные глаза расширились бы; успешно переплюнула монстра. Если бы я убила тебя из принципа, мне пришлось бы сначала убить себя.

Мой моральный компас слеп и безжалостен, понимаешь.

Я устала разбираться с головоломками. Постоянно спорить сама с собой, уходить в кроличьи норы порока.

Малолетние Пожиратели смерти и их темный лорд в безопасности от меня. Наверное. Трахала я вас всех в рот.»

Она прислонилась лбом к столу и взмахнула рукой, превращая письмо в пыль. Гермиона повернула голову и дунула, наблюдая, как частицы танцуют в тенях, прежде чем осесть на пол. Гермиона магией убрала беспорядок, приняла ванну и легла спать.

***

Она проснулась с криком. Беззвучным, так как каждую ночь накладывала на полог кровати заглушающие чары. Гермионе снились кошмары почти каждую ночь, но она никогда не помнила их, когда открывала глаза. Еще один обеспеченный ее разумом защитный механизм. Ее кожа покрылась холодным потом, сердце колотилось, как колибри в горле. Гермиона засунула голову под подушку, словно это могло защитить ее от воспоминаний, преследующих ее во сне. В туманной темноте, в горячем паре ее дыхания и шелка, она увидела их лица. Гермиона чувствовала ножи под кожей. Захотели бы они, чтобы она убила его? Дамблдор хотел. Как она могла так предать их? Так бессердечно якшаться с врагом? Но… справедливости ради, они предали ее первыми. Она просто хотела, чтобы это закончилось; хотела спать. Но это был ее долг — остановить войну. Ради этого она вообще сюда пришла. Чтобы убить его. Они бы, будучи на ее месте. Но их здесь не было. Гермиона была сама по себе, и уже давно. Она перевернулась в кровати, ночная рубашка прилипла к коже от пота. Гермионе хотелось бы оправдать их ожидания. Ей нравилось давать людям то, что они хотели, а они хотели, чтобы она убивала. На это она и годилась. Она убрала подушку с головы и прижала ее к груди, сжимая, пока руки не начали дрожать. «Ты должна принять решение». Гермиона в конце концов снова заснула и проснулась утром с криком, с саднящим, охрипшим горлом. Отличное начало дня. — Доброе утро, — поприветствовала она всех, после того как и Друэлла Розье, и Абраксас помахали ей с другого конца Большого зала, подзывая к себе. Гермиона села и сразу потянулась к чаю. Она мало спала, и кофеин манил ее. Было странно, тревожно сидеть с ними, но она старалась не думать об этом слишком много. Ей нужно было понять, кем по сути являлись его спутники. В сущности, заслуживают ли они смерти или нет. Риддл впился в нее долгим взглядом. Гермиона задумалась, как бы он смотрел на нее, если бы она действительно отправила то письмо, и ей пришлось подавить смех. Волдеморт. Придумал ли он уже достаточно глупых анаграмм, чтобы получилось это имя? «Морда Ловит Ролл» была их с Луной любимой вариацией его имени, так как составлять анаграммы было их любимым времяпрепровождением. Можно предложить ему это в следующем письме. — Доброго утра, о дивная дева! — поприветствовал ее рыжий, кажется, Эйвери, вскидывая руки. — Ты слишком добра, что удостаиваешь нас своим присутствием. Гермиона подняла бровь и вилкой подцепила сосиску. Абраксас вздохнул рядом с ней. — Прости его, он слегка пьян. — Семь утра, — тихо сказала Гермиона. Отвращение скривило губы Друэллы, когда парень дернул ее за светлые волосы. Она оттолкнула его. — Варвар, — пробормотала она и сосредоточилась на Гермионе, сидящей напротив. — Грейнджер, ты не говорила нам, что ты умная. Гермиона отпила чай с медом. — А вы разве не получили мою визитку? — Ее что? — прошептал Данте Розье, но в ответ получил лишь пожатия плечами. — Почему ты говоришь, что я умная? — спросила Гермиона. Друэлла улыбнулась ей. — Ну, ходят слухи, что ты получила идеальные баллы за С.О.