..---

17 октября 1998 — Конфликт в Сьерра-Леоне продолжает набирать обороты. В стране, где уже почти восемь лет идут ожесточённые бои между правительственными силами и повстанцами, вновь наблюдается обострение ситуации. Поддерживаемый Либерией Революционный объединённый фронт в очередной раз перешёл в наступление, угрожая столице Фритауну. В ответ на это правительство Сьерра-Леоне начало прибегать к помощи частных военных компаний. Особое внимание привлекло участие британских наёмников, которые, несмотря на международные санкции, активно вмешиваются в военные действия. В их число также входит военная компания Executive Outcomes, которая сыграла ключевую роль в подготовке и поддержке правительственных войск. Однако ситуация продолжает оставаться крайне напряжённой. На данный момент известно о двенадцати погибших британских добровольцах, служивших в составе местных войск. Несмотря на усилия миротворцев, боевые действия… Стоя на коленях перед экраном телевизора, Гермиона неотрывно следила за деталями быстро сменяющихся документальных кадров, отчаянно вглядываясь в лица солдат, одетых в пыльную военную форму. Лишь когда репортаж оборвался надоедливой заставкой выпуска новостей, после которой последовал прогноз погоды, Гермиона осознала, что всё это время не дышала. 26 октября 1998 Каждый день Гермионы начинался и заканчивался одним и тем же ритуалом: проверка почтового ящика, судорожный вздох разочарования и одновременно облегчения. 2 ноября 1998

«…Надеюсь, с тобой всё в порядке…»

«…Надеюсь, с тобой всё в порядке…»

«…Надеюсь, с тобой всё в порядке…»

«…Надеюсь, с тобой всё в порядке…»

«…Надеюсь, с тобой всё в порядке…»

«…Надеюсь, с тобой всё в порядке…»

«…Надеюсь, с тобой всё в порядке…»

