Часть 23. Ужин и споры

Гермиона повесила плакат Г.А.В.Н.Э. на стену в оживленном коридоре, который она сделала в слезливом угаре прошлой ночью. То, что Риддл сделал за пианино, оставило ее опустошенной, опечаленной сильнее, чем она хотела себе признаваться. Гермиона пыталась отмахиваться смехом. Это было все, что она могла сделать. Он был таким засранцем. Взял тактику, которую она пыталась применить против него, и обернул ее против нее самой. Риддл не закрыл глаза, когда поцеловал ее, и она не думала, что он знает, что так положено, примерно как когда-то она думала, что люди не могут умереть с открытыми глазами. Он определенно никогда раньше никого не целовал. Это Гермиона точно поняла. Но все же, это нежное, почти невинное прикосновение оставило на ней след, который она не могла объяснить. Ее магия протянулась невидимыми пальцами к нему, сердце заколотилось — чисто от шока из-за его губ на ее. Ощущение было мягким и прохладным, без усилий. Гермиона никого не целовала со времен Драко. Никто никогда не прикасался к ней, особенно так, как Риддл; словно она была чужой землей или блестящей водой, струящейся сквозь его пальцы. Затем, естественно, он с холодной убежденностью вторгся в ее разум. Он вонзил пальцы в мякоть ее мозга и перемолол его, уничтожив ее гипотетические надежды и мечты. Риддл увидел то, чем она никогда не собиралась ни с кем делиться. Это было больно. Она не знала почему — не знала, чего ожидала. Риддлу не было до нее дела. Он просто хотел ее секретов. Гермиона поцеловала его в ответ. Это была самая унизительная часть. Неужели она так отчаянно нуждалась в любом количестве привязанности, что поцеловала бы даже его? Ее друзья перевернулись бы в гробу десятилетия спустя. Ей было жаль. Так жаль. Они подходили друг другу, она и Риддл: недостойная любви и неспособный на нее. Любовь никогда не станет проблемой между ними, никогда не получит шанса уничтожить Гермиону. Эта мысль была ее единственным утешением. Да, он причинил ей боль. Но он, блядь, Империо наложил на домового эльфа, и это было совершенно неприемлемо. Итак, вот Гермиона стояла и смотрела на петицию Г.А.В.Н.Э., копии которой разбросала по школе в то субботнее утро. Если у нее осталась всего неделя в Хогвартсе, она посвятит свое время более важным делам и не будет тратить больше ни секунды на переписку с Риддлом. Он знал. Он знал. Он знал. Что он теперь попытается сделать, когда узнал правду? Гермиона сделает все возможное, чтобы не выяснять это. Пробираясь через толпы учеников, она сделала крюк в подземелья по пути на завтрак, чтобы проверить плакат, который оставила у входа в гостиную Слизерина, на предмет подписавшихся. Гермиона злобно уставилась. О, подписавшиеся там были. Она выхватила петицию со стены и сжала ее, продолжая путь в Большой зал. Прежде чем она успела разорвать лист в клочья и сесть, ее перехватили Риддл и его маленькие дружки, проходившие через дверной проем в то же время, что и она. Отлично. Гермиона попыталась протиснуться сквозь волну сильных, дорогих одеколонов и кожаных туфель. Но: — Из-за чего надулась, маленькая ведьма? — спросил Эйвери, и Абраксас тут же шлепнул его по плечу. А знаете что? Она была очень даже рада, что он спросил. — Ну, — начала Гермиона, когда они все направились к слизеринскому столу, — кто-то испортил мою петицию! — Она чувствовала на себе взгляд Риддла, как муравьи на дереве или черви в теле. Она проигнорировала его, косясь на рыжего и блондинов, теперь шедших по бокам. Она развернула плакат и уставилась на него. — Член Гиганто, — прочитала Гермиона, игнорируя фырканье и хихиканье, — Кунни Лингус, Пьер Трусик. — Она скомкала бумагу в кулаке. — Хоть бы посмешнее что придумали! — Эй, Грейнджер, я упорно трудился, чтобы придумать их, — запротестовал Эйвери, и ее рот сложился в возмущенную букву «о». Гермиона скривила челюсть, осклабившись на него, и остановилась на месте. — Мне гораздо больше нравилось, когда вы все обсирались в моем присутствии! — рявкнула она, ее голос опасно низкий. Эйвери просто улыбнулся и поднял руки в ложной капитуляции. — Мне быстро надоедает трястись от страха. Затем он ушел, растворившись в стайке мальчишек. Гандон. Гермиона представила, как выкалывает глаза Эйвери, чтобы утолить свою ярость. Как наряжает его труп в наволочку и вешает на стропила. Затем она нехотя села, сдерживая свою злость, и вежливо поболтала с девушками пятого курса: Шелли, Линдой и Беатрис. Рабство не было шуткой. Чистое невежество распаляло ее, заставляя сжимать вилку крепче, пока она запихивала вафли в рот. Наложить Империо на домового эльфа, который и так был вынужден подчиняться приказам своего хозяина, было жестоким и бессмысленным преступлением. У Гермионы была теория, что весь этот вид был давно подвергнут массовому Империусу, какой-то мощной наследственной форме этого проклятия. Она хотела стать разрушителем проклятий именно по этой причине (а также из-за своей вечной любви к Арифмантике). Она думала, что, возможно, сможет найти способ искоренить эту раболепную, подхалимскую болезнь из эльфов и освободить их раз и навсегда. Война сделала эту возможность неосуществимой. Домовые эльфы казались в глазах волшебного мира выше ее положения: предательской, убийственной грязнокровки. У нее не было способа помочь им, когда она не могла помочь даже себе. Но здесь эта утраченная надежда снова начала разгораться. Перемены были возможны в этом податливом отрезке истории, в котором она теперь оказалась. Поэтому она попытается, даже в окружении таких идиотов, как Эйвери, и даже если ее время ограничено. Как будто одно лишь мысленное слово «время» что-то спровоцировало, вся клубника на ее тарелке превратилась в чистое, тяжелое золото. Ее вилка с сиропом звякнула о стол, и она закрыла лицо руками. Заме-сука-чательно.