В. И что тебя пригласили в Клуб Слизней в первый же день, ради Мерлина! Ни одну девушку до этого не приглашали. — Какой позор, — ответила Гермиона. Риддл заговорил тогда, удивив ее: — Или, возможно, ты просто исключительная, — сказал он бесстрастно. Гермиона сразу узнала скрытое оскорбление. — Я исключение из правила, что все женщины — пустоголовые идиотки? — спросила она. Он мягко улыбнулся, и по спине пробежал холодок. Выражение его лица казалось таким неправильным, таким красивым. — Не приписывайте мне свои слова, мисс Грейнджер, — сказал он. — Простите, я забыла, что ваш рот занят, мистер Риддл. — Гермиона отразила его выражение с равным весельем. Риддл фыркнул. — Вам стоит научиться принимать комплименты. — Он подался вперед, повел плечом и разрезал кусочек яйца. Он всегда разрезал еду, даже если в этом не было необходимости. Словно его жестокости нужен был выход в мелких движениях. — Хорошо, — согласилась Гермиона, и его нож замер над фарфором. — Я попробую. Давайте, сделайте мне комплимент еще раз. Он уставился на нее через стол. Его глаза были такими темными. Как она вообще могла считать их карими? Это был новый цвет, доселе невиданный. Бездна. Обрыв, край скалы, если бы они были цветом. Острые скалы и глубокая пустая пустота, которая тянула ее к себе, заставляла подходить ближе, просто чтобы увидеть, есть ли там что-то — хоть что-нибудь — в темноте. Там ничего не было. — У вас хороший почерк, — сказал он спустя мгновение. Гермиона медленно улыбнулась. Риддл отпил чай, не отрывая от нее взгляда поверх чашки, и его кадык дернулся. На мгновение повисла тишина. Эйвери фыркнул через несколько мест от них. — Я совсем бухой или Том Риддл любезничает? — И то, и другое, приятель, — сказал парень Лестрейндж, проведя рукой по своим спутанным черным волосам. Гермиона почесала запястье, имя впиталось под ногти. Затем она запихнула в рот лимонный тарт, пробормотала прощания, схватила сумку и направилась на Зельеварение, даже не оглянувшись. У него почерк был лучше. Гермиона не хотела убивать их. Его. Кого-либо. Она ненавидела себя за это больше всего.

***

Именно во время обеда Гермиона впервые начала подозревать неладное. Она направилась к слизеринской компании, хотя ее никто не подзывал. Гермиона пришла по собственной воле и списала это на болезненное любопытство. На Зельеварении тем утром Риддл молчал. Как статуя. У него не было причин говорить с ней, они ведь больше не были партнерами. Накануне они были ближе всех в классе к тому, чтобы успешно сварить Сыворотку Правды, так близки, что, возможно, у них бы и получилось, не закончись время. В конце занятия Гермиону пригласили в Клуб Слизней. Она согласилась. В конце концов, этот год для нее был посвящен учебе. Наверстывая упущенный седьмой курс, она хотела воспользоваться каждой возможностью. Риддл молчал, но его глаза — нет. Гермиона ощущала его взгляд, чувствовала его внутри себя. Ближе всего это ощущение можно было описать как звук несущейся воды, или, скорее, глубокую, сокрушительную тяжесть погружения под нее. Закладывает уши, сжимается голова. Почти как разновидность Легилименции, искусство, вплетенное в его существо. Других совместных занятий у них не было, кроме Защиты от Темных Искусств через день, которая должна была быть после обеда. Гермионе было любопытно, как он поведет себя. Когда в полдень она подошла к столу юных Пожирателей Смерти, они замолчали. Все. Так же, как и он. Гермиону достаточно часто обсуждали за спиной, чтобы понять: именно это здесь и происходит. Она притворилась, что не замечает, и села рядом с Абраксасом. — Мы играем в молчанку? — спросила Гермиона. — Во что? — переспросил Абраксас. Она отмахнулась и взяла маленький сэндвич. Глаза Риддла были как волны движения. Друэллы за столом не было, заметила она. Обед прошел в тихой, напряженной обстановке, и Гермиона точно знала: они что-то от нее скрывают. Может, это просто подростковая игра в превосходство, чтобы она чувствовала себя лишней. Хоть бы так оно и было. На Защите от Темных Искусств Гермиону представили профессору Эйрбасу. Это был мужчина с кислым выражением лица, дорогого вида, с седыми волосами. На нем были прекрасно сшитые мантии. Она избегала любого контакта с Риддлом, сев на противоположной стороне кабинета рядом с одной из своих соседок по комнате, Дебби, маленькой девушкой с ярко-рыжими волосами. Они вежливо поболтали о зельях и последней игре в квиддич, в которой Деб привела Слизерин к победе. Девушка напомнила Гермионе Джинни. Это было невероятно больно. Но она все равно чувствовала его взгляд. И все равно это было похоже на утопление. Занятие было стандартным вводным, и у профессора Эйрбаса был очень глубокий голос, который грозился усыпить ее. Гермиона задалась вопросом, не проклята ли эта должность в сороковых. Эйрбас был довольно приятен, и она пережила час невредимой. Профессора, казалось, были впечатлены ею, отчего ее любовь к похвале довольно заурчала. Гермиона была просто в восторге от возможности сдать Ж.