Часть 6

Следующий день я провалялась на матрасе, не в силах подняться. Будто всё моё тело и дух превратились в тяжёлую, вязкую субстанцию, прилипшую к серому поролону. Мир за окном казался плоским и не имеющим ко мне никакого отношения. Близнецы вернулись со школы, стучались, звали на обед, но я притворилась мёртвой, уткнувшись лицом в подушку и пытаясь раствориться в её пене. Однако парни оказались куда умнее и настойчивее. Я услышала лёгкий скрежет у двери, а спустя время — неповторимый, дразнящий аромат жареной картошки с луком и чем-то мясным. Они просто поставили тарелку прямо перед моей дверью, зная, что запах выманит даже самого упрямого затворника. Негодяи. Черт. — А ну за столом ешь! И вот с этой короткой, не терпящей возражений фразой Миша заглянул в комнату, а Лёша, не церемонясь, взял меня под локоть и поднял с матраса, как мешок с мукой. Меня потащили на кухню, усадили за стол, и Лёша сунул мне в руку вилку, как маленькому ребёнку. На тарелке дымилась та самая картошка с котлетой. — Чёт ты совсем растеклась, тёть, — с лёгким укором вздохнул Лёша, уже уплетая свои пельмени. Я молча ковыряла еду, не в силах проглотить и куска. Ком в горле стоял такой, что не проходило даже воздуха. — Походу, влюбилась, — призналась я тихо, больше для самой себя, глядя в тарелку. Как же это тупо. Смешно до слёз. В двадцать с хвостиком — и влюбляться по переписке в какого-то призрака, в голос в темноте, в строки на промокшей бумаге. Видимо, моему исковерканному мозгу наскучил относительный покой, и он потребовал новой порции драмы, адреналина и безнадёжности. — И кто же этот везунчик? — хохотнул Миша, садясь напротив и ставя передо мной кружку горячего, сладкого чая. В его голосе была искренняя, братская любопытность. — Не… могу сказать, — пробормотала я, едва не ляпнув правду: «Не знаю». Ахуительное объяснение, блять. Они бы тут же сдали меня Диме с потрохами, а тот, с его патологической потребностью всё «разложить по полочкам и решить», устроил бы допрос с пристрастием. Или, того хуже, отвёл бы к психологу. — Безответная, что ли? — Лёша, как всегда, зрил в корень. Он отложил вилку и смотрел на меня с тем спокойным, проникающим вниманием, от которого хотелось спрятаться. В ответ я лишь глубже вздохнула и наконец отправила в рот кусок котлеты, который жевался, как резина. Вечером я пришла на заброшку на ватных ногах, с пустотой вместо надежды в груди. И зря. Он не ответил. Бутылки не было на привычном месте. Ни в углу, ни у трубы. Я облазила всю крышу, заглядывая в каждый тёмный угол, пока руки не запачкались ржавчиной и птичьим помётом. Ничего. Только ветер, холодный и равнодушный, гулял между антенн. На следующий день я попыталась убежать от мыслей. Нацепила наушники и побежала вокруг дома, стараясь загнать себя так, чтобы в голове не оставалось места ни для чего, кроме жжения в лёгких и боли в мышцах. На третьем круге столкнулась с Маринкой, гуляющей с коляской и Денисом, который уже уверенно топа́л рядом. — Ничего себе, ты прям спортсменка! — она улыбнулась, а Денис, увидев меня, радостно ухватился за мою потную спортивную штанину и потянул, просясь на руки. — Да так… мысли пытаюсь отогнать, — с трудом отдышавшись, ответила я. Поднять его не было сил, поэтому я присела на корточки, позволив маленьким ручкам запутаться в моих волосах, заплетённых в неаккуратные косички. — Какие мысли? — мягко спросила Маринка, поправляя шапочку на Саше в коляске. О мужике, которого ни разу не видела, не знаю, как зовут и сколько лет, и который, возможно, уже стёр меня из своей жизни. О том, что реву как дура из-за того, что не смогу продолжать эту странную игру. —Разные, — выдавила я вместо этого. — Мальчишки, кстати, говорили, что вы кухню поставили. Вы прям молодцы, такие. Поражаюсь, как ты всё так быстро организовала, — Маринка смотрела на меня с искренним восхищением, а мой взгляд невольно скользил к силуэту заброшки, видневшемуся между панельных домов. — Везение и никакого мошенничества, — попыталась улыбнуться я, чувствуя, как эта улыбка трещит по швам. Она рассмеялась, и мы ещё немного поболтали о пустяках, пока мелкие не утащили её дальше, к песочнице. А я снова засунула в уши наушники и побежала, пытаясь заглушить пульсирующую в висках тревогу. Но нихрена