.----

21 мая 1998 Несмолкаемый гомон из одобрительных и возмущённых выкриков становился всё глуше. Шум крови мощной пульсацией отдавался в ушах, словно чья-то тяжёлая поступь по сухой земле. Перед глазами всё плыло, на периферии было не различить ни одной формы, ни одного силуэта. Зрение сфокусировалось лишь на одной точке, чётко проступающей по центру размытого и бесконечно мельтешащего боке́. Его глаза. Потемневшие от страха, горя и растерянности. Взгляд, исполненный ужаса и мольбы, рука, неосознанно дёрнувшаяся вперёд, но удержанная тяжестью цепей, крепко обвивших запястья. Он бы всё равно не смог дотянуться. Она была слишком далеко, и с каждой секундой это расстояние будет становиться всё больше, пока не превратится в неисчислимую череду дней, месяцев и, возможно, лет. Журналисты «Пророка» атаковали судей Визенгамота мгновенно — стоило прогреметь последнему удару молотка. «Справедливо ли столь категоричное предписание суда?» «Это не наказание, ничто не сравнится с поцелуем дементора!» «Пожирателям смерти место в Азкабане! Позор судьям и Министру!» Вот только это было намного хуже, чем пожизненное заключение в Азкабане, ведь, несмотря на вердикт, всегда есть шанс добиться смягчения приговора. И Гермиона ни за что бы не позволила себе оставить всё как есть. Теперь же надежда безвозвратно угасла. Таково было условие маггловского министра в целях возмещения ущерба, нанесённого волшебниками. Сто пятнадцать магглов пали жертвами Второй магической войны — чужой войны. Сто пятнадцать невинных душ погибли ни за что. Если и существовал способ восстановить справедливость, то только один. И Кингсли пошёл на сделку. Возможно, где-то глубоко в его сердце теплилось нечто похожее на жалость, но внешне он оставался бесстрастен. Гермиона ненавидела его. Понимала, что сделка являлась честной, но всё равно ненавидела — за то, что Кингсли никак не воспрепятствовал приговору, вынесенному всем Пожирателям смерти без исключения. — Ублюдок, — прошептала Гермиона одними губами, на мгновение встретившись с ним глазами, но тут же перевела внимание на другие — глаза единственного человека, который сейчас имел значение. Человека, которого она видит в последний раз, ведь Гермиона знала: им даже не дадут попрощаться. И она никогда не сможет его найти, как и ему не будет позволено искать её до тех пор, пока вершители судеб не решат, что с него достаточно. Он смотрел на неё, не отрываясь. Не отводил взгляд, даже когда надзиратели Визенгамота толкали его в спину, тянули за цепи и надрывали глотки у самого уха. Верховный судья, применив Сонорус, велел прекратить беспорядки и вывести прессу из зала, вокруг царил настоящий хаос. Гермиона не могла пошевелиться, ноги словно приросли к полу, и сил хватало лишь на то, чтобы дышать, удерживаться в сознании и сохранять зрительный контакт с ним до самой последней секунды. Она уже знала, что запомнит этот момент на всю свою жизнь и будет видеть его в своих кошмарах. Кто-то звал её, мягко сжимал ладонями её плечи, но все ощущения были смазаны. И вдруг его взгляд смягчился. Сделался таким щемяще нежным, что было совсем не под стать пылающему пеклу, разверзшемуся в этой проклятой душной комнате, охраняемой полчищем дементоров. Губы изогнулись в печальной, немного нервной улыбке как раз в тот момент, когда надзиратель применил силу и буквально поволок его за собой к выходу из зала суда. И в этот страшный момент — самый страшный после того, как Гермиона увидела Гарри мёртвым, — он прокричал или, возможно, прошептал, но так, чтобы она поняла: «Я вернусь к тебе, обещаю». Надзиратель грубо потянул его на себя, оттаскивая всё дальше. «Я обещаю, Грейнджер». Слёзы бесконтрольно струились по её лицу, руки непроизвольно потянулись вперёд, и не было сил даже сжать кулаки. Так глупо, Господи. Она жалкая и непоследовательная, как и любой другой в момент глубокого отчаяния, когда воздух покидает лёгкие, а сердце словно отбивает последние удары. «Я обещаю». Двери с грохотом захлопнулись. Гермиона опустилась на колени, поддерживаемая двумя парами крепких рук. Убийцы должны быть наказаны за все злодеяния, к которым были причастны. И не существует более точной меры человеческих страданий, чем война, которая никогда не закончится. 