***

Часами позже Гермиона стояла перед зеркалом — врагом более грозным, чем все остальные. На ней было ее единственное платье, которое собирало пыль на дне ее сумки с бусинами. Оно было белым, доходило до колен, с рукавами, которые только прикрывали плечи. Оно в значительной степени потеряло свою форму, будучи скорее достойной комбинацией, чем чем-то еще. Гермиона пыталась не плакать, пока проводила пальцами по спутанным волосам, накладывала чары и прижимала ладони к столешнице в ванной. Под глазами залегли темные круги, которые никак не разгладить. Она все еще была худее обычного из-за многих месяцев довольствования скудной едой. В ее отражении не было шрамов. Они оставались скрытыми, вместе с ее татуировками. Она выглядела некрасивой. И уставшей. И как кто-то, кто очень старается быть кем-то другим и терпит неудачу. Было нелепо, что она вообще идет сегодня вечером на встречу Клуба Слизней, учитывая, что у нее осталось шесть дней в Хогвартсе. Но если она не появится, Риддл может подумать, что это связано с ним, с тем, что он сделал с ней, а она не могла позволить ему так выиграть. Он не был причиной, по которой она была на грани слез. В последний раз, когда она носила это платье, это было по настоянию Джинни, в начале войны, когда рыжая устроила вечеринку «выше нос, это не конец света» в коттедже Билла и Флер. Гермиона помнила, как танцевала с Гарри, с Луной и Джинни. Она помнила, как улыбалась, думая, что все наладится. Гермиона чувствовала вину за такие чувства, потому что Рон был все еще мертв, но она была так полна надежды. Они собирались победить, и, возможно, в честь Рона, Фреда и всех остальных погибших построят мемориал с их именами. В фильмах и книгах зло никогда не побеждало. Однако реальная жизнь, реальная война — это просто соревнование жестокости, которому нет конца. Она плеснула в лицо холодной водой, промокнула кожу полотенцем и перекинула слегка вьющиеся волосы через плечи. Гермиона отвернулась от зеркала и вышла из ванной. Друэлла Розье смотрела на нее, сидя за своим столом в их и без того пустой спальне. Блондинка пыталась рыться в вещах Гермионы и изрезала себе руки. С тех пор они оставались ледяны и подозрительны по отношению друг к другу. — Ты правда это наденешь? — спросила Друэлла, сморщив бледный лоб. — Надену, — ответила она, направляясь к двери. Обычные школьные туфли Гермионы выглядели, наверное, странно в паре с платьем и чулками, но у нее не было никакой другой обуви. — Это модная катастрофа, как сказала бы моя мать, — сказала Друэлла, скрестив ноги в лодыжках на полу и откинувшись на спинку стула. — Ты уверена, что у тебя нет ничего другого в твоем маленьком защищенном от шпионов сундуке? — спросила она, ее хорошенькая улыбка была скорее слегка признаком позабавленности, чем злости. Гермиона уважала Друэллу (несмотря на ее любопытство). Девушка никогда не была откровенно грубой, всегда сохраняя льстящий налет элегантности. Она была несколько критична, но в рациональном смысле. Друэлла перестала зазывать ее на ланч и держала прохладную дистанцию, это была правда, но Гермиона поступила бы так же в ее возрасте, если бы кто-то появился из ниоткуда и признался в убийстве человека. Гермиона пожала плечами. — Может, я надеваю это в знак протеста за солидарность с домовыми эльфами, — тускло пошутила она. Друэлла улыбнулась и беззвучно рассмеялась, ее серебристые, шелковые плечи подрагивали. Гермиона скрестила руки, почесала локоть и взглянула на дверь. — Я не знала, что убийц заботят права домовых эльфов, — задумчиво протянула Друэлла, слегка приподняв свои изящные брови. Ее тон не был злобным, только любопытным. — Мы, наверное, редкая порода. Гермиона сделала несколько