Часть 18. Преступление и Наказание

Том не мог уснуть. Когда он закрывал глаза, то видел только ее: само воплощение кровавой мести. Кровь на ее губах, на зубах, когда она говорила. Глаза, блестевшие в лунном свете, смотрели прямо сквозь него. Ее сила. Безымянная, неоспоримая, удивительная сила. Том ощупал свой палец. Рваный шрам уродовал кожу над костяшкой. Чувствительность наконец вернулась, но рука все еще была онемевшей и покалывала. Том сам излечил ее и заставил своих Рыцарей сделать то же самое со своими ранами. Как Гермиона справлялась со своими? Если она вообще с ними справлялась. Перестав думать о ее лице, он сосредоточился на ее разуме. Ее череп треснул под пытками, и он ворвался в него на несколько драгоценных секунд. Том видел темную комнату, где она сидела привязанной и с содранной кожей. Слова «Прости меня». Кипяток, обжигающий ее спину. Тела, покрытые грязью, — это люди, которых она убила. Ничего. В ней не было ничего обычного. Она разрушила проклятие Империус одной лишь силой воли. Она призывала кинжалы из света и знала, как ими пользоваться. Она демонстрировала заклинания и способности, о существовании которых Том даже не подозревал. Судя по тому, что он увидел в ее сознании, ее уже пытали и она убила больше людей, чем он. Санфруигус. Откуда она знала контрзаклинание к заклинанию, которое Долохов создал всего несколько дней назад? Это было невозможно. Гермиона была невозможна. Что, черт возьми, она такое? И что она здесь делает? И откуда ей было знать, что это кольцо так много для него значит? Он знал, что Гермиона понимает его ценность. Том увидел жадный блеск в ее глазах, когда она взяла у него кольцо. Она знала, что ранит его в самое уязвимое место. Как? Действительно ли она знала, что в ней живет частичка его души? Том гадал, вызывает ли у нее это отвращение или она дорожит этим — чувствует ли она его магию так же, как он чувствует ее. Если бы у него была частичка ее души, он бы никогда ее не отдал. Том гадал, носит ли она ее с собой. Его пронзила мысль о том, что на ней было только его кольцо. Том потянул себя за волосы и встал с кровати. Была середина ночи, и его дыхание эхом разносилось по комнате. Холодный каменный пол обжигал его ноги в носках. Он подошел к столу, достал пергамент и перо. Он был вне себя от гнева, вереницы вопросов и кое-чего еще. Тому казалось, что он вот-вот умрет, что его грудная клетка вот-вот разорвется и его предательские внутренности разлетятся по всей мебели. Неужели люди всегда так живут? Неужели это эмоция? Это было ужасно и нелепо, и он хотел, чтобы это прекратилось. Неужели всепоглощающая тошнота — это и есть то, что называют чувством? Перо скрипнуло под его рукой. Том уставился в пустоту. В голове проносился миллион писем к ней — миллион оскорблений, требований и просьб. Когда он начал писать, в бумаге появились дыры и черные пятна. Том обнаружил, что может написать только одно слово. Это единственное, что он знал о ней и обо всем на свете: Гермиона. Гермиона. Гермиона. Гермиона. Гермиона. Гермиона. Гермиона. Гермиона. Снова и снова, пока он не уснул с размазанными по щекам чернилами.