12 июня 1998 — У вас нет оснований не верить мне… — Мисс, послушайте, я понимаю… — Нет, не понимаете! Гермиона с силой ущипнула себя за переносицу, мысленно ругая себя за несдержанность перед человеком в форме, на плечах которого красуются серебристые погоны не просто так. — Неужели я прошу так много? — спокойно продолжила она, убирая руку от лица. — Я не претендую ни на какую информацию. Я не настолько глупа. Просто позвольте дать ему возможность связаться со мной. — Мисс Грейнджер, боюсь, ваш запрос вне моей компетенции. Если я внесу ваши данные… — Но разве не в этом и заключаются ваши полномочия? — Верно. Однако все данные, которые мы принимаем, должны быть включены в единый пакет документов, предоставляемых добровольцами. А вы даже не являетесь родственником. — Я же сказала: у него не осталось живых родственников. — В таком случае почему ваш, как вы утверждаете, близкий друг не указал ваши контакты при заполнении документов? — Потому что ему просто не позволили этого сделать! — и Гермиона вновь почувствовала, как предательский гневный румянец заливает её лицо, а глаза начинает нещадно жечь. Потому что он даже не знает моего домашнего адреса. Потому что понятия не имеет, как пользоваться телефоном. Потому что вы всё равно, проклятые черти, не дадите сказать ему больше положенного. — Мисс Грейнджер, — дипломатичная улыбка офицера невероятно действовала на нервы. — Я вижу, что вы — девушка порядочная и умная, — он окинул её взглядом с ног до головы, явно давая понять, что имел в виду вовсе не её умственные способности, а приличный внешний вид, свидетельствующий о том, что Гермиона не сумасшедшая или бездомная. — Я понимаю ваше разочарование, но и вы поймите меня. — Нет, — вполголоса проронила она. — Нет, не понимаете. Вы… — глубокий вдох, утихомиривающий внутреннюю бурю. — Вы понятия не имеете, что чувствует тот, кто потерял любимого человека. И с большой долей вероятности уже никогда больше не увидит его. Вы не понимаете, каково это — лишиться последнего шанса узнать о его судьбе. Если он жив, я хочу знать. Если погибнет — об этом не узнает никто, кроме меня. Никто. Вы ведь не станете убеждать меня в том, что «герои не умирают»? — Не стану, — ровным тоном ответил офицер. — Это тоже не в моей компетенции, мисс. Этим занимается пропаганда. Гермиона подняла на него недоверчивый взгляд и отметила изменения в выражении его лица: дипломатичная улыбка сузилась до ироничной ухмылки, непроницаемый взгляд совсем слегка будто оттаял. Офицер протянул ей форму для заполнения информации и снова откинулся на спинку своего рабочего кресла. — Я не могу ничего обещать. Но постараюсь сделать всё, что в моих силах. 23 июля 1998 Дурацкий фиолетовый ночник в форме ракушки лежал на полу в заводской упаковке ещё со вчерашнего дня. Гермиона пыталась, правда, пыталась окружать себя различными маленькими вещами, которые должны были приносить радость. Так, в её небольшом домике постепенно становилось всё меньше свободного пространства по мере того, как грузчики доставляли мебель, а каждый из углов оприходовали комнатные растения в массивных вазонах. Гермиона отказалась придерживаться какого-то определённого стиля интерьера, поэтому в её уютном пространстве непринуждённо соседствовали старинные сундуки с белыми пластиковыми стульями, которые она со временем планировала поменять на что-то поприличнее, кованая кровать с самодельным красно-золотым балдахином и стальной шкаф со стеклянными дверцами. Вместо люстры под потолком болталась обыкновенная лампочка накаливания, на