шагов к двери, затем помахала своей соседке рукой, прежде чем исчезнуть в коридоре. Она прошла через гостиную, в основном оставшись незамеченной. Путь к кабинету Слизнорта был тихим и одиноким, так как было восемь часов вечера, и большинство людей уже устроились на ночь. Она продолжала поправлять волосы, то скрещивая, то снова распуская руки. Гермиона давно не наряжалась. Она чувствовала себя голой, хотя ее платье было скромным — что было удачно, потому что шли сороковые, и упаси боже мужчине увидеть женскую коленку. В том, как Гермиона пыталась выглядеть лучше (и провалилась) была некая обнаженность и уязвимость. Когда она прилагала усилия, не было никакой вуали притворства, что ей все равно, что думают другие, за которую можно было бы спрятаться. И Гермионе не нужно было беспокоиться о таком долгое время; общественные мероприятия вдруг начинали казаться самой трудной частью, а не вопиющее насилие. Когда перед тобой каждый день стоит выбор между смертью и выживанием, жить становится самой легкой вещью на свете. И все же, в этом кармашке безопасности, гребанная встреча Клуба Слизней казалась невозможной для прохождения невредимой. Из-за двери кабинета доносились голоса, приглушенные и покрытые слоем бравой джазовой музыки. Она была одна в коридоре. Гермиона пришла к выводу, что опоздала, хотя явилась вовремя. Подхалимы вроде Риддла и его компании всегда приходили первыми и уходили последними. Раньше Гермиона была одной из них, но она больше не была голодным до похвалы подростком. Она не хотела находиться на этой встрече ни секундой дольше, чем необходимо. Риддл не мог победить. Он не мог повлиять на нее. Она толкнула дверь. Гермиона провела руками по волосам, выдвинула часть вперед и заправила их за уши. В центре комнаты стоял круглый стол, который она узнала из своего времени. За ним было полно мальчиков, и все они уставились прямо на нее. Весь этот народ поднялся со своих стульев в тревожащем проявлении чистокровных, джентльменских манер. — Мисс Грейнджер, о, я так рад, что вы пришли! Проходите, садитесь, сейчас подадут ужин, — просиял Слизнорт, затем сел, и все остальные мальчики последовали его примеру, их разговоры снова загудели. Она сглотнула, натянуто улыбнувшись Слизнорту и переминаясь с ноги на ногу. Где-то в стороне на столе крутилась пластинка, с которой доносилась плавная, тихая музыка. И Риддл был там. Гермиона не смотрела на него, но точно знала, где он сидит — чувствовала угол его взгляда, прожигающего ее. Абраксас остался стоять, положив одну бледную руку на свой затянутый в костюм живот и широко улыбаясь ей, жестом указывая на место рядом с собой. Гермиона фыркнула носом, но тем не менее направилась туда. На Абраксасе были традиционные мантии для выходов, черно-белые, и его платиновые волосы были расчесаны до совершенства. Он выглядел точно как Драко, но в то же время совсем не как он. У Абраксаса была более приятная, более радушная аура, чем у Драко когда-либо была. Кроме случаев, когда он пытал ее, конечно. — Приятно тебя видеть, — солгала она, опускаясь на стул с зеленой обивкой. Он снова улыбнулся, на этот раз обнажив свои жемчужные зубы. Видимо, он принял ее слова за чистую монету. — И мне тебя, маленькая ведьмочка. Ты очень красиво выглядишь сегодня вечером. Он был довольно мил, раз сказал так, потому что она на самом деле не выглядела красивой. — Ты тоже. — Гермиона улыбнулась сомкнутыми губами и наблюдала, как перед всеми за столом по волшебству появились белые тарелки. На ужин была какая-то жареная птица на подушке из зеленых и желтых овощей, поданная, к ее удивлению, с коньяком волшебного производства. Гермиона взяла свой стакан, сделала маленький глоток, замерла, затем