5 . Прощание

Уже середина сентября, а квартира всё ещё в состоянии ремонта в стиле «хуй с ним». Воздух пахнет свежей краской, древесной пылью и холодным бетоном. — Прошел целый месяц с тех пор, как я вернулась в Москву, к другу. За это время успела подружиться с его женой Маринкой. У неё чудные младшие братья — они, кстати, близнецы, и все, как на подбор, рыжие, прикинь? — Я рада за тебя, дорогая моя, но когда ты лыжи ко мне навестишь? — голос Вики в трубке звучал привычно уставшим, но в нём слышалась настоящая нежность. Я сидела на голом полу, прислонившись к стене, и не знала, что ей ответить. Пространство вокруг было заполнено коробками и скелетом будущей мебели. — Бля, мать, — тяжело вздохнула я, чувствуя, как пыль щекочет горло. — Да хоть завтра, честно. Правда, я более чем уверена, что ты зашиваешься на работе, а щас просто выёбываешься, — уголки губ дрогнули в слабой улыбке, пока пальцы одной руки наощупь крутилили шестигранник, собирая очередной ящик комода. — Справебылдо, — ответила она, и это глупое школьное словечко вызвало в груди острый приступ ностальгии. Я улыбнулась, закрыв глаза. Как давно я её не слышала. Полгода? Целую вечность. В это время скрипнула входная дверь, впустив в квартиру порцию свежего, прохладного воздуха и оживлённые голоса. В прихожей зашуршали куртки, зазвенели брелоки. Близнецы. Видимо, уроки закончились. — Ладно, тут мои вернулись. Давай, люблю, целую, отпишись, как выходной будет — сгоняю к тебе, — быстро проговорила я и, не дождавшись ответа, сбросила. Иначе разговор мог бы длиться часами. С Викой трепаться можно было вечно, даже когда она вела срочный созвон. Настоящее воплощение Цезаря в юбке, только вместо Галлии — бесконечные отчёты. — Да мы бы собрали, — раздался голос Миши, лёгкий и насмешливый. Я уже научилась различать их не только по едва уловимым чертам лица, но и по интонациям, по тому, как они входили в комнату. — Дай в конструктор поиграть, ребёнку, — шутливо огрызнулась я, не отрываясь от своего занятия. В ответ послышался сдержанный смех. Если говорить о ремонте, то он застыл на той счастливой стадии, когда жить уже можно, но цивилизация в виде нормальной мебели ещё не наступила. Вот я и вкручивала саморезы или винты… Не суть… в ДСП, собирая из плоских коробок нечто, похожее на кухонные комоды. Планировалось водрузить сверху столешницу — и вуаля, импровизированный гарнитур готов. — Мы, кстати, так и не увидели твоей кровати, — Лёша произнёс это с мягким, но отчётливым укором, стоя в дверном проёме. В его спокойных, внимательных глазах читалась забота, от которой становилось одновременно тепло и неловко. — Нуууу… — я почесала затылок тем самым шестигранником, чувствуя, как на лицо наплывает глупая, виноватая улыбка. Матрасы-то я купила — три штуки, серые, в вакуумной упаковке, которые теперь, надувшись, занимали половину комнаты. А вот на полноценные кровати, рамы, изголовья — денег как-то хватило только ребятам. «Можно в следующем месяце что-то присмотреть», — думала я, но сама в это слабо верила. Я всё-таки совершила ту авантюру: купила две квартиры в новостройке в соседнем от школы районе. Пешком парням — минут двадцать неспешным шагом. То, что осталось после этой финансовой эйфории, я почти сразу отложила на тату чтобы перекрыть все шрамы на теле. Да, я знала, что кровать и татухи — вещи из разных вселенных. Но одна давала иллюзию стабильности и дома, а другая — ощущение, что я всё ещё жива и могу причинять себе осмысленную боль. — Да мне и на матрасе нормально, — пробормотала я, избегая их взглядов. — У тебя в комнате — матрас на полу и одна вешалка для одежды, Сова! — недовольно фыркнул