полу неуместно красовался ярко-малиновый пуфик неопределённой формы. Просто она была таким человеком: не ограничивала свои желания правильным и неправильным. Всё, что Гермионе нравилось, она брала. Её не смущали ни история, ни целесообразность, ни приемлемость. Она всегда была несколько нелепа. Разумеется, не в такой степени, как Луна, — здесь она ей не соперница. У неё, кстати, был вполне выверенный стиль во всём, у Луны. Вряд ли она отдавала себе в этом отчёт, но, глядя на её вещи, никто бы не усомнился в том, кому они принадлежат. Она всегда была органична в своей странности. Вкусы же Гермионы могли натолкнуть на мысль о том, что внутри неё борется несколько личностей. Она щёлкнула выключателем электрочайника и достала из шкафчика антикварный кубок. «Чайный кубок» — как она его прозвала ещё на площади Гриммо, выполненный из чистого серебра и покрытый стойким налётом пакетированного чая за полтора фунта. Гермиона оглядела комнату, переполненную нераспакованными покупками, и остановила взгляд на самом важном своём приобретении. Позабыв о нагревающемся чайнике, она оттолкнулась от кухонной стойки, прошла в центр гостиной и сорвала пластиковую упаковку с увесистого ярко-красного почтового ящика, который предстояло установить над крыльцом. Гермиона рассеянно улыбнулась и провела рукой по глянцевой поверхности. Она надеялась, что, открыв его однажды, найдёт письмо, которое сделает её счастливой. Неправильно счастливой, как и все неправильные вещи, которые были ей дороги. Вероятно, это было слишком уж наивно, ведь она могла получить и другое извещение. Но надежда всегда оказывалась сильнее. По-другому Гермиона просто не умела. 19 сентября 1998 Мамин медовый торт с бананами манил своим умопомрачительным запахом с первой же секунды, как только Гермиона переступила порог родительского дома. В течение всего ужина она косилась на него всякий раз, когда тревожные мысли просачивались в расслабленный разум и норовили забраться под кожу. Они и так всегда были там, ютились на нагретом месте. Каждый день, каждый час на протяжении почти четырёх месяцев неведения. — Как дети, дорогая? — поинтересовалась Джин, отпивая вино из бокала. Остатки праздничных блюд хаотично занимали определённые части тарелок, но везде не по центру. И почему окончание любого застолья вызывало ощущение ограбления и варварски учинённого вандализма, виновников которого уже никогда не поймать? — Нормально, — пожала плечами Гермиона. — Даже очень неплохо. — Не жалеешь, что выбрала эту работу? — неуверенно спросил Уильям, усердно делая вид, что всего лишь выражает любопытство, не подразумевающее попытки задеть. Гермиона улыбнулась. Она ценила отцовскую тактичность. Родители заслуживали знать, почему она приняла окончательное решение обосноваться в мире магглов, всю жизнь мечтая о карьере в волшебном мире, и при этом отметя идею получить образование в медицинском и присоединиться к семейному бизнесу. — Мне нравится. Несмотря на то, что у меня практически не было опыта работы с детьми, мы довольно быстро нашли общий язык. К тому же, следовать готовому учебному плану не так уж и трудно. Но иногда они безобразничают — в такие моменты мне безумно хочется применить парочку заклинаний. — Почему бы и нет? — широко усмехнулся Уильям, обрадовавшись возможности отшутиться во время неудобного разговора, чтобы разбавить неловкость. — Думаешь, кто-то заметит? — Пап, — снисходительно улыбнулась Гермиона. — Нельзя во всём полагаться на магию. Как же саморазвитие? — А вот это правильно, — одобрительно кивнула Джин. — Однажды у тебя самой будут дети, не затыкать же им рот Силенцио всякий раз, когда они будут капризничать, правда? Гермиона уставилась на маму во все глаза, едва не поперхнувшись вином. Джин была явно довольна собой. — Вау. Ничего себе, — восторженно выдавила Гермиона и отставила бокал в сторону. — Да ты делаешь успехи, мама! — Стараюсь, — кокетливо