отпила еще больше залпом. Если кто-то и заметил, что она потянулась прямо к алкоголю, то решил благоразумно об этом промолчать. Да будут благословенны их хорошие манеры. Алкоголь стал ценным товаром в ее время, редкостью среди воюющего волшебного населения. Пользовался высоким спросом, потому что люди с обеих сторон искали способ сбежать. Гермиона никогда много не пила, так как ей не нравился вкус. — Мне жаль, Гермиона, честно, — прошептал Абраксас. Она резала мясо и отправила кусок в рот. Слизнорт шумно допрашивал мальчика с Рэйвенкло о его происхождении с другой стороны круглого стола. Риддл сидел справа от профессора, и она на мгновение встретилась с его темными глазами. На нем было все чисто черное, ни намека на гель в его вьющихся волосах. Гермиона прожевала и отвела взгляд. Она уезжала через несколько дней и не планировала разговаривать с ним ни в один из них. Гермиона не будет мстить за поцелуй. Это, наверное, то, чего он ожидал, чего добивался его больной разум. Она не доставит ему этого удовольствия. Риддл мог знать все, что хотел, о том, что она путешественница во времени. И что он мог с этим сделать? Она моргнула, глядя на Абраксаса, и проглотила кусок. Ужин был хорош, хотя ему не хватало приправ. — Я уже сказала, что простила тебя, — ответила Гермиона. — Да, но ты ведь не имела этого в виду искренне, правда? — Абраксас заерзал на стуле, теребя свой стакан, и наклонил голову, чтобы посмотреть на нее. — Я не хотел причинять тебе боль, — сказал он, — я хотел пригласить тебя на сливочное пиво. — Тогда почему ты сделал мне больно? — спросила она, делая еще один глоток янтарной жидкости. Он открыл рот, затем закрыл его и задумался на мгновение. Абраксас перевел взгляд с тарелки обратно на нее. — Я просто… — он покачал головой — …я не знал, как мне отказаться. — Ладно, мистер Малфой. Она откусила кусочек кабачка. Больше нечего было сказать. Такие люди, как Абраксас, и были в Пожирателях Смерти — люди, которые не отказывали, которые соглашались, пока не лишались выбора совсем. Абраксас выпрямился и молча ел рядом с ней. Без разрешения глаза Гермионы скользнули через всю ширину кленового дерева к Риддлу. Он бросил на нее мимолетный взгляд, разговаривая со Слизнортом, его рот двигался, нож все резал и резал что-то на тарелке. Все, что он ел, по-видимому, сначала нужно было нарезать кубиками. Ему просто нравилось уничтожать вещи, заключила она. Именно тогда Слизнорт обратил свое внимание на нее. — Мисс Грейнджер, я слышал, вы та самая, кто составит конкуренцию Тому по Ж.А.б.а в этом году! — Ее сердце упало. — Никогда не думал, что доживу до такого! Гермиона приклеила на лицо застенчивую улыбку. Все смотрели на нее. Он смотрел на нее. — Наверное, — только и смогла вымолвить она. — Такая скромность, да на Слизерине! — поддразнил профессор, вызвав несколько вежливых смешков у своих учеников. — Вы с Томом уже дуэлировали? Я знаю, вы оба посещаете один класс Защиты. Гермиона поймала взгляд Тома, когда он отпивал из своего стакана. Она думала, он будет слишком параноиком, чтобы употреблять алкоголь, но, видимо, нет. Гермионе очень хотелось бы увидеть его пьяным, увидеть его идеальную кожу раскрасневшейся, его шаги — спотыкающимися. Чуть меньше запретов. Она заставила себя отвернуться. Если бы он когда-нибудь был пьян, она бы убила его. Ему не следовало оставлять себя таким уязвимым, если он не хотел, чтобы она попыталась. Гермиона все еще не исключала возможности убить его до того, как уедет в Австрию. Один из его крестражей был спрятан у нее под подушкой, а другой потребовал бы только поспешного соблазнения и требования пойти в его комнаты, чтобы заполучить. Они оба могли вооружиться своей