Часть 24. Милые маньяки

Том тяжело дышал, кровь и темная магия коркой покрывали его кожу, пока он сидел на земле, прислонившись спиной к дереву. — Ты закончила? — хрипло спросил он. Гермиона, которая сидела, ссутулившись, у темного дерева напротив, подняла голову. Ее волосы были дикой массой, а щека рассечена, кровь стекала по челюсти. Глаза блестели, были безумными и черными. Никакого золота. Она крякнула, отталкиваясь от земли. Том вскочил на ноги как раз в тот момент, когда кинжал из света полоснул его по груди. — Ладно, мы все еще продолжаем, — выдохнул он, отпрыгивая от нее. Ее лезвие задело его бок, распоров белую школьную рубашку. Из глубины его горла вырвался звук. Том выстрелил в нее подсекающим заклинанием. Оно попало, и Гермиона рухнула в грязь, успев опереться на одну руку. Том с силой пнул ее в плечо, опрокидывая на спину, и она вскрикнула. Он метнул в нее Пыточное проклятие. Гермиона быстро откатилась в сторону и, шатаясь, поднялась на ноги. Вправив плечо на место с приглушенным хрустом, она призвала два длинных кинжала — по одному в каждую руку. Свет с золотистым оттенком рисовал линии в темноте, сходясь в острых, сверкающих точках. Изумительно. Пот приклеил ее каштановые кудри ко лбу. Их дыхание тяжело звучало в тихой ночи, пока они смотрели друг на друга. — Это как-то чересчур драматично, Гермиона, — сказал Том, лениво направив палочку и готовый нанести удар. — Я никогда не смогу тебе доверять! — Ее голос был хриплым от ярости. — Такова цена твоих извинений. — Она взмахнула одним из своих клинков. Том изогнулся назад, как раз когда ее нож оцарапал ему шею. Его глаза расширились, пальцы взметнулись к капле крови. Гермиона действительно пыталась убить его. Что случилось бы с его душой, если бы у нее получилось? — Прекрати, — выплюнул Том, метнув в нее проклятие, едва увернувшись от очередного удара по голове. — Гермиона, прекрати. Она взмахнула кинжалом широкой дугой, и Том нырнул под ее руку. Если бы она не была такой уставшей, он остался бы без головы. Он толкнулся за ее спину и обхватил руками ее руки, прижимая их к ее бокам. Гермиона закричала сквозь стиснутые зубы, ее клинки исчезли с мерцанием, пока она извивалась и боролась с ним. Том не отпускал. Даже когда она замерла и обмякла, ее грудь тяжело вздымалась, прижатая его предплечьями, голова спрятана у него под подбородком. — Как ты мог? — прошептала Гермиона, задыхаясь. Том опустил подбородок ей на макушку. — Ты всегда знала, кто я такой, Гермиона, — сказал он. — Не притворяйся такой удивленной. Она тихо плакала, дрожа в его крепких объятиях. — Зачем ты это сделал? — Потому что я эгоист… особенно с тобой, — низко признался Том. — Ты не собиралась мне писать. Всхлипывания Гермионы перешли в тихое шмыганье. Она вполне могла бы освободиться от его хватки с помощью заклинания, но не сделала этого. Возможно, она вспомнила о его крестражах и о том, что если убьет его, то он будет преследовать ее вечность. Ее лопатки дернулись у его торса, запах ее лавандового шампуня заполнил его голову, тепло ее тела окутало его. Она судорожно глотнула воздуха, затем напряглась. Почувствовав перемену, Том медленно разжал руки, обнимавшие ее, и понял, что не хочет отпускать. Слабость. Желание держать кого-то так, как ему хотелось держать ее, было слабостью. Он сделал шаг назад, мертвенно-бледной хваткой сжимая палочку. Гермиона не пыталась убить его снова. Вместо этого она вернулась к своему дереву и сползла по нему вниз, уставившись в пустоту, согнутые в коленях ноги в чулках прижаты друг к другу. Они сражались, казалось, целую вечность, прежде чем рухнули у этих двух деревьев в первый раз. Казалось, вся борьба наконец покинула ее. Том глубоко вздохнул и сделал то же самое напротив нее, снова опускаясь на землю. Порезы на его теле открылись снова и пропитали кровью одежду, стекая по коже. Его палочка свисала из руки — небольшая защита, за которую он цеплялся против нее — а волосы падали на глаза. Было тихо, если не считать стрекотания насекомых и шелеста листьев. Черное озеро мерцало в лунном свете, как яма с бриллиантами. Он сглотнул ком в горле. — Расскажи мне о пытках, — наконец сказал Том, нарушая тишину. Налетел легкий ветерок, но он почти не чувствовал его. Гермиона откинула голову на шершавую кору, обнажая мягкое горло. — О