Миша, с силой вешая свою куртку на крючок и направляясь ко мне. — Это же неуютно. — Зато у вас весь фарш, а мне и так норм. Я планирую через неделю уехать, так что это ни к чему вообще, — отмахнулась я, делая вид, что снова углубилась в инструкцию. В гостиной наступила тишина, настолько густая, что её можно было потрогать. Я подняла глаза. Они оба смотрели на меня — Лёша с тихим недоумением, Миша с внезапной настороженностью. — В смысле, уезжаешь? — спросил Лёша слишком мягко, слишком невинно. Он присел рядом с Мишей на корточки и молча протянул ему боковую стенку ящика. — Так я в Питер по делам, а вернусь… — я попыталась мысленно набросать календарь, но даты расплывались, как кляксы. — Короче, весной. На седьмой день с востока. — На третий, — поправил меня Миша, не глядя, ловко ловя деталь. — Что? — Правильно говорить «на третий», — синхронно произнесли они, и в их голосах прозвучала лёгкая снисходительность, как у взрослых, поправляющих ребёнка. — Ну ладно, — я пожала плечами, стараясь сохранить маску безразличия. А внутри уже тянуло, как на наркотик. Тянуло к вечеру, к темноте, к прохладе заброшенной крыши. Там ждало очередное послание в бутылке. Я уже ловила себя на том, что проверяю телефон в ожидании сумерек, что прокручиваю в голове строчки, которые могу написать в ответ. Зависимость. Чистой воды. В прошлый раз он выдержал паузу в два дня — мучительных, пустых. Я уже решила, что спугнула его своей откровенностью, но на третий вечер в бутылке лежал новый листок, и слова на нём обжигали сильнее прежнего. — Чего довольная такая? — Миша прищурился, улавливая ту самую, предательскую улыбку, что прокралась на моё лицо в момент этих мыслей. — Да так, — я попыталась сгладить выражение лица, но было поздно. Волна странной, сладкой и тревожной эйфории накатила внезапно, смывая всё вокруг. Я с глухим стуком повалилась на спину на холодный пол, зажмурившись, пытаясь удержать в себе этот вихрь. Веду себя как полная дикарка. Как ребёнок, которого перекормили сахаром. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. Я впилась пальцами в собственную ляжку, пытаясь болью вернуть контроль. — Опять? — Их голоса прозвучали прямо над ухом, и через секунду с двух сторон на моё бедро легли тёплые, сильные ладони, сжимая его с точно рассчитанным давлением. — Всё норм, — прошептала я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как приступ понемногу отступает, оставляя после себя дрожь в коленях. Они тяжело выдохнули, и в этом выдохе слышалось облегчение, смешанное с усталой досадой. Я их уже напугала. Пару раз. Возвращалась домой поздно, с той самой крыши, с головой, полной чужих, похабных и прекрасных строчек, с телом, разгорячённым воображением и холодным ветром. И падала. Прямо в прихожей, не успев снять ботинок. Поднимали на ноги всей семьёй. Потом был долгий, неловкий разговор с Димой, где мы сочинили историю про «скачки давления на почве стресса». Выглядело это бледно, но альтернатив — признаться, что я возбуждаюсь от поэзии незнакомого извращенца — не было. — Как ты вообще собралась уезжать, если падаешь от… Отчего у тебя это вообще? — Лёша поднялся, отряхнул руки и поставил основание комода на пол с тихим стуком. Миша, не отвлекаясь, принялся вкручивать ролики в первый собранный ящик. — Радость, злость, возбуждение, — перечислила я, глядя в потолок, и тут же фыркнула, снова ощущая приступ того же истерического веселья. — Вот вообще не смешно. Хоть сажай тебя на полочку и не трогай, блин, — Миша протянул брату готовый ящик, и его голос звучал непривычно строго. — Да на самом деле я редко всё это чувствую, поэтому редко до такого доходит, — попыталась