сексуальностью. Хотя Риддл мог отказаться, учитывая его невротизм и предположительную девственность. То, как его тело реагировало на нее, заставляло ее думать, что соблазнить его было бы легко. Иногда Гермиона думала, что он мог бы на самом деле хотеть ее, помимо ее силы, в плотском смысле, но она не была до конца уверена. И соблазнять его было гипотетической идеей, которую она никогда не собиралась доводить до конца. Она была уверена, что Риддл убьет ее, если она когда-нибудь подойдет слишком близко снова. — Нет, мы не дуэлировали, — ответила Гермиона. Слизнорт постучал своим толстым костяшками по столу. — Как жаль! Я верю, вы бы прекрасно подошли друг другу. — Он посмотрел на них, приподняв неровную бровь. — Как насчет того, чтобы после ужина вы устроили для нас небольшое представление? Нет, нет, нет… — Я бы не хотел ничего больше, чем дуэль, профессор, — согласился Том, его голос шелковистый и пропитанный коньяком. Гермиона не смотрела на него враждебно, даже когда он метнулся глазами к ее. — Ты бы хотела этого, Гермиона? Гермиона. Не мисс Грейнджер. Он произнес ее имя так, словно владел им. — Конечно. — Гермиона опрокинула в себя остатки своего бокала, затем отставила его на стол и выдохнула. Она подарила ему горькую улыбку, которая для неопытного глаза выглядела сладкой. Если им предстояло дуэлировать в конце вечеринки, она не будет сдерживаться. Сегодня вечером она будет использовать только свою палочку, так как у них были зрители, и меньше всего ей хотелось устраивать переполох. Она еще не видела Риддла в дуэли. Он выпустил в нее несколько проклятий той ночью в лесу, но те были ленивыми и сдержанными. В ней поднялась старая тяга к соревнованию, и предвкушение. Потому что она действительно ненавидела его, ненавидела за то, что он с ней сделал. Гермиона была полна решимости надрать ему задницу, если Слизнорт так этого хотел. Том все еще смотрел на нее, и она смотрела в ответ достаточно долго, чтобы увидеть, как он слегка наклоняет свой стакан в ее сторону. За здравие, — казалось, говорил он. Гермиона подняла на него свою вилку, а затем провела ее мимо губ. Эйвери, этот невыносимый рыжий мудила, начал молоть чушь о профессиональном квиддиче. Слизнорт и компания проглотили наживку. Однако Гермиона и Риддл выглядели одинаково — до умопомрачения скучающими, пока доедали свои блюда. Профессор не приставал к ней насчет ее родителей так, как ко всем остальным. Хоть какая-то маленькая милость в этой слезливой истории. Ужин подошел к концу. Десерта не подали, и Гермиона задавалась вопросом, почему. Неужели сладость считалась слишком распущенной, слишком женственной для них? Мужчины и мальчики, особенно сейчас, в прошлом, имели обыкновение окружать себя жесткими, острыми вещами и лишать себя мягкости, как будто это доказывало какую-то мысль. Токсичная маскулинность процветала. Гермионе хотелось закричать, что жизнь слишком коротка, чтобы жить без торта, но она знала, что это упадет на уши людей, которые сочтут ее истеричкой. Она почувствовала, что Риддл тоже хотел десерт, потому что он огляделся в тот же момент, что и она. У него была слабость к шоколаду, вспомнила она. К сожалению для них обоих. — Мисс Грейнджер и мистер Риддл, я, кажется, припоминаю, что была обещана дуэль! — улыбнулся Слизнорт, дважды хлопнув в ладоши. Так, дуэль. Покажи и расскажи, — размышляла Гермиона, глядя на Риддла, пока все поднимались на ноги. В его глазах был злобный блеск, от которого у нее по спине побежали мурашки. Значит, он тоже не собирался с ней церемониться. Слизнорт провел небольшую группу к более просторной части кабинета. Мужчина невербальным заклинанием прижал всю старую деревянную мебель к стенам, освободив