3 . Ответ

Не люблю просыпаться. Осознание навалилось вместе с тяжестью в голове. Не своя постель, незнакомые тени на потолке. Я встала с дивана, тело одеревенелое и непослушное, и медленно осмотрелась. В полумраке комнаты, освещённой лишь полоской света из-за шторы, виднелась спящая куча на кровати. Димка, Маринка и два мелких комочка — всё единое, дышащее целое. А я — сторонний наблюдатель, островок на диване. Классические утренние вопросы, липкие и неприятные, как паутина, опутали мозг: Кто я? Немытая, чужая в чужом доме, с пустотой вместо планов. Где я? Москва.Квартира друзей. Безопасная гавань, от которой почему-то тошнит. Топочу босиком в туалет, а потом на кухню. Действия на автомате: включаю чайник, залипаю на мерные полоски на его боку. Вода внутри колышется, подбегает к отметке «1 литр» и отступает, будто дразня. Такая же непостоянная, как моё нынешнее состояние. Тру кулаками глаза, подхожу к окну. За стеклом — серый рассвет, грядущий день. Жаль, нет балкона прямо тут. Точнее, он есть, но в комнате, где спит вся эта идиллия. Курить там — кощунство. Чайник щёлкнул, отчётливо и громко в утренней тишине. Начинаю бесшумно шуршать по кухонным шкафам в поисках кофе. Молоко — слава всем богам, нормальные люди держат его в холодильнике. Но внутри всё сжимается от одного желания — затянуться сигаретой. Это физическая потребность, острее голода. Натягиваю первые попавшиеся тапки и выскальзываю на общий балкон-лоджию. И… замираю. Рассвет. Чёртовски красивый, до тошноты. Небо из грязно-серого переливается в перламутрово-розовое, где-то на горизонте уже золотистая полоска. Воздух холодный, чистый, обжигает лёгкие. Делаю глоток горячего кофе — он обжигает губы, но вкус… насыщенный, реальный. Закуриваю. На секунду мир сужается до точки тления на кончике сигареты и этой невероятной, несправедливой красоты за перилами. — Какое же я дерьмо, — хрипло говорю в пустоту, и слова повисают в морозном воздухе. Тру глаза снова, но пелена не спадает. От бессилия начинаю легонько шлёпать себя по щекам — тупой, животный способ вернуть ощущение реальности. Проснись. Очухайся. За спиной раздаётся шорох, неожиданный и пугающий в этой тишине. Оборачиваюсь. Звук из-за двторой двери, ведущей на отдельную лестничную клетку. Поворачиваюсь и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Там, на бетонном полу, свернувшись калачиком, лежит кто-то. Парень в тёмном капюшоне, под головой — вместо подушки — набитый рюкзак. Ледяная волна адреналина бьёт по жилам. Он живой? Спит? Или… — Эй, ты живой там? — стучу костяшками пальцев в стекло. Звук сухой, гулкий. Фигура на полу вздрагивает, резко подрывается и садится. Из-под капюшона и прядей длинных тёмных волос на меня смотрит один глаз. Заспанный, настороженный, не понимающий. Мы молча смотрим друг на друга через стекло. Он явно ещё не в себя. Не знаю, что мною движет — может, остатки человечности, а может, просто желание разделить это гнетущее одиночество утра, — но я поднимаю свою кружку, чтобы он её увидел. — Кофе будешь? Он медленно, будто скрипя всеми суставами, трёт лицо ладонями, затем устраивается поудобнее, прислонившись к стене. Не говоря ни слова, начинает шарить по карманам, достаёт сигареты, закуривает. Его движения неторопливы, полны какой-то усталой грации. Что ж. Решение принято. Приоткрываю тяжёлую дверь — скрип раздирает тишину — и ставлю кружку на бетонный пол рядом с дверью. Не подходя и не приближаясь. — Заберу через двадцать минут, — бросаю ему и отступаю обратно к своему месту у перил. Сигарета догорает. Скидываю окурок вниз, наблюдая, как он, вращаясь, исчезает в серой дымке. Возвращаюсь в квартиру. Тишина сменилась лёгким гулом жизни: на кухне шуршит Маринка, доносятся приглушённые голоса. Она, увидев меня, улыбается и машет, приглашая помочь с завтраком. Киваю, следую за ней. — О, не сбежала, — раздаётся