***

— Ладно, я больше не буду ждать, пока кто-нибудь заговорит. Что, черт возьми, с вами всеми случилось? — потребовала Друэлла Розье, бросив на тарелку кусок тоста и удивленно подняв брови. Все Рыцари, когда вошли в Большой зал, молчали, даже Эйвери. Абраксас был в водолазке вместо форменной рубашки из-за синяка размером с ладонь Гермионы на шее, но ни один учитель ничего не сказал, потому что его семья финансировала Хогвартс. Лестрейндж хромал. Нотт то и дело опускал взгляд на свою рубашку. А Долохов вообще не появился, потому что его рука, вероятно, все еще не зажила, обожженная до кости. Если присмотреться, можно было заметить синяки и порезы по их телам, скрытые под чарами. Гермиона Грейнджер была похожа на черную дыру с зубами. Том пришел в ярость. — Ничего страшного, Дрю, — заверил ее близнец Данте. — Мы немного повздорили, вот и все. Друэлла усмехнулась. — Друг с другом или с разъяренным троллем? — С первым, милая, — ответил Эйвери, отправляя в рот ложку каши. Друэлла взглянула на Тома. Быстрый взгляд. Она знала иерархию — знала, к кому обращаться за ответами. Том холодно посмотрел на нее, затем отпил черного чая. Она ничего не добилась, но в этом не было ничего нового. — Мальчики, — наконец выдохнула она. На этот раз все почувствовали, когда она вошла. Они ждали ее. Том смотрел на двери, снова и снова проводя пальцами по шраму. Голубь, которого она ему подарила, все еще висел у него на шее, словно на поводке. Том не знал почему. Когда Гермиона вошла, она выглядела совершенно здоровой. Волосы были собраны в хвост, кровь смылась, губы снова стали розовыми, зубы — чистыми. Под глазами появились темные круги. Она шла по проходу к столу Слизерина. Все вокруг напряглись, затаив дыхание. Нотт слегка вздрогнул, его ложка зазвенела о тарелку, но он вовремя взял себя в руки. Гермиона была похожа на него, подумал Том. Она требовала внимания и страха. Том не собирался внушать ей страх, но лишить ее своего внимания означало бы проспать целый день. Он смотрел на нее, а она смотрела на него. У него перехватило дыхание. Гермиона имела наглость улыбнуться ему. Улыбка говорила больше, чем любые слова или письменное сообщение. Улыбка была сияющей и злой. Она была кривоватой и сдержанной. Она все больше и больше открывала ему свою душу. Коллекция писем, шрам, голубь, улыбка. Том хотел большего. Но больше всего на свете он хотел вернуть свой гребаный крестраж. Он хотел убить ее. Хотел разбить все ее пазлы, чтобы ее портрет рассыпался у него в руках. Гермиона отвела взгляд. Затем она развернулась на месте и похлопала по плечу пятикурсницу. Та рассмеялась, и остальные слизеринцы тоже. Она села и больше не смотрела на него. Выйдя из оцепенения, Том заметил, что Друэлла сегодня не позвала Гермиону. Ему не пришлось задавать вопрос, чтобы получить ответ. — Грейнджер — та еще штучка, — пробормотала она. — Почему ты так говоришь? — спросил Том. Если она и удивилась, что он заговорил с ней, то не подала виду. — В общем, вчера вечером Грейнджер вошла в общежитие промокшая до нитки. Ее ночная рубашка была насквозь мокрая, а кожа была просто… какая-то болезненная, — сказала Друэлла, заговорщически наклонившись вперед. — Как будто только что зажившие ожоги по всему телу. Это было жутко. Она даже не посмотрела ни на кого из нас, когда мы пытались с ней заговорить. А вы знали, что она накладывает какие-то чары на свою кровать? Однажды мы с Дебби не спали допоздна и заглянули к ней. Она истошно орала во сне, а мы смогли это услышать, только когда сунулись за балдахин. И это не считая того, что мы знаем, что она убийца. Жгучая вода — Том почувствовал это в ее мыслях. И крики во сне (не говоря уже о явном заклинании, заглушающем звуки, о котором он раньше не слышал) вполне объясняли другие ужасы, которые он видел. Остальные за столом чувствовали себя довольно неловко. Друэлла пожала плечами, ковыряясь в тарелке. — С нашей стороны было порядочно пригласить ее сюда. Но, в общем, она, наверное, злится, да? — Точно, — выдохнул Эйвери, почесывая затылок. Абраксас усмехнулся и отложил вилку. — Вы бы осудили меня, если бы я сказал, что она по-прежнему мне нравится? — Да, — хором ответили Эйвери, Друэлла и Лестрейндж. Тому захотелось придушить Абраксаса. Он так и видел, как тот беззвучно умоляет, как бьется в конвульсиях, как жизнь уходит из его глаз. Это желание застало Тома врасплох. Он проигнорировал его. — Друэлла, — сказал Том, и она тут же перевела на него взгляд, — я хочу попросить тебя об одолжении. — О, конечно, — согласилась девушка, поерзав на стуле. — Что такое? — Мне нужно, чтобы ты просмотрела вещи Грейнджер. Посмотрела, нет ли среди них моего кольца с камнем. Все взгляды устремились на его руки, и он заставил себя не убирать их со стола. Шрам был виден только ему. Том не рассказал своим Рыцарям, что произошло после того, как они потеряли сознание. Он знал, что они рано или поздно заметят пропавшее кольцо, поэтому не стал держать их в неведении. Друэлла имела беспрепятственный доступ в девичьи спальни. Если бы Гермиона поймала ее, Розье стала бы идеальной пешкой, которую можно было бы бросить под колеса. Если бы Гермиона была настолько глупа, что оставила кольцо где-то рядом (в чем он сомневался), Друэлла могла бы забрать его. В противном случае Друэлла могла бы сообщить о других подозрительных предметах. Блондинка выглядела возмущенной. — Она украла твое кольцо? Я расскажу об этом Слизнорту, и она получит… — Нет, — слишком поспешно ответил Том. Брови Друэллы взлетели до самых волос. Он взял себя в руки. — Нет, в этом нет необходимости. Я просто потерял его, и, думаю, она его нашла. Это была плохая ложь, но ему было все равно, поверит ли Друэлла, — главное, чтобы она сделала то, что он хочет. Том заметил, что она что-то заподозрила, но все равно кивнула. Данте открыл и закрыл рот. Наверное, ему не нравилась мысль о том, что его сестра идет в логово зверя. Хорошо, что Тому было все равно. Собрав вещи, он встал из-за стола и вышел. Он убеждал себя, что не посмотрит на Гермиону, когда будет проходить мимо. Том поправил галстук и отряхнул джемпер. Он посмотрел на нее. Их взгляды встретились через стол, когда он направился к двери. Она натянуто улыбалась, а девушки вокруг ловили каждое ее слово. Она подмигнула. Том вышел за дверь.