каком именно разе? — спросила она. Было больше, чем один раз? — Ты знаешь, о каком. Она моргнула, ее выражение стало пустым — Том понял, что она умеет заставлять его таким быть. Том со своим мог делать противоположное. Ее маска была его обычным лицом, и наоборот; как две стороны одной монеты. — Я чувствовал твою печаль, испытанное тобой предательство больше, чем физическую боль, когда был в твоей голове, — подсказал Том. Гермиона провела языком по зубам. Даже сквозь напускное отсутствие эмоций он мог представить ее размышления, ее болезненную ностальгию. Она, вероятно, спорила сама с собой, стоит ли встать и снова ударить его ножом или излить ему душу. В наличии врага есть кое-что хорошее — ничто из сказанного ему ничего не изменит. Они с Гермионой были неразрывно связанными равными. — Мои силы, — начала она, скривив челюсть. — Они неестественны. — Том наблюдал, как ее лицо исказилось от сильного беспокойства, прежде чем снова замереть. Это выглядело так, будто она с трудом проглатывала кислоту, пока говорила. — В моем будущем будет война. Я была чем-то вроде солдата. Все были, так или иначе. — Гермиона подняла на него взгляд, подтягивая ноги ближе к груди, плечи согнулись внутрь, словно она защищала жизненно важные органы. — Я всегда была немного безжалостной, так что была одной из первых. — Первой из чего? — спросил Том, тяжело глядя на каждый дюйм ее. Гермиона закусила щеку изнутри, обхватив ноги руками, нахмурившись. — Было две стороны, две волшебные фракции. Светлая и темная. Моя сторона всегда была светлой, и это никогда не менялось. Но моя тактика изменилась, — выдала она. — Я была одной из первых на моей стороне, кто использовал темную магию. Чтобы убивать. Его разум метался, но Том держал все свои мысли и вопросы похороненными внутри. Это было очень похоже на то, как выманивать битую кошку на открытое пространство — заставить Гермиону говорить так откровенно. Одно резкое движение — и она могла убежать. Особенно после того, что он сделал. Один миг ясности — и она перестанет говорить. — У меня была одна подруга, и она нанесла на меня набор меток, которые, э-э, даровали мне определенные способности, — объяснила она. Ее свет, оружие, спрятанное в ее кровотоке — Том узнал его. — Она умерла, а затем умерла и надежда воспроизвести ту силу, что она мне дала. Мой орден, люди, которым я служила, думали иначе. Они забрали меня и вырезали метки с моей кожи. Чтобы изучить их. Наступило долгое молчание, в течение которого Том обдумывал информацию, жестокость, которую пережила Гермиона. Он искал в себе сострадание, о котором так много слышал, но все, что Том смог найти в себе — это ярость к людям, которые причинили ей боль. Возможно, это было достаточно близко. Гермиона глубоко вздохнула, затем продолжила: — Когда живешь так, как жили мы, то хватаешься за любой шанс, следуешь любой отчаянной, безумной идее, надеясь, что это хоть немного уравняет шансы. Люди умирали каждый день, голодные, раненые и одинокие, и мы все были бессильны это остановить. — Ее голос стал хриплым, частота моргания нарушилась. — В конце концов, все начали делать ужасные вещи, только чтобы чувствовать, что делают хоть что-то. Но я делала ужасные вещи уже некоторое время до того, как они начали сами, так что им было легко убедить себя, что я достаточно темная, чтобы мной можно было пожертвовать ради всеобщего блага. Снова тишина. Том хрустнул челюстью, используя палочку, чтобы почесать голову. Он не знал, почему его бросает в краску при виде страданий Гермионы, когда он сам причинил ей столько боли и, вероятно, продолжит это делать. Когда он пошевелился, кора дерева потерлась о его раны. — Это сработало? Изучение меток? Они добились чего-нибудь с их помощью? — спросил он. Гермиона положила подбородок на одно колено. — Не знаю. И никогда не узнаю, видимо. Она никогда не узнает, не зря ли страдала. У Тома было чувство, что то, что они с ней сделали, было бессмысленно. Хватка за власть, которая в конечном итоге ни к чему бы не привела. О войне он знал только по тем отрывкам, что пережил в приюте — маггловской войне. Но Том знал людей, и он знал коррупцию. Отчаяние часто было причиной жестокости. Поскольку, похоже, никто из них никуда не собирался в обозримом будущем, он постарался расслабиться у ствола и начал