замялась Джин. — И всё же, — её бокал опустился рядом с бокалом Гермионы. Безошибочный признак наступления серьёзного разговора. — Нам с папой хотелось бы знать, что послужило причиной… Мы понимаем, ты пережила так много… Прости. У меня не находится слов. Я лишь хочу сказать, что мы беспокоимся о тебе. — Всё в порядке, — бесцветно пробормотала Гермиона, потупив взгляд на колени. — Что произошло, детка? — ласково произнёс Уильям, отчего сердце в груди болезненно сжалось, и к горлу подобрался ком. — Ты так много отдала этому миру, играя по его правилам. Ты видела войну, сражалась рядом со своими друзьями. Мы не знаем всего, но… Разве ты боролась ради того, чтобы сдаться? Гермиона поджала губы, чтоб не расплакаться. Она понимала: папа не пытался задеть её. Он всего лишь предположил, что по какой-то причине Гермиона разуверилась в своих силах и нуждается в мотивации и поддержке. Если бы всё было так просто. — Некоторые вещи неподвластны моему упрямству. Ты прав, война закончилась, но не для всех. После определённых событий я больше не рассматриваю Министерство магии в качестве места работы. — Они в чём-то тебя обвинили? — обеспокоенно уточнила Джин. — Нет. Я просто не желаю строить свою жизнь в мире, в котором процветает столь жестокая система правосудия, вот и всё. Джин и Уильям озадаченно переглянулись. — Прости, дорогая, — осторожно обратился к Гермионе отец. — Но разве не ты всегда была той, кто готов идти войной на самого Министра магии, если потребуется? Гермиона покачала головой, утомлённо подперев висок рукой и погрузившись пальцами в волосы. Её взгляд блуждал по испачканным приборам и смятой салфетке, словно пытался отыскать в них скрытую подсказку. — Мы сражались на одной стороне, — тихо проговорила она. — Кингсли был нашим другом. У меня просто нет сил продолжать это… продолжать воевать теперь уже против друзей. В конце концов, я всю свою жизнь потрачу на бессмысленную борьбу и стану изгоем, защищающим права врагов, будучи магглорождённой волшебницей. — Врагов? — нахмурилась Джин и снова переглянулась с Уильямом. — Постой, но как же Гарри и Рон? Вы…? — Нет. Нет, мы всё так же близки, и это ничто не изменит. Они поддержали меня и всё время были на моей стороне. Гермиона слышала свой голос будто издалека, как он дрожал с каждым словом всё сильнее и наконец сломался. Она крепко зажмурилась и уткнулась лицом в кулак согнутой в локте руки. В следующую секунду послышался скрип отодвигающихся стульев, а ещё спустя мгновение напряжённое содрогающееся тело окутало теплом родительских объятий. Гермиона ругала себя за то, что не смогла совладать с эмоциями. Она готовилась к этому дню, предусмотрела все возможные сценарии и проработала их у себя в голове вплоть до мельчайших реакций — и родителей, и своих собственных. Глупая. Какая же я глупая. — Ну что ты, медвежонок, — папин голос звучал приглушённо, хоть и старался оставаться бодрым. — Всё хорошо, милая, мы рядом, слышишь? Мы рядом. Гермиона даже не подозревала, как давно она сдерживала в себе эту боль, как долго копила её и берегла от чужих глаз. И как сильно ей не хватало простого «мы рядом». Она хотела оградить родителей от лишних беспокойств и стремилась убедить их в том, что она в порядке. Таков был план этого вечера. День рождения — прежде всего их праздник, и Гермиона намеревалась преподнести им подарок в виде своей улыбки, приподнятого настроения и хорошего самочувствия, ведь для родителей не существует ничего важнее счастья собственной дочери. Гермиона сплоховала. Видит Мерлин, она не хотела. Она выпуталась из объятий и вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Джин и Уильям по-прежнему оставались рядом, положив ладони ей на плечи, готовые в любой момент защитить дочь от любой невзгоды. — У меня… У меня кое-кто есть, — нерешительно пролепетала она. Признание, на удивление, далось почти что легко. Гермиона не могла видеть, но практически почувствовала, как родители вновь в недоумении уставились друг на друга. — Здесь, в этом мире, — добавила она, слегка повернув голову, но лица родителей так и остались вне её поля зрения. — Он волшебник, — от возникшего перед глазами образа стало так горько. — Я не знаю, где он. И даже не уверена… — её голос понизился до шёпота. Озвучить свой страх было слишком трудно. Гермиона была плохой гриффиндоркой, когда дело касалось разбитого сердца. Я надеюсь, ты всё ещё жив. Я так по тебе скучаю. 