не помогало. Даже музыка, всегда бывшая моим спасением, будто ополчилась против меня. Плейлист, собранный за последние недели, оказался каким-то приторно-меланхоличным, каждая песня тыкала в больные места. Я плюхнулась на холодную лавку и начала лихорадочно листать рекомендации, но всё звучало как одна сплошная, бессмысленная херня. Закурила, заметив, как быстро сгущаются сумерки. Взгляд снова потянулся к тёмному контуру заброшки. Идти или нет? Вдруг он, как и тогда, месяц назад, просто взял паузу? Вдруг завтра появится новое письмо? И вот я уже сижу на знакомой крыше, куря одну сигарету за другой. Бутылки нет. Записки тоже. Темнело стремительно, и ночь вступала в свои права, заливая всё вокруг густой, непроглядной синевой. Хотелось что-то сломать. Стену, чтобы обрушить это проклятое здание. Или себе хребет, чтобы ничего больше не чувствовать. И тут я вспомнила про плитку. Про тот раз, когда он, видимо, стесняясь, спрятал ответ не в бутылку, а под неё. Взгляд сам устремился к тому краю бетонной плиты. И стало страшно. А вдруг там пусто? А вдруг это окончательный конец? К чёрту осторожность. Я подползла и с силой сдвинула тяжёлую плиту. Раздался скрежет, и из-под неё вырвался непонятный звук — то ли мой собственный вдох, то ли стон облегчения. Там лежал листок. Зелёный. Родной. Руки тряслись так, что я едва не порвала бумагу, разворачивая её. В свете экрана телефона проступили строчки: «23 сентября. 23:00. Подвал. Буду ждать тебя, укутанный тьмой.» Сердце ёкнуло и замерло. Я судорожно достала телефон. Дата — сегодня. Время — 23:05. Щас, погоди, — мысленно взмолилась я, вскакивая и начиная спускаться по шаткой лестнице со второго этажа. Если, конечно, он не ушёл, не решив, что я не приду. На полпути я замерла, прислушиваясь. Тишина. Только бешеный стук собственного сердца в ушах и прерывистое, свистящее дыхание. — Щас, погоди! — сказала я уже громко, вдруг он услышит и подождёт. Серьёзно? Вот так, прямо сейчас? Увидеться? Боже, я не знала, что делать. Страх и дикое, всепоглощающее желание смешались в один клубок, сжимая горло. Я закурила, пытаясь унять дрожь в руках, и медленно пошла, пытаясь вспомнить, где тут вход в тот подвал. Пересекла весь второй этаж, направляясь к противоположной лестнице. Именно она вела вниз, в чёрную пасть. Там были те самые комнаты, где даже днём царила непроглядная тьма. Пришлось включить фонарик на телефоне, чтобы не свернуть шею на последних, обломанных ступенях. Сегодня не было ни луны, ни ближайших фонарей. Не видно было ровным счётом ничего. Только луч света выхватывал из мрака облупленную штукатурку и груды хлама. — Выключи свет. Мужской голос прозвучал прямо из темноты, низкий, чуть хрипловатый, и именно тот, что звучал у меня в голове всё это время. Я впала в оцепенение, но на автомате продолжала светить под ноги, докуривая сигарету. Только потом выбросила бычок и погасила экран, убирая телефон в карман. Мир поглотила абсолютная, физически ощутимая чернота. — Я ничего не вижу, — произнесла я вслух и тут же мысленно плюнула на себя. Конечно, блять, не вижу, тут темно, как в жопе у слепого крота. — Так в этом и смысл, — отозвался он, и я услышала в его голосе сдерживаемый смешок. Очень смешно, блять. — Я боюсь… —Меня? — мягко прервал он. — Навернуться вообще-то! Не надо перебивать и додумывать, пожалуйста, — огрызнулась я, хотя внутри всё сжалось. По логике любой нормальной девушки, как раз его-то и следовало бояться: незнакомый мужчина, тёмный подвал, глухая ночь. — Прости, — в его голосе прозвучала искренняя улыбка. Он сделал паузу. — Пройди чуть вперёд. Тут можно сесть. — Чтоб мне знать, где этот «перед»? — хмыкнула я и, вытянув вперёд руку, начала медленно двигаться на звук его голоса. Каждый шаг отдавался в груди всплеском паники и лихорадочным предвкушением. Ладонь во что-то упёрлась. Я остановилась, провела рукой. Это была ткань куртки. Я трогаю его. Сердце заколотилось с новой силой. — Не навернулась, — констатировал он, и я поняла, что звук его голоса идёт сверху. Он действительно высокий. — Фига ты высокий, — вырвалось у меня, и я тут же почувствовала, как его грудь под моей ладонью слегка вздрогнула от подавляемого смеха. — Может, это ты маленькая? — передразнил он меня. — Тогда ты — огромный