визуально ее изучать. Гермиона теребила траву у ног, положив щеку на колени. В ее волосах застряла маленькая веточка, волосы рассыпались по спине и плечам одеялом из статичных кудрей. Ее белая рубашка прилипла к телу, как вторая кожа, обнажая темный бюстгальтер под ней. Том отвел взгляд. Что говорят в ответ на все это? «Мне жаль»? «Если хочешь, я найду способ попасть в будущее и выпустить им всем кишки»? «Я не допущу, чтобы это повторилось»? Том сказал: — Покажешь мне их? Метки? Гермиона медленно выпрямилась. — Нет. Он глубоко вздохнул, стараясь не поморщиться от боли, пронзившей тело. Его многочисленные раны давали о себе знать. В битве они оба нанесли друг другу хороший урон, но Тому досталось больше: она напала на него из засады, иначе дело бы не обстояло так. — Расскажи мне о будущем. Как началась война и почему. — Нет, — повторила Гермиона. — Скажешь мне, знали ли мы друг друга в двухтысячном году? Тогда он будет еще жив, Том знал. Если Гермиона из будущего, она должна знать, добился ли он успеха. Если не знала, кто он, значит, он потерпел неудачу. — Нет. Том зажмурился и потер уголки глаз. Честно говоря, он был просто рад, что она не убегает и не пытается снова его убить. Он мог смириться с отказом, пока она остается. Хватка Гермионы на себе ослабла, плечи откинулись назад, туфли заскользили по грязи, когда ее ноги разогнулись. Она уставилась на высокую траву между ними. Была холодная январская ночь, но, к счастью, снега не было. Том был совершенно нечувствителен к холоду, который, он знал, был вокруг. Он снова заговорил: — Ты считаешь себя плохим человеком? Ее глаза медленно поднялись, чтобы встретить его взгляд, поза безжизненная и неподвижная. — Да, считаю, — мягко сказала она. Том изучал ее глазами. — Я так не думаю. Гермиона посмотрела на него недоверчиво. Он выпрямил ноги и скрестил руки, черные носки его туфель были нацелены в небо. — Я убийца, — заметила она. — Это едва ли важно. — Том поднял усталый взгляд, звезды сверкали в его глазах. Если он не ошибался, над ними нависало созвездие Ориона — Охотник. Когда он снова посмотрел на Гермиону, ее очертания были размытыми и яркими, в крапинку. — Большинство людей ужасны, — сказал он. — Они просто грешат мельче, чем ты. Ты что, не понимаешь, какая ты размазня? Возможно, злая и безумная, но плохой человек? Он так не думал. Хотя, надо признать, его определение слова «плохой», похоже, отличалось от общепринятого. Последовавшая между ними тишина была напряженной и тяжелой. Она то нарастала, то спадала вместе с их дыханием, легкий свист застревал в легких Тома. Гермиона очень сильно пнула его в живот во время драки. — Ты ненавидишь меня, — начала она, удивив его, — за мою кровь? Он проследил взглядом порез на ее лице. — Я магглорожденная, как ты знаешь. Он положил палочку на землю рядом с ногой, вытирая влажные ладони о брюки. — Не думаю, что я когда-либо полностью понимал превосходство крови. Гермиона рассмеялась, тихо и надтреснуто. Том нахмурился. Но она ничего не ответила, так что он продолжил: — Что отличает невыносимых чистокровных, с которыми мы учимся, от грязнокровок, так это их влияние. Вот и все. Если бы роли поменялись, моя позиция по поводу чистоты крови тоже поменялась бы. — То есть ты был бы готов угнетать целую группу людей ради своей выгоды? Даже если бы не верил в это дело? — спросила она. Это была гипотетическая ситуация? Он задумался на мгновение. — Да. Если бы это было необходимо. — Лицо Гермионы вытянулось, тело обмякло, глаза были стеклянными и красными, насколько он мог разглядеть в темноте. — Но я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, — тише поправился Том. Она снова засмеялась, но теперь это было больше похоже на карканье. Он ненавидел, когда она смеялась над ним. — Что? Думаешь, я какое-то исключение среди грязнокровок? — Я же сказал, я не особо верю в превосходство крови. Гермиона наклонилась вперед, отрываясь спиной от дерева, руки сложены на коленях. — Во что же ты тогда веришь? — В себя, — сказал Том. Она подняла брови, из пореза на линии волос сочилась свежая кровь. — И во власть. — Он сделал неглубокий вдох, сжимая рану на животе. — И в тебя. Гермиона моргнула, словно пытаясь выдавить слезы. Затем она стиснула зубы. — Поэтому ты убил мадам Белл? Потому что так сильно веришь в меня?