19 сентября 1997 — С днём рожденья те-е-е-бя-я-я! Самодельное рыхлое пирожное с непонятным составом, несоразмерно огромная парафиновая свеча и нестройный дуэт Гарри и Рона кажутся Гермионе безупречными. Она улыбается во весь рот и чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Ей никогда ещё не доводилось праздновать день рождения в палатке, окружённой плотным куполом из дюжины защитных заклинаний. — Сумасшедшие, — сквозь смех выдавливает Гермиона. — Вы просто невозможны! — Загадывай желание, — с предвкушением подгоняет Гарри. Гермиона закрывает глаза и, не задумываясь, сосредотачивается на единственной мысли, которая является мечтой каждого: «Пусть скорее закончится война». Она задувает свечи и ни секунды не сомневается, что Гарри и Рон знали, какое именно желание она загадала — Гермиона замечает это по тени, промелькнувшей в их улыбающихся взглядах. — Не сочтите за грубость, мальчики, но это точно съедобно? — осведомилась Гермиона, придирчиво изучая пирожное. — Я сам испёк его, — с гордостью заявляет Рональд. — А я помогал, — добавляет Гарри, кивая на больную руку Рона. — Рецепт моей мамы. Правда, пришлось заменить несколько ингредиентов… Рон виновато морщится и чешет затылок. Гермиона смеётся и порывисто обнимает их с Гарри, крепко чмокая каждого в щёку. На вкус именинный торт (кекс? пирог? бутерброд?) оказывается точно таким же, как и на вид. Скорее всего, Рон забыл добавить в него сахар. Мальчики тактично отказываются пробовать под предлогом того, что десерт и так слишком мал, чтобы делить его на троих. Впрочем, когда Гермиона после третьего укуса сообщает, что наелась, никто из них не настаивает на том, чтобы прикончить эту дрянь до последней крошки. — Мы зашли было в маггловский магазин за алкоголем, но продавщица заставила нас предоставить документы после того, как я случайно сказал «огневиски» вместо «виски», — смущённо признаётся Гарри. — Не страшно, — пожимает плечами Гермиона. — По-моему, мы чудесно отпразднуем и за чашкой чая. Время бежит незаметно, что очень странно, ведь этот день, казалось, ничем не отличается от предыдущих тридцати шести. Удивительно, как атмосфера праздника, пусть и такого скромного, повлияла на настроение каждого. Медальон лежит неподалёку, но всё равно отвлекает. Спустя несколько часов оживлённых разговоров о маггловских традициях, воспоминаниях детства и партии во взрывающиеся карты Гарри надевает крестраж на шею, надеясь, что никто не обратит внимание. Зато в тот момент, когда Гермиона внезапно обрывает свой рассказ об ожоге медузы и прижимает руку к бедру, чувствуя жар раскалённого металла, мальчики, конечно же, замечают, и их улыбки мгновенно гаснут. — Гермиона… — предупреждающе окликает её Гарри. — Всё в порядке, — суетливо бормочет она и вскакивает с пола, едва не потеряв равновесие после долгого сидения. — Мы отправляемся с тобой, — решительно заявляет Рон и резко поднимается на ноги. — Я же сказала: всё в порядке! — её голос звучит намного резче, чем планировалось, из-за чего Гермиона на мгновение прикрывает глаза и чувствует себя просто отвратительно. — Простите. Я должна разобраться с этим сама. Обещаю, всё будет хорошо. Она почти не отдаёт себе отчёта в том, что говорит — волнение переполняет её и плещется где-то под горлом. Единственное, на что хватает внимания, — это схватить палочку и маленькую сумку со