мужик, который заманил в тёмный подвал маленького ребёнка, — рассмеялась я в ответ и почувствовала, как он под моей ладонью на мгновение напрягся. — Да шучу я. — И насколько «маленького»? — спросил он, и я почувствовала, как его ладонь легла мне на макушку, оценивая рост. — Метр шестьдесят пять, — честно ответила я и снова засмеялась, понимая, что он спрашивал не об этом. Он вздохнул, и мне показалось, что он улыбнулся. —Ну, восемнадцать было… когда-то, — последнее я прошептала, но в абсолютной тишине подвала он не мог не услышать. — Не боишься, что я окажусь младше тебя? А вот над этим я как-то не задумывалась. Вся эта переписка с её откровенной, взрослой чувственностью рисовала в воображении образ человека за тридцать, уставшего, знающего цену словам. Мысль, что он может быть моложе, казалась абсурдной. Мне стало дико интересно. Я сделала шаг ближе, обняла его за талию. Точно не толстый. Под курткой чувствовался упругий мышечный каркас. И он нервничал — это я чувствовала по лёгкой дрожи, которую не мог скрыть. Я прижалась ухом к его груди, услышала бешеный, неровный стук его сердца. И улыбнулась, поняв, что он так же взволнован, как и я. — А ты меня не боишься? — спросила я, сама не зная зачем. Просто чтобы продлить этот момент, чтобы услышать его голос ещё. — Как я могу бояться такую малышку? — он рассмеялся открыто, и смех его оказался тёплым, бархатным, заполнившим темноту. — Ты говорил, тут сесть вроде где-то можно, — отвела я тему, чувствуя, как от его слов «малышка» внутри что-то ёкнуло. Хотела сделать шаг в сторону, но споткнулась обо что-то на полу и с размаху впечаталась лбом ему в грудь. Он снова рассмеялся, затем без лишних слов подхватил меня под мышки, сделал пару шагов и усадил на что-то широкое и деревянное — возможно, на старый ящик или верстак. Ноги не доставали до пола. Я почувствовала, как его руки упёрлись по обе стороны от меня в край той же поверхности. Я вытянула руки, снова наткнулась на его куртку и, скользнув вверх, коснулась его лица. Кожа была тёплой, гладкой, скульптурно чёткой под пальцами. — У тебя руки ледяные, — сказал он, и я почувствовала, как он убрал одну руку, взял мою ладонь в свои и дыхнул на неё тёплым воздухом. — Давай вторую. Я протянула, и всё внутри поплыло. Если бы кто-то мог видеть меня сейчас, он бы заметил, как я буквально растворяюсь в этом моменте, в темноте, в его прикосновениях. — Так значит, ты утверждаешь, что ты не ребёнок? — он улыбался, я чувствовала это по его голосу, по движению мышц под пальцами. А у меня мозг уже окончательно отключался от простоты и интимности этого жеста. Отогнув руки, я расстегнула свою куртку, снова нашла его ладони и прижала их к себе, к тонкой футболке. — Такого у детей, насколько я знаю, не бывает, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя внутри звонил набат: «Женщина, ты что вообще творишь?» — Ты безумная, — прошептал он, и я услышала, как он сглотнул. Его руки оставались на месте, не двигаясь, будто застыв. И всё? А как же все те страсти, что он изливал на бумаге? Чёрт, опять приходится всё брать в свои руки. Я положила свои руки поверх его и медленно повела их по моим рёбрам, вверх и вниз. Потом скользнула ладонями по его предплечьям, чувствуя напряжённые мышцы, и потянула его ближе к себе. — Ты ведь вернёшься? — его вопрос застал меня в тот момент, когда я уже обхватывала его лицо, пытаясь в темноте слепить его образ. Я остановилась. — Конечно, — улыбнулась я, хотя в голосе прозвучала неуверенность. Мои пальцы скользнули к его затылку, нащупали коротко остриженные, колючие волосы. — Ёжик. — Ёжик? — он фыркнул и резко выдохнул. Я поняла, что его лицо теперь совсем близко к моему. — А ты всё равно мелкая, — снова улыбнулся он, и я почувствовала, как грубая ткань наших курток соприкоснулась. Он наклонился ближе. Его дыхание, тёплое и с лёгким оттенком табака и чего-то мятного, коснулось моих губ. Я инстинктивно облизала их, чувствуя, как всё внутри замирает в ожидании. Почему ты меня не целуешь? Или не хочешь? Чёрт. Возьми. Сделай уже что-нибудь. Я сейчас просто взорвусь от этого напряжения. Я надавила ладонями на его шею, притягивая к себе. Он сделал шаг вперёд, пока его колено не упёрлось в дерево между моих ног. Я инстинктивно раздвинула их