***

НЕСКОЛЬКИМИ ЧАСАМИ РАНЕЕ

Она не собиралась писать ему снова, даже несмотря на то, что он отдал ей руку Эйвери. Прошел целый день, а Гермиона не взглянула на него ни разу. Том знал, что это будет конец их отношений. Что она сбежит со своими источниками силы и знаний, а он останется в гипотетической пустыне один. Если только он что-нибудь не предпримет. Гермиона проводила каждую свободную минуту в лазарете. Том наблюдал, как она обнимала старую женщину, мадам Белл, каждый раз, когда уходила, с искренней улыбкой на лице. Она искала убежища, Том это понимал. Убежища от него в старой женщине. День прошел гладко, без происшествий, и он наблюдал за ней издалека. Гермионе было легко держаться от него подальше — было воскресенье. Он видел ее лишь урывками: ее лицо, зарытое в книгу, обнаженную лодыжку под столом в библиотеке, как она облизывает губы за обедом. Он чувствовал себя бездумным. Словно кто-то другой управлял его жизнью, словно пустой ветер переносил его с места на место. Когда Том не искал Гермиону активно, то разбирался с последствиями от Эйвери. Он знал, что безрукий студент вызовет переполох, поэтому Том заставил Эйвери пробраться в Запретный Лес, вымазаться в грязи, вернуться и заявить, что мантикора откусила ему руку (иначе Том расскажет отцу Эйвери о его годичной схеме хищений). Эйвери, конечно, поверили и отправили прямиком в лазарет… где Том мог навещать своего дорогого друга без всяких подозрений. Двух зайцев одним выстрелом. Был вечер, когда Том решил появиться в лазарете. Он пил чай с Слизнортом и следил за своими Рыцарями — которые стали весьма нервными после инцидента с Эйвери. Как и следовало ожидать. Белая комната пахла мятой и затхлыми травами. Том засунул руки в карманы, медленно идя по дорожке между кроватями, льняные занавески струились с потолка. Именно у кровати прямо справа от себя он увидел Гермиону в первый раз. Испуганную и отстраненную. Окутанную темной магией. Там он стоял, совсем недавно, совершенно не подозревая. Не подозревая, что впадет в это состояние, в котором будет умолять о слове от той незнакомки. Как он допустил это? Почему он все еще идет к ней, пока она сидит с книгой на коленях, смеясь над чем-то, что сказала целительница? Почему он не может оставить ее в покое, когда ему этого так отчаянно хочется? Его туфли застучали по плитке, когда он приблизился. Их разговор затих, и они обе подняли взгляды, чтобы увидеть его стоящим перед столом. Том встретил взгляд Гермионы, и впервые со вчерашнего собрания Слизней она его удержала. Ее глаза не выражали ничего. Гермиона снова посмотрела в книгу и скрестила ноги. Мадам Белл прочистила горло и подняла морщинистые брови на него. — Могу я вам помочь? Том надел свою лучшую очаровательную улыбку, смешав ее с подобающей долей беспокойства. — Да, я зашел проведать моего друга, Эдмунда Эйвери. С ним произошел несчастный случай в Запретном Лесу. Гермиона не уставилась на него с обвинением, услышав эту ложь. Что она сделала с рукой, интересно? Она просто барабанила пальцами и продолжала читать. — Ах да, тот дурачок, который ходил искать единорогов, — фыркнула мадам Белл. — Он спит вон там. — Она указала на кровать с закрытыми занавесками за плечом Тома. — Я установила мистеру Эйвери магический протез взамен руки. Должно быть готово к завтрашнему дню. Том благодарно улыбнулся ей и отошел. Гермиона полностью игнорировала его в пользу своей книги. — Я зайду попозже, когда он проснется. Спасибо. Старуха кивнула отрывисто. Он повернулся и вышел. Том вернулся в лазарет позже той же ночью, после того как увидел, как Гермиона вернулась в гостиную, со свежим порезом, идущим по руке. Он постучал в дверь, проведя чистой рукой по волосам. После мгновения приглушенных движений и тихого заклинания дверь распахнулась, и показалась мадам Белл с бигуди в волосах и в цветочной ночной рубашке. Шокированное выражение залило ее лицо, прежде чем смениться беспокойством. Она немедленно впустила его. — О боже, что с вами случилось, мистер Риддл? — спросила она, подводя его к ближайшей кровати. Том сел на ее край с притворной гримасой. Женщина поспешно принялась заживлять его, одной морщинистой рукой держа его за локоть, пока запечатывала кожу, которую он сам порезал карманным ножиком. — Гермиона Грейнджер со