всем необходимым вместо бисерной, от которой во многом зависит не только её собственная судьба, но и Рона с Гарри. Она слышит, как они кричат ей что-то вдогонку, но не останавливается и не оборачивается. Гермиона пересекает защитный барьер в несколько шагов и незамедлительно аппарирует. Зябкий пустынный берег с отвратительным серым песком под покровом ночи производит не такое удручающее впечатление, как при свете дня. Гермионе никогда не нравилась набережная Блэкпула, но он является одной из самых отдалённых точек от Лондона и при этом находится на достаточно безопасном расстоянии для аппарации. Гермиона беспокойно оглядывается по сторонам, всматриваясь в темноту. Жар галлеона практически спал. На какой-то короткий миг она жалеет, что пришла, пока внезапно не замечает тёмный силуэт на фоне иссиня-чёрного горизонта. Силуэт, который она узнаёт с первого взгляда. Они приближаются друг к другу не торопясь. Нетерпение зудит под кожей и сжимает горло, но ноги не повинуются и передвигаются с трудом. Каждый мускул напряжён до предела, сердце колотится с такой скоростью, что сбивается с ритма, пропуская удары, отчего создаётся ощущение, словно что-то толкает в грудь изнутри. Увидев любимое лицо и растрёпанные ветром серебристо-белые волосы, Гермиона едва не плачет. От счастья или от боли — она пока не понимает. Они не виделись с тех самых пор, когда Хогвартс отошёл под контроль Пожирателей смерти. Прошло слишком много или слишком мало времени? Ей кажется, будто это случилось вечность назад. — Привет. Это происходит. В самом деле происходит. — Привет. Его голос — мягкий и робкий, её — дрожащий от волнения. — Прости меня. — Я скучала по тебе. Они оба осекаются, перебив друг друга, и Гермиона надеется, что он не услышал её непроизвольно выпаленного признания. Но мгновением позже понимает, что ошибается, когда замечает растерянность в его серо-голубых глазах. Она всегда так любила этот взгляд — обезоруженный и уязвимый. Предназначенный только для неё. Бледная ладонь с красивыми тонкими пальцами поднимается и застывает в нерешительности. Десять дюймов до прикосновения — это слишком много или слишком мало? Ей кажется это расстояние непостижимо далёким. — Грейнджер… — Я много думала об этом, — незамедлительно начинает Гермиона, пока окончательно не утратила контроль над хлещущими через край эмоциями. — О нас. Для меня нет ничего важнее, чем помощь Гарри в его миссии. И я не хочу, чтобы что-то помешало мне оставаться сильной. Если я потеряю веру, я подведу их. — Я понимаю, — вполголоса произносит он, уставившись на песок под ботинками. Между светлых бровей пролегает морщинка, и Гермиона из последних сил сдерживается, чтобы не разгладить её подушечками пальцев. — Но потерять тебя будет слишком жестоко, слишком… больно для меня, — он приподнимает голову и с выжиданием смотрит на Гермиону. — Поэтому… — она шагает навстречу и опускает взгляд. Это решение далось ей очень нелегко, и проговорить его вслух ещё тяжелее. — Если мы останемся вместе… Я не хочу ничего знать. Ничего мне не говори. Мы можем молчать сколько угодно, не проронив ни слова, только, пожалуйста… — в горле совсем пересохло, и она усиленно сглатывает. — Я не знаю, что будет дальше, как много времени нам отпущено, но не лишай меня нас. Потому что, если я узнаю правду, то не смогу больше… — Ты не узнаешь. Клянусь тебе. Его обещание пропитано горечью. Он стремительно сокращает оставшееся расстояние и порывисто обнимает Гермиону, наплевав на её согласие, потому что знает: ей тоже нестерпимо больно гореть заживо, когда спасение так близко. Она отчаянно всхлипывает, крепко обвивает руками его талию и скользит ладонями к лопаткам, жадно вдыхая родной запах. Горячее дыхание щекочет её ухо, едва уловимый шёпот пускает по телу рой мурашек: — Я тоже скучал, — она чувствует, как он ухмыляется, потому что знает, что последует дальше. — Совсем немножко.