А.Б.А, уверенная, что сдаст их блестяще. Всего за два дня поползли слухи, что она собирается бросить вызов первенству Риддла на курсе. Мстительная, соревновательная часть ее тоже ликовала. Именно когда кончик палочки ткнулся ей в висок, а в ухо прошипели «Империо», Гермиона поняла, что ее подозрения были не напрасны. Она могла бы разорвать проклятие сразу же, силой воли, потому что уже делала это раньше, но позволила себе погрузиться в туман, как тигр в траву — выжидая. Антонин Долохов. Его красивое лицо в обрамлении густых черных волос нависло над ней, когда он схватил ее за запястье. Они были одни в узком коридоре подземелья. Гермиона заставила себя сохранять спокойствие, под действием чар это было легко, но боль в груди снова отозвалась эхом там, где он проклянет ее в будущем. — Следуй за мной, — приказал он, и Гермиона поддалась блаженному желанию подчиниться. Он улыбнулся, сжав губы. Долохов вел ее через череду подземных переходов. Гермиона шла за ним, невидимая нить тянула ее изнутри. Что он задумал? Гермиона была уверена, что, что бы это ни было, она сможет его одолеть. Удивительно, но она не чувствовала гнева. Интересно, это из-за Империуса или просто потому, что та часть мозга, которая все еще принадлежала ей, была переполнена невероятным любопытством. Попытается ли он убить ее? Это приказ Риддла? — Отдай мне свою палочку, — приказал Долохов с напускной скукой. Она видела садистское удовольствие в его карих глазах, когда он повернулся к ней, протягивая руку. Гермиона слишком хорошо знала этот взгляд. Она отдала ему палочку. Ей стало тошно видеть, как он держит частицу ее самой, и Гермиона боролась с желанием вырвать ее обратно. Но преодоление Империуса не терпит полумер. Если она сорвет чары сейчас, Антонин все поймет, и понять его план не удастся. Поэтому она отдала палочку, глаза оставались затуманенными и ватными. Он пошел дальше по темноте, и она последовала за ним. Гермиона пропустила ужин, решив перехватить что-нибудь на кухне и повторить дневной материал. Ей это было не нужно, но было приятно снова занять свой ум чем-то чистым, чем-то абсолютно своим. Домашнее задание было как объятие. Был вечер, и она направлялась в гостиную, чтобы отдохнуть. Казалось, у Антонина Долохова были другие планы. Долохов повел ее вверх по сырой, извилистой каменной лестнице. Икры не горели, ничего не болело. Она чувствовала онемение, и ей это нравилось. Может, стоит позволять людям почаще накладывать на нее Империус; проклятие заставляло ее чувствовать себя невежественной и беспомощной, тогда как обычно она чувствовала себя старой и злой. Он открыл ветхую деревянную дверь, и ночной воздух откинул волосы с ее плеч. Она не щурилась и не скрещивала руки на груди, не чувствовала холода, который, она знала, был там. Гермиона последовала за ним на территорию школы. Трава была жесткой от морозной росы, хрустела под ногами. Долохов вел ее к Запретному лесу. Гермиона отметила про себя укол страха где-то под поверхностью. Что это? У нее промелькнуло воспоминание о том, как она заманивала Амбридж к кентаврам, и желудок, возможно, скрутило — точно сказать было нельзя. Долохов собирается отдать ее им или кому-то похуже? Вскоре они достигли опушки леса; он легко шагал впереди, Гермиона слепо следовала за ним. Это проклятие было опасным. Оно убаюкивало, укачивало ее сознание и пахло парным молоком и чистой тканью. Гермионе хотелось подчиняться ему, правда, отчаянно хотелось делать все, что он скажет. Не хотелось вырываться. Если бы она могла, физически вытряхнула бы эти мысли из головы. Чем дольше она оставалась под его чарами, тем меньше ей хотелось выходить. Она знала это. Так что придется освобождаться раньше, чем позже. Наверное, так будет