мной случилась, мадам, — вздохнул Том, а затем наложил на нее Империо. Ее глаза сразу же затуманились, руки безвольно упали по бокам, палочка с грохотом упала на пол. Том наклонился и подобрал ее, сунув в карман халата женщины. Затем он наложил на нее Дезиллюминационное заклинание своей палочкой — на случай, если в коридорах шатались какие-нибудь запоздалые студенты — и приказал ей следовать за ним. Когда они приблизились к двери, Том оглянулся через плечо, задерживаясь. Эйвери стоял у своей кровати, нервничая, мутными глазами уставившись на смотрительницу под заклинанием Тома. — Ты знаешь, что делать. Рыжий энергично закивал. Затем он принялся подделывать письмо об отставке мисс Белл по причине семейных обстоятельств. Том инструктировал Эйвери сделать это с помощью короткой записки, отправленной вскоре после того, как он сам покинул лазарет сегодня вечером. Мальчик был слишком рад угодить — вдруг его вторая рука тоже станет культей. Том покинул комнату, а за ним последовал размытый силуэт мадам Белл, и направился прямиком в женский туалет на втором этаже. Заглянув за каждый угол, проверив каждую нишу и никого не найдя, они добрались без помех. Он бросил взгляд на целительницу, стоящую с отвисшей челюстью позади него в ванной. Она должна умереть, чтобы у Гермионы никого не осталось, кроме него. Это было справедливо, подумал Том, потому что у него тоже была только она. Он прошипел, чтобы раковина открылась, и та подчинилась. Том приказал мадам Белл подойти ближе, и она подошла. Он огляделся — в комнате было тихо и пусто. Миртл нигде не было. Возможно, она пряталась от него. Он был рад отсутствию раздражающего привидения. Том положил руки на плечи мадам Белл и толкнул. Он стоял и смотрел, как ее тело уродливо искорежилось, врезаясь в камень по пути вниз по туннелю. Когда Белл исчезла в темноте, Том прошипел, чтобы раковина закрылась, а затем закатал рукава рубашки и вымыл в ней руки. Убийство было до смешного легким. Том дивился тому, что каких-то убийц вообще ловят или у них ничего не получается — кроме того раза, когда ему не удалось убить Гермиону. Она не считается. Он вернулся в лазарет. И когда он добрался туда, Гермиона ждала его. Она все еще была в школьной форме, гетрах и с расстегнутыми несколькими пуговицами на рубашке. Блеск в ее глазах был чистым, незамутненным бешенством. Гермиона держала Эйвери на коленях перед собой. Дрожащий мальчик сжимал свое поддельное письмо, широко распахнутые глаза метались между ними. Она ткнула палочкой ему в висок. Парализованный в дверном проеме, Том мог только моргать. Спокойное поведение Гермионы послало холодок по его спине. — Выйдем на улицу, — сказала она, затем движением запястья лишила Эйвери сознания.

***

СЕЙЧАС

— Зачем ты вернулась в лазарет? — спросил Том после долгой, оглушительной тишины. Гермиона вздохнула, глядя в землю. — Я случайно забрала с собой ее книгу, когда уходила. Вернулась, чтобы отдать ее. — Ее голос сорвался. Она прочистила горло и сжала челюсть, ресницы затрепетали. Вместо этого она нашла Эйвери, поддельное письмо, предметы первой необходимости, которые Эйвери растворил со стола мадам Белл и которые она не могла бы оставить. Она посмотрела на него, скрестив руки на животе. — Ты зло, — заявила она, с трудно сглотнув. — И для тебя нет искупления. Ничего, что я могу сделать. — Слова были окончательными. — Я никогда не прощу тебя ни за что из этого. Ни за что из этого. — Ты все равно будешь мне писать? — спросил Том слишком мягко. Гермиона закрыла глаза. Блестящие слезы покатились по ее щекам от этого движения. — Да. — И отвращение наполнило ее голос. Его сердце бешено заколотилось. Том подтянул колени кверху, вытирая окровавленные ладони об их грубую ткань. — Спасибо, — глупо сказал он. Она держала глаза закрытыми, голова откинута назад. Том пил взглядом ее образ: страдание, противоречие и всепоглощающую печаль, отягощавшие ее черты. Ощущение поднялось внутри него, похожее на тошноту, начиная с живота и застревая в горле. Что она с ним сделала? Хотеть ее, быть вынужденным хотеть, быть уничтоженным. Вырывать свои зубы один за другим и класть их к ее ногам. Он не понимал. Гермиона сделала его снова ребенком. Том не знал, что можно так сильно чувствовать. — Давай заведем тебя внутрь, — пробормотал он.