шире, впуская его в пространство между ними. Теперь я чувствовала тепло его тела всем своим существом, но всё ещё не решалась сделать последний шаг. Не хотела брать инициативу. Хотела, чтобы начал он. — Мне долго ждать? — прошептала я и услышала, как он тихо усмехнулся прямо у моих губ. И тогда он поцеловал меня. Сначала нежно, едва касаясь, исследуя. Потом, когда я ответила, его поцелуй стал глубже, увереннее, требовательнее. Он прижал меня к краю ящика, одной рукой вцепившись в мои рёбра, будто пытаясь вдавить в себя, а другой — в мои волосы. Его язык нагло вторгся в мой рот, и мир сузился до этого темноты, до этого вкуса, до этого всепоглощающего ощущения. Когда он оторвался, мы оба тяжело дышали, прильнув лбами друг к другу, и я видела звёзды даже сквозь закрытые веки, в этой абсолютной тьме. — Озабоченная, — прошептал он, и в его голосе звучала смесь нежности и насмешки. — Допиздишься щас, — вырвалось у меня само собой, и я усмехнулась, чувствуя, как губы горят. — Какие грозные словечки мы знаем, — он рассмеялся и цокнул языком. Я хотела его заткнуть новым поцелуем, но вместо этого мои холодные руки сами нашли путь под его куртку и футболку. Он вздрогнул, мышцы живота напряглись под моими пальцами. Я медленно водила ими по его рёбрам, по спине, чувствуя каждый позвонок, каждую впадину, а затем повела ладонью вниз, к поясу джинсов. — Тихо-тихо, ковбойша, — он отстранился, перехватив мою запястье, но не отталкивая руку. — Ковбои скачут сверху, я не в том положении, — парировала я, и он снова рассмеялся, уже прямо у моего уха. — Щас сама тут договоришься, — прошептал он, и теперь уже его руки скользнули под мою футболку. Я резко выдохнула, когда его холодные пальцы коснулись кожи на талии. Они скользнули по рёбрам, исследуя, сжимая, а затем двинулись к спине, прижимая меня к нему ещё сильнее. Это было чистое безумие. Я сидела в заброшенном подвале и отдавалась поцелуям и прикосновениям совершенно незнакомого человека. И не просто отдавалась — я жаждала этого, готовая игнорировать любые мысли о последствиях. Конченая… — Я думал, ты дашь заднюю и просто убежишь, узнав, что я могу быть тут, — его голос звучал как мурлыканье большого кота, и от него побежали мурашки. — А я только прочла, не сразу додумалась под плиту заглянуть, — прошептала я в ответ, пытаясь в темноте разглядеть хоть что-то. — Как ты вообще додумалась тогда под неё заглянуть, всё в толк не возьму. Я рассмеялась, и смех прозвучал немного истерично. — Я её пнула в расстройстве, что ты написал всего одно слово. Он тоже засмеялся, и этот смех снова перешёл в поцелуй — долгий, медленный, пьянящий. Я чувствовала, как всё внутри закипает и вот-вот взорвётся фейерверком незнакомых, ярких чувств. — Озабоченная, — снова прошептал он, целуя уголок моих губ, шею. — Озабоченный, — сразу же ответила я. — Замёрзнешь, — он убрал руки из-под моей одежды и попытался нащупать в темноте застёжку моей куртки, чтобы застегнуть её. — Только если жопа, — честно призналась я, и мы оба рассмеялись. Мои руки всё ещё были под его курткой, и там было чертовски тепло. Он оставил попытки меня «утеплить» и вместо этого я почувствовала, как он отходит на шаг. Всё внутри оборвалось. Стало дико страшно, что он сейчас просто развернётся и уйдёт. Я больше не чувствовала его даже коленями. Затем я услышала звук расстёгивающейся молнии на его куртке и мягкий шум, как будто он бросил её на что-то рядом. В следующее мгновение сильные руки снова обхватили меня подмышками, и он посадил меня к себе на колени, закутав с головой в полы своей теперь уже расстёгнутой куртки. Я прижалась к его груди, чувствуя бешеный ритм его сердца, который почти совпадал с моим собственным. Как я до сих пор не потеряла сознание — тот ещё вопрос. Но, помимо сердца, я чувствовала кое-что ещё. Твёрдое и явное давление там, где я сидела. — Смотрю, у вас приподнятое настроение, сударь, — постаралась я сказать невозмутимо, хотя чувствовала, как сама приподнимаюсь на его коленях, когда он тяжело вздыхал. — Молчи, — прорычал он, но в голосе не было злости, только напряжение и смущение. И мы замолчали. Он обнимал меня, прижимая к себе, а я слушала, как его сердце постепенно, очень медленно успокаивается, но так и не возвращается к нормальному ритму.