довольный голос Димы. Он заходит на кухню, уже бодрый и выспавшийся. — Да чтоб я от такой красотки сбежала? — отвечаю, нарочито качая головой и цокая языком, играя в лёгкость, которой нет внутри. — Так-так, — он грозится пальцем, но по его довольной ухмылке видно — ему приятно, что его жене делают комплименты. Я выдавливаю улыбку. А внутри будто кошки скребут. Они такие… цельные. Целуются, милуются, шепчут что-то друг другу на ухо, и от этого их маленький мирок становится ещё теснее и недоступнее. Снова, как спазм, — желание курить. — Бля, я кружку в подъезде забыла! — выпаливаю, поймавшись на этой внезапной мысли. Идеальная отмазка, чтобы вырваться. Хотя бы на минуту. Выскальзываю на балкон. Кружка стоит на бетонном ограждении. Пустая. На губах появляется лёгкая, почти невольная улыбка. Хорошо. Значит, он выпил. Может, хоть для кого-то это утро станет чуть теплее, чуть человечнее. Может, он будет ему просто рад, а не станет желать, чтобы оно было последним, как это частенько бывает у меня. Возвращаюсь и почти сталкиваюсь со старшими близнецами в коридоре. Автоматически вскидываю ладонь в немом приветствии. Они синхронно, как под копирку, кивают в ответ. Улыбаюсь. Милые чертята. Милые и чертовски… привлекательные. Боже, женщина, да ты совсем охренела, — мысленно одёргиваю себя. Весь день провожу с мелкими, пока Маринка носится по квартире, сметая пыль, раскладывая вещи. Денис и Саша — прикольные. В их смехе, в том, как они возятся, есть что-то до боли знакомое… …Напоминают моего. Блять. Не реветь.Сука, не реветь сейчас. Резко, почти со злостью шлёпаю себя по лицу. Резкая боль проясняет мысли на секунду. Мелкие видят этот жест и, восприняв его как новую игру, начинают старательно хлопать себя по щёчкам. Бляха-муха. Срочно отвлекаю их, тыча в сторону ярких кубиков. Надо срочно менять фокус. Они такие разные, хотя и близнецы. Маринка рассказывала, что Денис — заводила, а Саша — его тень. И что у старших, Лёши и Миши, та же история: Миша ведёт, Лёша — поддерживает. И что на самом деле у них глаза разного оттенка — только так их и различишь. Мне вдруг дико захотелось посмотреть им в глаза. Увидеть эту разницу. Но без очков пришлось бы подойти слишком близко, в упор, а это было бы уже странно, неловко. Надо будет очки заказать, блин. Пока отвлеклась, уткнувшись в телефон, чтобы записать мысль про глаза, мелкие снова схлестнулись из-за мячика. Отвлекаю кубиками. Они начинают драться уже за кубики. Вот же жуки мелкие! Но потом, как дура, умиляюсь, когда у меня получается вовлечь их в игру: мы перекладываем кубики из рук в руки. И они, заразившись, начинают стаскивать все игрушки в комнате и сваливать их мне на колени до тех пор пока не заваливают меня почтн полностью. — Цветочки на могилку принести? Голос из-за двери заставляет вздрогнуть. В проёме стоит старший близнец и ухмыляется. Сука, ну нельзя же быть таким… Ну не улыбайся ты так, ты слишком красивый для этого. И слишком молодой. Хотя ростом он уже дверной косяк почти сбивает. Стреляю в него взглядом и пальцем, выкидываю наугад: — Миша? Он поднимает брови, на лице мелькает искреннее удивление, а потом снова растворяется в лёгкой, открытой улыбке. Чёрт, а как теперь это понимать? — Как поняла? — спрашивает он, проходя в комнату и ловко изымая из рук Дениса мелкую детальку конструктора, которую тот уже тянул в рот. — У меня был очаровательный информатор. Или это была последняя капля моего везения, — пожимаю плечами. От этого движения гора игрушек на моих коленях начинает съезжать. Мелкие видят это и с визгом принимаются раскидывать всё вокруг. — Есть, идешь? Мы тебя сменим, — в комнату заглядывает, судя по всему, Лёша, и я ему киваю, начинаю подниматься. Со мной встаёт и Миша. И тут мне резко хочется присесть обратно нахер. Суки, какие же они высокие! Настолько, что, кажется, придётся вставать в позу из «Пятого