я их успокоить, но они обменялись таким взглядом — быстрым, понимающим, — что мне захотелось провалиться сквозь этот самый бетонный пол. — Значит, через неделю? — Лёша перевёл взгляд с брата на меня. В его вопросе было что-то помимо простого уточнения. Я приподнялась на локтях, заинтересованно глядя на них, и тут в памяти всплыл один вечерний разговор, обрывки их шёпота в общей комнате… — Если кого-то хотите привести, то я ничего не скажу, — подняла ладони в жесте капитуляции. — Только в мою комнату не пускайте никого, пожалуйста. У меня там в ящиках… личные вещи всё-таки. — Хорошо, — синхронно ответили они, и я не смогла сдержать очередную глупую улыбку. Меня до сих пор безумно умиляла и забавляла их идеальная синхронность в мелочах. Иногда казалось, они делают это специально, чтобы вызвать у меня эту реакцию. Перекреститься, что ли, от такого чуда? В итоге кухонный гарнитур был собран. Парни водрузили на комоды тяжеленную столешницу цвета «выбеленный дуб», и я, как самая мелкая и проворная, залезла внутрь одного из ящиков, чтобы прикрутить её снизу. Пахло деревом и металлом, пыль щекотала нос. Я уже потянулась к картонной коробке с кухонной мойкой, но парни снова встали на моём пути, словно живой барьер. — Может, Дима поставит? — Лёша осторожно забрал у меня коробку, а Миша слегка оттеснил меня в сторону. — Поцантрэ… — шикнула я, делая сердитое лицо. Они в один момент подняли руки, изображая полную невиновность, и их синхронность снова заставила меня фыркнуть. — Вперёд, товарищ Марио! — они отступили на шаг и синхронно склонились в почти театральном поклоне, указывая дорогу к столешнице. Я расхохоталась, этот хриплый, некрасивый смех, от которого свело живот, и чуть не шлёпнулась на пол от неожиданности. Они подхватили моё веселье, и минуту кухня оглашалась нашим общим, беззаботным хохотом. Вот с ними, — подумала я, вытирая слезу, — прямо я бы жила вечность. Непривередливые. Тихие, когда нужно. С чувством юмора. И абсолютно, совершенно… не мои. Дети. Чужие, прекрасные дети. Я вздохнула, прогоняя странную грусть, и принялась за раковину. Установка прошла на удивление гладко: резиновые прокладки, металлические скобы, затянуть гайки… А вот с краном пришлось повозиться. Гаечный ключ выскальзывал из потных пальцев, матерная шепотка сливалась со скрипом металла. Руки дрожали от напряжения — сказались месяцы без физической работы. — Вуаля! — наконец я с триумфом открыла воду. Струя ударила по нержавейке с громким плеском. Мы втроём замерли, вслушиваясь, не закапает ли где. Тишина. Только равномерный шум воды. Парни заулыбались, и Миша начал хлопать, поднимая настроение. Я отдала им реверанс, коряво, по-мужски, и мы отметили маленькую победу банками холодного пива и приторной радостью от осознания: что-то начинает получаться. Да, я спаиваю несовершеннолетних. И пусть. В этом хаосе правил не существовало. — Надо будет потом диван прикупить, — обвела я взглядом пустое пространство будущей гостиной, которая, благодаря снесённой перегородке, теперь составляла единое целое с кухней. Свет от уличного фонаря ложился на голый пол длинными жёлтыми прямоугольниками. — Дима сказал, что сам купит. Говорит, тоже хочет поучаствовать, — сказал Миша, откидываясь на спинку одного из трёх кухонных стульев — пока что единственной сидячей мебели во всей квартире. — Тогда покидаю ему парочку вариантов, а то купит херню какую-то, — фыркнула я и потянулась за сигаретами, зажатыми в кармане толстовки. — Почему херню? — удивился Лёша, вставая и широко распахивая створку окна, чтобы выпустить дым. В это время Миша без лишних слов подошёл, обхватил меня за талию и