лучше. Он вел ее дальше в лес. Казалось, деревья понимали зловещий характер ночи: они наклонялись, протягивая к ней корявые ветви, пока она шла и шла. Долохов зажег Люмос — своей палочкой, к счастью. Они повернули направо, потом снова шли прямо. Гермиона с трудом заставляла себя осматриваться, смотреть хоть на что-то, кроме спины парня прямо перед ней. Оскорбительно, что он повернулся к ней спиной, но он считал, что она надежно под контролем. Его Империус был неплох. У него была склонность к темным искусствам. Но Гермиона определенно чувствовала Непростительные и посильнее. Он был всего лишь ребенком. Шепот голосов, хруст ветки, шиканье. Они были не одни. Долохов вывел ее на небольшую поляну в темном лесу. И там они стояли, почти по колено в высокой траве. Розье, Эйвери, Лестрейндж, Нотт. Абраксас, его белые волосы отражали лунный свет, лицо бесстрастно, когда он встретил ее затуманенный взгляд. Риддл. Он стоял ближе всех. Черные бездны его глаз ощупали ее с ног до головы, и это было ощущение, которое она чувствовала даже сквозь туман. Пора заканчивать этот фарс. Ее палец дернулся. Ментальные когти разорвали розовые извилины ее разума, устремляясь к захватчику. Она собрала каждую крупицу силы, натянула, а затем резким выдохом перерубила магические нити Долохова. Жгуты лопнули и затрещали, ударив ее током в одной жестокой волне. Гермиона проигнорировала ощущение крушения ее Окклюменции, стен ее разума, наконец, рушащихся в прах. Она проигнорировала воспоминание о том, как ее привязывали в темной комнате, и «прости, прости», и обжигающий душ, и тела. — Это Клуб Слизней после заката? — спросила Гермиона. — Или вы, ребята, просто соскучились? Она наслаждалась шоком, исказившим лицо Долохова. Но Риддл не выглядел удивленным, только смирившимся и весьма заинтересованным. Было тихо, и все взгляды были устремлены на нее. Гермиона смотрела на Риддла, и он смотрел в ответ, весь твердый и с резко очерченной челюстью. Он чуть опустил подбородок, и Гермиона задумалась, было ли это признанием ее заслуг. Своего рода поклон перед боем. — Сангвидулум, — Долохов… Гермиона закричала. Внутри нее была лава, и она жгла. Она рухнула на землю, корчась в агонии. Заживо сгорая. Она ничего не видела. Глаза сейчас взорвутся. Расплавленный металл скопился во рту, обжигая легкие, распространяясь. Сангвидулум. Кипячение крови. Контрзаклинание. Она все еще кричит? Нужно контрзаклинание. Гермиона подумала или прокричала слова: Санфруигус, Санфруигус, Санфруигус. Заклятие спало — визг раскаленного ножа. Кровь потекла по лицу, из глаз, затекая в уши. Гермиона захлебывалась. Последствия проклятия дергали ее, заставляя позвоночник выгибаться в спазмах. Ярость, такая же неконтролируемая и жгучая, вскипела в груди. Она дрожала, вибрировала, когда подогнула руки под себя и приподнялась, сгорбившись и сплевывая кровь. Гермиона подняла голову, чтобы посмотреть на Риддла. Его темные глаза слегка расширились, губы приоткрылись на долю дюйма. Риддл сделал шаг назад. Она решила тогда, корчась от пытки, что ей нужно иметь возможность убить его, когда ей будет удобно. Ей нужно было причинить ему боль. Ее татуировки горели под костями и мышцами. Она знала, что должна сделать, и не могла остановить себя, даже если бы захотела. Гермиона разогнулась и встала на ноги с гулом в ушах. Кровь капала за вырез белой рубашки, смачивая пряди волос. Она видела только красный цвет. — Это было грубо, — сказала она голосом, охрипшим от крика. Все парни, кроме Риддла, выглядели так, будто готовы были разбежаться в разные стороны, как кролики. Это было бы разумно, но они не разбежались. Свет потек по ее руке, и вспыхнуло пламя, затанцевав на кончиках пальцев. Она видела, как все проследили за этим движением. — Кто следующий? Гермиона не стала ждать ответа, прежде чем схватить Долохова за запястье. Глубокий крик вырвался из него, когда она сжала сильнее, чувствуя, как шипит его обгоревшая плоть, а глаза вылезают из орбит. Он попытался сбросить ее, но безуспешно. Огонь варил и отслаивал кожу, и Гермиона не остановилась, пока не увидела сквозь пальцы чернеющую кость. Она оттолкнула его от себя. Он