приличное пространство. Гермиона и Риддл остановились напротив друг друга в центре толпы. Он выглядел таким высоким, подумала она, и в то же время таким неприметным. Другие члены Клуба Слизней толпились вокруг них, перешептываясь, возможно, делая ставки, но Гермиона игнорировала их всех. Он выглядел красивым, весь в черном, его бледное лицо было освещено лунным светом, проникающим через многочисленные окна. Она вспомнила ощущение его губ на своих: мягких, немного обветренных, голодных, но крепко сдерживаемых. Гермиона подняла подол платья, чтобы достать палочку из подвязки на середине бедра. По комнате пронесся шепот, шок от ее вопиющей непристойности. — Я говорил тебе, как ужасно ты выглядишь сегодня вечером? — тихо спросил Риддл, всего в нескольких шагах. — Отсоси, — шепотом ответила Гермиона. — Красноречива, как всегда. Они поклонились, и Слизнорт дал отмашку. Их палочки одновременно рассекли воздух. Яркое столкновение синего и белого лучей электризовало пространство с шипящим треском. Гермиона почти отшатнулась от силы столкновения их заклинаний, но вместо этого рванула руку вперед, и ее синий быстро поглотил его белый. Риддл выглядел невозмутимым, щелкнув запястьем. Оба их заклинания испарились в одно мгновение, и он запустил в нее следующее. Гермиона смахнула его, как муху. Его челюсть неуловимо сжалась. Он начал ходить, и она зеркально отразила его движения. Они медленно кружили друг вокруг друга. В комнате было тихо, каждая пара глаз была прикована к ним. Гермиона взмахнула палочкой, и безмолвное Сектумсемпра понеслось к нему. Риддл увернулся, рванув в сторону с поворотом, пропустив белую вспышку в считанных миллиметрах. — Что это было за заклинание? — жадно спросил он. Слизнорт не уточнял, что они не могут использовать темную магию в этой дуэли. А стоило бы. Гермиона ответила на его вопрос очередным проклятием, брошенным в лицо. Риддл взметнул щит, и тот растворился при столкновении. Слизнорт собрал глобус чар вокруг них, запирая их схватку внутри. Риддл выстрелил в нее заклинанием, и она уклонилась от него. Рука Гермионы рассекала воздух, пока она осыпала его проклятиями, сглазами и заклятиями в бесконечном шквале, не давая ему времени перевести дыхание, и подступала все ближе и ближе. Он быстро отступал назад, отражая их все. Но она не останавливалась, а у Риддла кончалось место, чары сжимались за его спиной. Гермиона снова попробовала Сектумсемпру. Риддл был вынужден пригнуться. Видеть его на коленях перед собой было приятно, даже если мгновением позже он изящно вскочил обратно на ноги. Теперь они кружили друг вокруг друга ближе, как два тигра в поле высокой травы. Она атаковала. Он блокировал. Его волосы стали довольно растрепанными, на лбу выступили бисеринки пота. Риддл быстро закатал рукава своей белой рубашки до локтей. Гермиона воспользовалась моментом и снова осыпала его проклятиями. Он едва успел поднять щиты. Ее грудь тяжело вздымалась. Его землистый запах заполнил ее ноздри. — Мне серьезно ранить тебя, прежде чем ты сдашься, Риддл? — спросила Гермиона, когда он запустил в нее темное заклинание, которое она с маху заблокировала. — Я признаю свое поражение, как только ты произнесешь хоть одно проклятие, — отмахнулся он, отворачиваясь от ее безмолвного Фурнункулуса. Ну ладно. Гермиона бросилась вперед, сократив расстояние между ними, схватила его за запястье и уставилась в его удивленные глаза. Риддл зашипел от боли и посмотрел на их руки. Гермиона с презрением наблюдала, как на его холодной коже проступает изящный узор, расползающийся по предплечью пузырящимися красными лентами. В зале раздались редкие аплодисменты, и Слизнорт погасил чары. На теле Тома было написано:

Риддл,

Это мое последнее письмо к тебе. Все, что я хочу сказать, это то, что ты придурок, я ненавижу твои локти, а еще ты иногда шепелявишь, когда крестишься.

Г.Г.

Он стиснул зубы. Она отдернула руку, словно обжегшись, и развернулась на каблуках. Гермиона попрощалась с несколькими нервничающими учениками и Слизнортом, пожелав им спокойной ночи, и вышла за дверь.

***

Было уже поздно, когда Гермиона склонилась над кроватью. Три другие девочки в ее комнате спали, но она, опираясь рукой на обжигающе холодный каменный пол, ощупывала пыльное пространство под кроватью. Ее пальцы нащупали что-то твердое. Затем Гермиона вытащила из-под кровати загадочную коробку. Та ждала ее на подушке, когда Гермиона вернулась из ванной. Она прятала ее до тех пор, пока не была уверена, что ее не прервут. Задернув шторы и наложив заглушающее заклинание, она положила шкатулку в изножье кровати. Гермиона рассматривала подарок, прикасаясь к глянцевой крышке. Коробка была размером с ее колени и сделана из изумрудного картона. Сверху была повязана толстая серебряная лента, завязанная бантом. Бирки не было, но она не сомневалась, что это от Риддла. Может, это какая-то бомба? Неужели он убьет ее так жестоко? Он действительно мог бы такое провернуть. Если бы это была бомба или ядовитый газ, все в ее общежитии погибли бы, а Риддл отправился бы в Азкабан. Поэтому Гермиона потянула за шелковую ленту, пока та не размоталась у нее на ладони, и отбросила ее в сторону. Она потянула за крышку, почувствовав сопротивление воздуха, и успешно открыла ее. Гермиона ахнула и, вытаращив глаза, упала на подушки. Все волоски на ее теле встали дыбом. Что за черт? Сердце бешено колотилось, но она все равно поползла вперед, приподнявшись на коленях и опираясь на икры. Гермиона заглянула в открытую шкатулку. Внутри лежала отрубленная человеческая рука. Та была обескровлена, очищена и каким-то чудом сохранилась, несмотря на очевидную свежесть. Была разрезана прямо до кости, кожа была бледной, как бумага, и покрыта веснушками. Вокруг руки обвилась пергаментная змея, игриво пробираясь между слишком напряженными пальцами. Гермиона инстинктивно огляделась в поисках свидетелей, хотя знала, что их нет. Чья это была рука? Какого черта он отдал ее ей? Она нерешительно подняла руку с колен и медленно опустила ее в темное нутро шкатулки. Кончики ее пальцев коснулись мертвой плоти, и она вздрогнула, но не отдернула руку. Гермиона приколола змею-оригами к доске двумя гвоздями, а затем развернула письмо.