легко, как пушинку, пересадил с пола на широкий подоконник. Меня до сих пор поражала их физическая сила и эта… естественная, почти братская забота. Они носили меня по квартире, будто я и правда была хрупкой куклой. И мне это нравилось. Безумно нравилось. Особенно утром, когда они будили меня чашкой кофе, уже с сахаром и молоком, как я люблю, и зажигалкой, а я, ещё не вполне проснувшись, могла сделать первую затяжку, не вставая с матраса. И только потом, ожившая, шла готовить им завтрак. Часто после их ухода я просто заваливалась спать до обеда. — Потому что это Дима, — ответила я на вопрос Лёши, делая глубокую затяжку. — Зная его, он умеет выбирать только женщин да работу. — Это, конечно, была шутка. Дима мог быть невероятно проницательным, но его редкие проколы были такими грандиозными, что становились легендами. И частенько грозили ему серьёзными неприятностями. — Ты вроде шла куда-то? — Миша посмотрел на часы, а потом на моё лицо, будто читая в нём нетерпение. — Да-да, пошла я нахуй, господа, — отшутилась я, аккуратно гася окурок в самодельной пепельнице из консервной банки, и спрыгнула с подоконника. Пол был холодным даже сквозь носки. Вечерело. За окном уже горели жёлтые окна соседних домов. Сентябрь стоял колючий и влажный. Столбик термометра упрямо держался у отметки в +10, и мысль о сыром, промозглом Питере вызывала тоскливую дрожь. Хотя туда звал старый знакомый. Очень старый. Ещё со времён, когда был жив муж… Та жизнь казалась теперь сном. — Ты в порядке? — Лёша положил руку мне на плечо. Его прикосновение было тёплым и тяжёлым. — Нет, — честно ответила я, отвернулась и, не глядя на них, выскочила в прихожую, натягивая первую попавшуюся куртку. Жить на первом этаже было главным плюсом. Не надо ждать лифта, можно было буквально выпрыгнуть из окна — в моей комнате был небольшой незастеклённый балкончик, с которого по старой, корявой липе вполне можно было спуститься во двор. Стоило только подтянуться и ухватиться за толстую ветку… Интересная мысль для экстренного побега. Я улыбнулась своим дурацким фантазиям, уже толкая тяжёлую дверь круглосуточного магазина. Колокольчик над ней звякнул противно и громко. — Сашка, ты прям по часам! — с кассы мне улыбнулась Лида, женщина лет пятидесяти с усталыми, но добрыми глазами. Мы как-то разговорились месяц назад, когда у неё «полетела» касса — просто зависла. Я, к своему удивлению, догадалась, что её нужно перезагрузить. С тех пор мы здоровались, а иногда и болтали о пустяках. — Рад Стараться! — шутливо отдала я честь и направилась к холодильникам с пивом. К двум бутылкам привычного «Эссе» на автомате взяла упаковку острой воблы — на улице стоял тот самый, костоломный дубак, и солёное с пивом казалось идеальной комбинацией. Быстро расплатилась, терпеливо выслушав привычные комплименты про «такую молоденькую и самостоятельную», и, крикнув на прощание что-то про «гроб всех исправит», вывернулась из магазина. На улице меня обдало холодом, от которого сводило скулы. Воздух был влажным и густым, пахнущим гниющими листьями и выхлопами. Я шмыгнула носом, ёжась, и поднесла к губам сигарету. Первая затяжка принесла больше боли, чем тепла. Куртка с подогревом, — снова мелькнула мысль. Несколько лет на юге отучили моё тело от настоящих холодов, и теперь оно бунтовало. Ноги сами понесли меня по знакомому маршруту, к заброшке. Настроение было странным, взвинченно-тоскливым. Сегодня мне предстояло самое трудное — сказать ему. Сказать, что эта игра, этот хрупкий, безумный мостик через пустоту, скоро рухнет. С одной стороны, мы были никто друг другу — два призрака, обменивающихся бумажными посланиями. С другой… за