элемента», чтобы разглядеть их лица. Да ну нахер, шею свернёшь. Пока старшие берут на себя младших, я плыву на кухню. Стол уже накрыт, а в раковине аккуратно стоят две вымытые тарелки. Старшие, видимо, уже поели. — Спасибо тебе огромное, я столько за сегодня переделала, что аж неудобно, что мелких на тебя свалила, — Маринка всё так же очаровательна. Она ставит передо мной чашку чая и тарелку с пышной картошкой и сочной котлетой. — Я тебя прекрасно понимаю. Хотя… нет. У тебя их двое… Ебнуться можно. А ты сияешь словно путеводная звезда, которую видно даже днём. Боже, что я несу. Щас бы подкатывать к жене своего друга. Идиотка. Она лишь улыбается и проводит рукой по шее, слегка покраснев. Отлично. Я её смутила. Какое же я бестактное, несуразное дерьмо. Но сука, как же это божественно вкусно! Первый кусок — и я не могу сдержать низкое, довольное мычание. Нога под столом начинает непроизвольно дёргаться от удовольствия. Маринка, видя это, улыбается ещё шире и садится рядом. — Завтра воскресенье, и мальчики снова гулять уйдут, а у Димки выходной… — начинает она, и её речь становится немного сбивчивой. Она бегает глазами, будто ей неловко просить. Ну что за милая, чёрт побери. — Погулять с мелкими? Пару часов? — опережаю её. На самом деле Дима уже заводил эту тему с утра, но я была такой сонной тварью, что только хлопала на него глазами, не врубаясь, а потом и вовсе забыла. — Если тебе не сложно, то да… — Без проблем. Вы куда-то в определённое место их выводите или тут у подъезда? Лучше уточнить, чтобы потом не было казусов. — Можно в парк, но это надо будет на автобусе пару остановок проехать. Но можно и тут, на площадке. Как тебе будет удобно. А я-то знаю, что на площадке у подъезда они играть будут от силы минут пять. Надо будет по картам глянуть, где этот парк вообще находится. — Без проблем, — отвечаю и гляжу на часы. И тут же давлюсь чаем. — Уже семь? Моргаю, не понимая. А куда, собственно, делся весь день? Это как вообще возможно? — Ну да. Я звала тебя на обед, но ты только кофе выпила, — мягко говорит Маринка. А ведь точно… Прекрасная память. Отличная работа мозга. Нечего даже сказать в своё оправдание. — Пойду тогда прогуляюсь, — встаю из-за стола и несу посуду в раковину. Я бы и помыла, но Маринка разворачивает меня за плечи и начинает мягко, но настойчиво подталкивать к выходу из кухни, приговаривая, что я и так целый день пахала и должна отдохнуть. А я, блять, и не устала. Просто выпала из времени. Вот стою на крыльце подъезда, достаю сигарету. Зажигалки в карманах нет. Приходится исполнить небольшой танец с поиском, похожий на макарену, пока не нахожу её в самом дальнем уголке куртки. Подкуриваю. Площадка пуста. Светло ещё, но уже не по-дневному, а как-то приглушённо, вечерне. Топаю до магазина. Покупаю одну бутылку пива и новую пачку сигарет — в старой осталось всего три штуки. Сегодня за кассой другая женщина, и история повторяется: она смотрит на меня с немым вопросом, и я, вздохнув, снова лезу за паспортом. Снова это удивлённое лицо. Мне даже становится интересно: я что, так ужасно выгляжу? Ловлю своё отражение в тёмном стекле входной двери, но разобрать ничего невозможно. Хотя… учитывая, как выглядят шестнадцатилетние близнецы, быть может, я смотрюсь на все четырнадцать? Ну пиздец. Деградирую внешне. Хотя нет. Скорее, дело в том, что я сильно похудела. Щёки впали, тени под глазами. Морда у меня всегда была ничего, симпатичная. Но учитывая хронический недосып, можно перекраситься в чёрное и косплеить Трафальгара Ло. Сама себе улыбаюсь этой дурацкой мысли. Уже не помню, как ноги сами понесли меня снова на заброшку. Будто магнит тянет. Вот таким был тошнотворно-прекрасный рассвет, а вот теперь я сижу на холодном бетоне и смотрю на закат. Небо пылает красно-розовым, как сахарная вата на детской ярмарке — яркое, сладкое и недостижимое. Тру глаза — дым от сигареты щиплет. Опускаю взгляд, чтобы стряхнуть пепел, и замираю. На бетоне, рядом с моей ногой, стоит бутылка «Эссе». Та самая, что я оставила вчера. Но теперь в ней… бумажка. Свёрнутый в трубочку листок, засунутый в горлышко. — Че… за… Голос срывается. Мозг отказывается обрабатывать. Беру бутылку в руки. Она холодная, мокрая от конденсата. Пытаюсь вытряхнуть бумажку — она, размокшая, не хочет вылезать. Сердце начинает глухо колотиться где-то в горле. Наконец, с третьей попытки, светло-зелёный, почти бирюзовый клочок выскальзывает мне на ладонь. Пальцы дрожат, когда я осторожно разворачиваю его. Бумага тонкая, промокшая по краям, но чернила не расплылись. И я читаю. Сначала глазами пробегаю по строчкам, потом медленно, вникая в каждое слово: «Если время — это вода, То жизнь— это река. Нельзя выйти сухим из неё никогда. Так пускай оно льётся мимо меня, Пылает и гладит сердце тайком… А дальше я не придумал.Спасибо.» Черт… — Ахуеть… Говорю это вслух, шёпотом, полным немого восторга. Перечитываю ещё раз. И ещё. Каждая строчка отзывается внутри странным, давно забытым трепетом. Сердце начинает колотиться как сумасшедшее, будто пытаясь выпрыгнуть из груди. Хочется смеяться — истерично, от счастья. Хочется плакать — оттого что это так неожиданно и прекрасно. Впиваюсь пальцами в собственное бедро, пытаясь через боль унять эту бурю в теле, вернуть себе хоть капку контроля. Надо это сохранить. Мысль ясная, как удар колокола. Фотографирую листок на телефон — на всякий случай. Потом осторожно складываю его и прячу в самый надёжный карман, в картхолдер, будто это не клочок бумаги, а сокровище. А потом приходит вторая мысль, ещё более безумная и волнующая: Надо написать ответ. Бля… А на чём? Я ему на чеке какую-то хуйню сморозила, а он мне — настоящее, пронзительное письмо. Это нечестно! Внутри всё звенит от какого-то детского, дурацкого счастья. Какая же это, блять, романтика! Настоящая, странная, из разряда «никогда-ни-с-кем-такого-не-было». От какого-нибудь сорокалетнего алкаша… — язвит внутренний циник. Или от такой же конченой, как ты…— вторит ему. Смешно. Начинаю смеяться. Сначала тихо, а потом всё громче, и смех звенит в пустом пространстве заброшки, отражаясь от стен. И я срываюсь с места. Бегу. Просто бегу, не думая ни о чём. Улыбка расплывается по лицу настолько широкая, что щёки начинают болеть. Со стороны, наверное, выгляжу как сбежавшая из психушки. Плевать! Ноги сами несут меня в магазин. Надо купить… что-то! И бумагу, и ручку! Влетаю внутрь. Продавец за кассой смотрит на меня округлившимися глазами. А я, вся запыхавшаяся, сияющая, лыблюсь ему во весь рот и машу рукой. Да, я конченая. И мне плевать. Ещё пива. Простой блокнот в клетку с кассы. Дешёвую шариковую ручку. Выхожу. Закуриваю. Дыхание постепенно выравнивается, но внутри всё ещё бушует тот же восторг. Боже, я не могу поверить в то, что происходит. Это какое-то безумие. Прекрасное, иррациональное безумие. И плевать. Мы, возможно, никогда не увидимся. Но пусть эта странная переписка станет той самой соломинкой, за которую можно ухватиться и продержаться эту неделю. Маленькой игрой. Тайной. И тут я останавливаюсь как вкопанная. Я же хотела уехать. Как только придут деньги — собрать вещи и сваливать. Подальше. Стою посреди тротуара и смотрю через дорогу на тёмный силуэт заброшки. И понимаю: я ебнутая. Абсолютно. Но мне слишком нравится это чувство — азарт, ожидание, эта искорка чего-то нового. Не хочу уезжать. Не хочу, пока не задолбаю этого незнакомца своими стишками. Или её. Надеюсь, что это парень, — крадётся мелкая, постыдная надежда. Может, судьба наконец-то подкинет симпатягу? Хотя… если верить статистике, все, кто пишет стихи, обычно не шибко симпатичные… И вот я снова на крыше. Ставлю новую бутылку рядом со старой. Открываю блокнот. Подношу ручку к бумаге. А что, собственно, писать?