все еще слабо кричал, трясясь и глядя на расплавленное запястье. Долохов потерял сознание, его рука глухо ударилась об опавшие листья, превращая их в маленькие угольки. Стараясь не дышать этой вонью, она повернулась к остальным. Ужас и паника — вот выражения, которые она в основном уловила на их лицах. Лицо Риддла оставалось в своем чистилище бесчувственности и расчетливых эмоций. Один изгиб точеной скулы был освещен луной, остальное скрыто темнотой. Горячая кровь Долохова капала с ее руки, а ее собственная засыхала на щеках. Они смотрели друг на друга мгновение. Он писал, что между ними были кое-какие создания. Если это было правдой, то эти были самыми примитивными. Два голодных волка над оленем. Риддл вытащил палочку, остальные последовали его примеру, быстро окружая ее. Первое проклятие наслал он. Гермиона уклонилась от Круцио. Она наложила безмолвный, беспалочковый Протего. Атаки обрушились со всех сторон, проклятия били в ее защиту. Ее щит оставался непоколебимым, отточенным в боях. Она вывела из строя Долохова, а он, по ее оценке, был самым близким по мастерству к Риддлу. Остальные были детьми. Кинжалы упали в каждую ее руку, тяжелые и горячие от силы, светящиеся тускло-желтым в темноте. Она взмахнула рукой за спину, одно лезвие рассекло воздух и полоснуло по груди. Это был Нотт. Он отшатнулся, свитер был тонко разорван и сочился красным. Гермиона пригнулась от пролетевшего мимо заклинания, отпрыгнула от Нотта в приседе и вонзила кинжал в ближайшую ногу. Она постарается не убивать их, ради их потомков. Вот и все. Нотт вскрикнул, светящийся нож торчал из его бедра, и она взглянула вверх, увидев палочку Лестрейнджа, нацеленную ей в лоб, зубы стиснуты. Конфундус, — подумала она. Он замешкался, когда заклинание попало в него. Этого было достаточно. Она подсекла его ноги, и Лестрейндж рухнул на землю. Слабый Круцио задел ее бок. Из нее вырвался прерывистый крик, пошатываясь, она встала на ноги. Гермиона подняла взгляд сквозь влажные от крови волосы и увидела Абраксаса. Выражение его лица было виноватым, угрюмым, пот выступил на аристократичном лбу. Это было глупо, но она почувствовала предательство. Агония прекратилась, и она воспользовалась моментом, чтобы выбросить вперед руку. Кожа зудела там, где были чернила. На другом конце поляны Абраксас начал задыхаться, хватаясь за горло. Гермиона безмолвно защищалась от остальных, продолжавших проклинать ее, сосредоточившись на нем, сжимая руку в кулак. Его красивое лицо посинело, вены вздулись на шее и лбу. Гермиона не отпускала его, пока он не обмяк на земле. — Она сумасшедшая! — заорал Эйвери, пятясь назад, палочка дрожала в побелевшей руке. Возможно. Но они сами напросились. Ее кинжалы исчезли вместе со стеной от пыточного проклятия. Это нужно было заканчивать. Сейчас. Гермиона призвала что-то побольше, чтобы разобраться со всеми сразу. Рывок из центра силы, метки защипали плоть в предупреждении. Эта магия вырывалась из нее, забирая свою плату. Ничего нового, Гермиона платила такую цену десятки раз. Ее руки разошлись, и белые нити света поплыли между ладонями. Гермиона позволила силе накопиться, глубоко вздохнула и хлопнула в ладоши. Невидимый взрыв грохнул вокруг нее. Розье и Эйвери, и всех, кто еще остался, отбросило назад, врезая в стволы деревьев или швыряя на землю, как тряпичных кукол. Всех, кроме Риддла, которого она оставила стоять. Нервные окончания стреляли искрами. Кости были полыми и невесомыми. Тупая боль расползалась в голове, еще час, и она станет невыносимой. Тяжело дыша от напряжения, Гермиона повернула шею, чтобы встретить его взгляд. Риддл уже давно перестал сражаться с ней. Он просто стоял рядом, наблюдая, словно она была животным в зоопарке, а он кормил ее с рук. Он смотрел на нее сейчас, и она поклясться была готова, что в его пустом взгляде было что-то почти восхищенное. Возможно, это адреналин мутил рассудок. В его глазах определенно был блеск. Она приблизилась, их разделяло всего несколько футов забрызганной кровью подмерзшей листвы. Гермионе было больно, но, как и воспоминания, она отложила это на потом. Она выпрямила спину и сделала еще два усталых