этот месяц он стал единственным человеком, с кем я могла быть абсолютно честной, даже в своей пошлости. Его мысли, его желания, выплеснутые на бумагу, казались отражением моих собственных, только облачёнными в красивые, страшные слова. Заброшка встретила меня гробовой, абсолютной тишиной, нарушаемой лишь шелестом сухих листьев под ногами и далёким, приглушённым гулом мегаполиса. В воздухе висела запашок сырости, ржавого металла и чего-то забытого. Внутри меня же бушевала настоящая буря — страх, тоска, отчаянное желание отменить всё, остаться. На крыше, в привычном углу, стояла та самая бутылка. Я опустилась рядом на старый, пропитанный влагой деревянный поддон, чувствуя, как холод мгновенно просачивается сквозь джинсы. Пальцы, закоченевшие на ветру, с трудом извлекли свёрнутый в тугую трубочку листок. Бумага была той же, салатового цвета, уже слегка промокшей по краям. Развернула. И улыбка, непроизвольная и широкая, расползлась по моему лицу. «Ты сумасшедшая. Мне это нравится в тебе. Нравится твой почерк, хоть он и корявый…» — Кто бы говорил, мистер «курица лапой», — хмыкнула я вслух, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. Продолжила читать, и с каждым словом сердце сжималось всё сильнее. «…Начинаю задумываться о встрече. Но одновременно с этим страшусь этой мысли. Хочу оставить всё как есть. Хочу благоговеть от твоих строк и оставаться в тени. В тени, где ты создаёшь для меня целые миры.» Он… он думал о встрече. Он боялся её так же, как и я. И в то же время хотел. Эти слова были не отказом, а признанием. Признанием в силе того, что между нами возникло. Сладкий, глупый, безумный… И как же он не вовремя. Я запрокинула голову. Небо, очищенное вечерним ветром, было чёрным-чёрным, и на нём горели тысячи холодных, белых точек. Таких ярких, что дух захватывало. Хотелось и смеяться от счастья, что он есть, и реветь в голос от предстоящей потери. Слёзы уже подступали, горячие и солёные. Достала из внутреннего кармана куртки потрёпанный блокнот и ручку. Руки дрожали так, что первые буквы вышли корявыми закорючками. «Ты сводишь меня с ума. Хочу хотя бы обнять тебя, окутанным этой тьмой. Хочу, чтобы эта тьма поглотила нас целиком… Но…» Дальше было самое страшное. Слова, которые перерезали последнюю ниточку надежды на продолжение. Я вдохнула полной грудью ледяной воздух и выдохнула их на бумагу: «…Но В течение недели я уеду. Далеко. Не знаю, когда вернусь. Возможно, уже в следующем году. Это… прощание на время» Слёзы хлынули ручьём, заливая глаза, делая строки расплывчатыми. Я торопливо, почти грубо, скрутила листок и запихнула его в горлышко бутылки, будто боялась, что передумаю. Боже. Какое же я дерьмо. Мысли бились в голове, острые и ядовитые. Ненавижу себя. Ненавижу эту жизнь, которая снова и снова отнимает всё, к чему только начинаешь привязываться. Тупая. Слабая. Жалкая сука. Я спустилась с крыши, движения стали резкими, порывистыми. Воздух вокруг будто сгустился, стал тяжёлым и отравляющим. Редкие прохожие, мелькавшие в вечерних сумерках, казалось, смотрели на меня не просто с равнодушием, а с каким-то вселенским осуждением. Их взгляды жгли кожу, как раскалённые иглы. И я побежала. Сначала быстро, потом почти что в полную силу, давясь рыданиями, которые рвались наружу. Асфальт бил в подошвы, холодный ветер резал лицо. Сердце колотилось где-то в висках, с каждым ударом посылая в мозг волны боли и паники. Пришлось на бегу, не останавливаясь, впиваться пальцами в бедро, прямо в мышцу, до тошнотворной боли. Только так можно было удержаться в сознании, не позволить этому черно-багровому вихрю внутри сбить себя с ног и поглотить окончательно.