«Ты кто, блять?»

Рву листок, скомкиваю и засовываю в карман. Конечно, идиотка, гениальное начало. Снова смеюсь над собой. Сердце опять начинает глухо долбить по рёбрам, навязчиво и громко. Достаю телефон, нахожу в галерее фото его послания. Перечитываю его строчку:

«Пылает и гладит сердце тайком…»

И что-то щёлкает. Слова начинают приходить сами, выстраиваясь в ритм, находя рифмы. Я пишу, торопливо, почти не задумываясь, боясь упустить эту тонкую нить вдохновения:

«Пылает и холадит сердце тайком,

Чарующий сон и твой чудный стон.

Хочу выбить горечь свою, вживить свою боль,

Чтобы снова улыбку увидеть тайком.

Плевать на холод, плевать мне на жар,

Внутри уже разгорелся пожар.

Хочу окунуться в твой омут скорей,

Сжигает и плавит твоя доброта.»

Останавливаюсь. Перечитываю. Мда… Надо будет что-то почитать, вдохновляться, а то рифмы так себе. Но пока сойдёт. И ниже, уже другим почерком — более лёгким, с улыбкой — дописываю:

«Теперь и я тупить начала =)

Ты сделал(а) мой день. Спасибо.»

Аккуратно отрываю листок, складываю его и просовываю в горлышко старой, пустой бутылки. Закрепляю той же самой, теперь уже знакомой, чёрной резинкой для волос. Только сейчас замечаю, что она всё ещё была на бутылке. Значит, он или она аккуратно снял её, прочитал мой бред, а потом снова надел на новое послание. В этом жесте есть что-то бережное, почти трогательное. Ставлю бутылку ровно на то же место, где нашла. Рядом — целую, новую. И тут меня накрывает волна осознания. Боже, я же сейчас кого-то спаиваю. Незнакомого человека. Оставляю ему алкоголь на ночь глядя. Это же пиздец как неправильно и безответственно. И в этот самый момент телефон в кармане вибрирует, настойчиво и резко, напоминая о себе. Достаю его. Экран освещает лицо холодным светом. Оповещение от банковского приложения. Улыбка, ещё секунду назад сиявшая на губах, мгновенно сползает, как маска. Взгляд цепляется за сухую строчку: «Зачисление средств». — Быстро, — хрипло произношу я в пустоту. И вот теперь, с холодком в груди и тяжёлым комом в желудке, надо думать. По-настоящему думать. О деньгах. Об отъезде. О том, что эта красивая, дурацкая игра, возможно, только что получила свой срок.