шага. Риддл стоял над ней, не двигаясь. Гермиона была достаточно близко, чтобы слышать их смешанное дыхание. На расстоянии согнутой руки. — Зачем? — спросила Гермиона, заставляя голос больше не дрожать. Она не собиралась убивать их, по крайней мере, какое-то время. Не собиралась причинять им боль. Она так решила. А потом он заставил ее. Зачем? Риддл был неподвижен — так стоят рядом с тем, что в любой момент может взорваться. — Чтобы понять, с чем я имею дело, — ответил он, — что ты такое на самом деле. Ее захлестнула волна гнева от нежности в его голосе. — Посмотрел? — спросила Гермиона, злая, опечаленная и обессиленная. — Да. Она вглядывалась в его взгляд. Он ничего не говорил ей. Тела его друзей были разбросаны вокруг них. Гермиона оставила его стоять. Его губы дернулись, затем сжались обратно. Они просто смотрели. И смотрели. И дышали. Крошечная часть ее магии была потеряна навсегда. Ее решение о временном покое было запятнано. Он заставил ее натворить дел. И зачем? Чтобы увидеть? Может, ей вырвать его бесцветные глаза из орбит. Затолкать их ему в глотку. На нем не было ни капли крови. Она хотела забрать у него что-нибудь. Гермиона протянула руку и взяла его левую руку. К ее удивлению, он не сопротивлялся, а она не задавалась вопросом почему. Его рука была холодной, тяжелой в ее руке. — Надеюсь, оно того стоило. Гермиона невербальным режущим заклятием отрезала его безымянный палец. Она видела, как исказилось его лицо, его гибкое тело напряглось, эти смоляные глаза наконец-то широко распахнулись. Риддл моргнул, глядя на свою руку, хватая ртом воздух. — Ш-ш, все хорошо. Она сняла кольцо-крестраж с его отрезанного пальца и сунула в карман мантии. Его дыхание стало прерывистым, рваным, сопровождаясь недоверчивым гортанным звуком. — Вот, открой ладонь, — проинструктировала Гермиона, вкладывая его теплый, окровавленный палец в руку, которая до этого сжимала его же запястье. — Отдай его мадам Белл в ближайший час или около того, и она, возможно, сможет прирастить его обратно. Или попытай удачу сам. Мне, в общем-то, все равно. Глаза Риддла метнулись от культи отсутствующего пальца, откуда хлестала кровь. Он выглядел по-настоящему разъяренным. Если бы она не застала его врасплох, он попытался бы убить ее прямо тогда, подумала она. Его лицо краснело, грудь тяжело вздымалась. Гермиона толкнула его плечом, проходя мимо, пробираясь к выходу из леса. — Увидимся, друг по переписке, — бросила Гермиона не оборачиваясь, и по пути нагнулась, чтобы выхватить свою палочку из кармана все еще бессознательного Долохова. После долгой прогулки, с горящими глазами и прилипшей к каждому дюйму тела грязью, она с трудом наложила Дезиллюминационные чары и пробралась обратно в замок тем же путем, которым ее вывели. Она сразу пошла в женский туалет и заперла дверь. Гермиона чувствовала онемение, боль в голове пульсировала с каждым ударом сердца. Ее палочка со стуком упала на кафельный пол, и она побрела к ванне. Никакого душа. Это она ненавидела больше всего в сороковых. Никакой кипящей воды, впивающейся в спину, пока она сворачивается клубком. Придется обойтись ванной. Она пустила воду настолько горячую, насколько это было возможно — пар поднимался над прозрачной поверхностью. Гермиона стянула липкую одежду и позволила ей упасть на пол. Она шагнула внутрь и едва не прикусила язык пополам, чтобы не закричать. У Гермионы будут ожоги второй степени. Потом придется лечить. Она тряслась и плакала, заставляя себя опуститься в фарфоровую ванну. Это было почти как проклятие кипящей крови. Ее кожа умоляла о прохладном воздухе ванной, но она погружалась глубже в горячую воду. Кровь и грязь собирались вокруг нее. Гермиона позволила жгучей боли окутать плечи, подтянув ноги к груди и обхватывая колени дергающимися руками. Она прислонилась щекой к колену и смахнула слезы. С болью можно справиться болью. Это было милосердием для ее разума, передышкой до того, как сегодня ночью ему придется иметь дело с воспоминаниями, которые неизбежно к ней придут. «Расходный материал — вот во что тебя превратило все это». Гермиона откинулась в обжигающую воду, пуская пузырьки из носа.