***

Самая опытная дуэлянтка,

«Для меня жизнь не может быть товаром:

Венец и утешение моей жизни, вашу благосклонность, я отдаю потерянной;

ибо я чувствую, что она ушла,

Но не знаю, как это произошло.»

Я позаимствовал слова у твоей ложной тезки (если бы тебя назвали Гермионой из «Зимней сказки», это могло бы произвести большее впечатление.) Это был мой несколько претенциозный (ты считаешь, что я не осознаю этого, но это не так) способ сказать, что твои слова стали венцом и утешением моей жизни. От этого предложения меня чуть не стошнило, но, боюсь, это правда.

Ты единственный человек, с которым мне было приятно общаться, и теперь я чувствую, что ты меня больше не поддерживаешь. Неужели порезы на моей руке — это мое последнее письмо? Если теперь мне придется за них расплачиваться кровью, я это сделаю.

Я не буду извиняться за то, что сделал, ведь мы оба знаем, что я сделал это не со зла. Я знаю, кто ты теперь. Ты можешь быть со мной честной. Разве этого недостаточно?

Твой разум совершенно уникален. Я никогда еще не был так увлечен легилименцией, так глубоко погружен в психику другого человека. Я чувствовал все так, словно это были мои собственные воспоминания: полет, солнце, руки, пытки. Расскажешь мне об этом? Если бы мы убили дедов тех, кто причинил тебе боль, разве не исчезли бы эти болезненные воспоминания?

Столько возможностей, Гермиона. Доверь их мне. Мы могли бы сделать что угодно. Все.

Я открою тебе свои слабые места, если это поможет нам продолжить переписку. Когда я был ребенком и жил в приюте, у меня было узкое запотевшее окошко, из которого открывался вид на большую часть Лондона. 31 декабря люди в каменных домах и на темных улицах запускали фейерверки. Они праздновали. И до десяти лет я думал, что это в честь моего дня рождения.

Что тебе нужно, Гермиона? Чтобы продолжить, что бы это ни было. Ты изуродовала меня, и если ты перестанешь писать, я могу потерять чувствительность во всем теле.

Достаточно ли этой слабости, чтобы удовлетворить тебя?

Если нет, то ради твоего удовольствия я покалечил кое-кого другого.

Рука, лежащая в шкатулке, принадлежала Эйвери, но теперь принадлежит тебе. Он не должен был портить твою петицию. Это было очень некрасиво с его стороны.

Тешащий свое самолюбие,

Т.М.Р.

***

Он написал ее имя с таким нажимом, что чернила растеклись по ее пальцам и забились под ногти. Гермиона, Гермиона. Пергамент упал на кровать, и она уставилась на руку Эйвери. Ее переполняли чувство вины, отвращение и удовлетворение. Гермиона, сама того не желая, тихо рассмеялась.