***

Прошла целая неделя. Гнев Тома превратился в нечто отдельное внутри него, давящее на его натянутую до предела кожу, царапающее небо грязными ногтями. Друэлла не нашла ничего в вещах Гермионы. Вообще ничего, потому что, когда она попыталась порыться в них, ее руки были разорваны в клочья. Все это время Гермиона производила впечатление на всех авторитетных преподавателей, отлично справлялась с заданиями и ничуть не робела перед его гневом. Хотя она и не знала, что он чувствует. Он почувствовал, что чего-то не хватает: его душа уплывала прочь, а темная сила грозила подкосить колени. Он чувствовал, что она коснулась его. Оставила след. На его душе, словно невидимыми чернилами, была нанесена татуировка. И Тому хотелось сделать с ней что-то нехорошее. С этой жалкой, ужасной девчонкой, которая вцепилась в него мертвой хваткой. Том никогда не думал о людях в таком ключе. Для него все они были бездушными куклами, которыми можно было манипулировать. Они не заслуживали его внимания, кроме как в тех случаях, когда он мог их использовать. Но Гермиона не была бездушной. Не была пустой. Она была такой проницательной. И разрывала его на части. Том лежал в темноте на кровати, его грудь вздымалась и опускалась, а сердце бешено колотилось о ребра. Она была злой. Отвратительной. Самодовольной. Невероятно недосягаемой, непогрешимой, неразрешимой. Ему хотелось вцепиться пальцами в ее волосы и услышать, как она ахнет, вытянет шею, задохнется. Ему хотелось вонзить зубы в ее мягкие щеки. Ему хотелось разорвать ее на части, чтобы от нее осталась лишь бесформенная масса на полу, мясо. Ему хотелось сожрать ее. Хотелось почувствовать ее теплые губы на своих. Том никогда еще не ненавидел себя так сильно, как в тот момент, когда сунул руку в штаны. Он не переоделся из школьной формы, потому что не смог, когда увидел, что она надела его кольцо за ужином. Насмешка. Наказание за то, что несколько дней назад кто-то рылся в ее вещах. Он хотел схватить ее за нежную руку и услышать, как она хрустнет. Он хотел, чтобы сейчас его ласкала именно она. Он не должен опускаться до такого из-за кого бы то ни было. Не говоря уже о ней. Она была не лучше дикого зверя. Рычала, имея в своем распоряжении столько рычагов давления. Чертова сучка. Том хотел убить ее, почувствовать ее всеми возможными способами. Его рука скользила вверх и вниз по члену, он тяжело дышал, закрыв глаза и стиснув зубы. Во всем была виновата она. Том ненавидел ее. Ненавидел ее губы, ее большие глаза, ее ноги, ее длинные волосы и запах ее лавандового мыла. Он застонал, когда кончил. До этого Том мастурбировал всего несколько раз. Это было что-то вроде медицинского осмотра, чтобы удовлетворить свое любопытство, а иногда и просто чтобы расслабиться. Но в этот раз все было по-другому. Это было что-то первобытное, что-то, что чесалось внутри и заставляло его рвать на себе волосы. Это был взрыв, высвобождение накопившегося гнева. Гнев никуда не делся, но теперь с ним боролось что-то еще. Что-то уродливое, заставляющее его возбуждаться и желать таких мерзких, унизительных действий. Гермиона должна была умереть. Он должен был убить ее, иначе потерял бы себя еще больше, чем уже потерял. Пока он произносил очищающие заклинания и застегивал брюки, его внезапно осенило. Решительность. Эмоции никогда не были для него проблемой. Он всегда был разумом без чувств. Разумная часть его натуры считала, что все эти ощущения неуместны. На самом деле он хотел подвергнуть Гермиону вивисекции. Приставить к ней скальпель и выяснить, насколько она человек. Понять, откуда у нее такая сила. Он еще ни разу не пытался по-настоящему покуситься на ее жизнь, и Том больше не совершит ошибку, недооценив ее. Его план в Запретном лесу — заманить ее туда, а затем испытать на ней свое проклятие — был продиктован надеждой, что она умрет. На самом деле это была уловка, чтобы заставить ее раскрыть себя. Так и было. Но он, как всегда, был в замешательстве. Гермиона была для него загадкой. Том слишком увлекся поиском ответов на все ее вопросы. Вместо этого он решил вычеркнуть ее из списка. Гермиона Грейнджер умрет от смертельного проклятия, от клинка, яда или от его собственных рук. А после ее похорон Том забудет о чувствах до конца своей вечной жизни.