30 ноября 1998 Новостной канал в её доме работал практически круглосуточно, за исключением часов, проведённых Гермионой в школе. Она засыпала и просыпалась под звуки телевизора. Вся обращалась в слух, когда специально обученные корреспонденты своими бездушными голосами упоминали о военных конфликтах, происходящих по всему миру. Крупицы информации, которые не привносили никакой ясности, однако Гермиона чувствовала себя спокойнее. Или, скорее, думала, что чувствовала. Каждый понедельник она приходила в почтовую службу и приносила целую охапку писем. За неимением точных координат и номера подразделения, она была вынуждена отправлять с десяток копий в разные точки мира, что, разумеется, практически не имело смысла. Сотрудники почты терпеливо объясняли, что не могут обеспечить доставку без наличия номера подразделения — в почтовой службе британских войск такие письма попросту утилизируют. Гермиона же в сдержанной манере давала понять, что будет возвращаться сюда бесчисленное количество раз, потому что верила в силу неутомимого упорства, в результате которого письмо в конечном итоге однажды дойдёт до своего адресата. Не её вина была в том, что чёртовы военные скрывали от неё всё. Да и, по правде говоря, не их. Она понимала, почему информация о местонахождении определённой группы солдат строго конфиденциальна, но всё же уповала на волю случая, что однажды ей повезёт. Сегодня ей улыбнулась удача. Милая женщина, занимающаяся приёмом посылок, подозвала Гермиону к своему окошку и окинула сочувствующим взглядом. — Мой сын работает на них, — без лишних предисловий сообщила она вполголоса. — Оформляет посылки для отправки на фронт. Думаю, не будет проблемой случайно обронить в шестидесятифунтовый мешок одно несчастное письмо с сотнями таких же, не так ли? Она добродушно, слегка заговорщически улыбнулась. Гермиона растерянно кивнула, и ей показалось, будто что-то, что так сильно сдавливало её сердце всё это время, наконец, отступило. Вмиг растворилось всего от нескольких добрых слов, которые вселили хрупкую, совсем крошечную надежду. — Конечно, шанс по-прежнему невелик, но ведь это всё же лучше, чем ничего… Она продолжала что-то бормотать, попутно взвешивая письма и заполняя форму, а Гермиона так и не могла проронить ни слова. Она всё стояла с застывшей улыбкой на лице и нашла в себе силы пошевелиться лишь тогда, когда почувствовала уголком губ скатившуюся по щеке слезу. 12 декабря 1998 Драгоценная тишина, нарушаемая тихим шелестом бумаги, была любимой частью занятий Гермионы. Она медленно продвигалась между рядами, натянув привычную маску строгости, за которой изо всех сил пыталась скрыть предательскую улыбку. Несчастные Вифлеемские звёзды, несущие символ мира и рождения Христа, в большинстве своём, в лучшем случае, имели сходство с безумной причёской тасманского дьявола из «Looney Tunes». За спиной раздались смешки. Гермиона обернулась и застала смеющихся девочек на задней парте, тыкающих пальцами в мальчика, который всегда отличался и нередко нарывался на издёвки от одноклассников. — Кэтрин, Сара? В чём дело? Девчонки притихли, но продолжали хихикать, бросая насмешливые взгляды на Лео, который, впрочем, не отвлекался от своего занятия и тщательно вырисовывал что-то маркерами фиолетового и голубого цветов, которым точно не место в цветовой гамме рождественской звезды. — Лео сошёл с ума, мисс Грейнджер, — высокомерно фыркнула Сара, тыкнув в одноклассника пальцем. — Почему ты так решила? — неодобрительно поинтересовалась Гермиона и направилась к задним партам. — Потому что он глупый дурак! По классу разнёсся смех, однако Гермиона не нашла ничего весёлого в оскорблении и сердито нахмурилась. — Думаю, каждому из вас стоит заняться собственным рисунком, а не заглядывать в чужие альбомы. И здесь я решаю, кто глупый, а кто нет, хорошо? Класс притих и вновь вернулся к демонстрации бурной деятельности. Гермиона давно не без удовольствия отметила, что способна внушать страх одними только тоном и взглядом — профессор Макгонагалл бы ею гордилась. Правда, она не была уверена в том, что смогла бы добиться такого же эффекта со старшеклассниками. Определённо, работа в начальной школе являлась настоящим благословением, хотя Гермиона имела довольно скудный опыт общения с детьми. Она не была способна относиться к ним как к чему-то вроде незрелых фруктов. «Маленькие люди» — так она называла своих учеников, тем самым подчёркивая, что воспринимает их как состоявшихся личностей. — Лео, что ты рисуешь? — тихо выдохнула Гермиона и склонила голову над партой ученика. Он отложил маркеры в сторону и виновато уставился на Гермиону исподлобья. В альбоме для рисования красовался осьминог с распростёртыми щупальцами, в очертаниях которых угадывались вершины бывшей Вифлеемской звезды, однако что-то в какой-то момент явно пошло не так. — Ну… — Лео замялся и пожал плечами. — Звезда получилась уродливой. И мне не нравится жёлтый. А осьминога зовут Альфред. И кто ещё глупый. Этот парень далеко пойдёт. — Что ж, осьминог и правда вышел неплохо, — снисходительно улыбнулась Гермиона, с трудом сдерживая смех. — Только у нас было задание нарисовать Вифлеемскую звезду, которую нужно вырезать и повесить на рождественскую ёлку в качестве украшения. Как предлагаешь нам с тобой поступить? Вопрос застал бедолагу врасплох. Но Гермиона знала, что Лео не из тех, кто не найдётся с ответом. — Я могу пририсовать Альфреду шапку Санта-Клауса. Рейвенкло. Определённо. — Это нечестно! — воскликнула Сара, едва не плача. — Он должен был рисовать звезду, как и все! — Прошу прощения, — Гермиона грозно сложила руки на груди. — В своём классе я поощряю взаимоуважение, а не издёвки и ябедничество, юная леди. — Он нарисовал дурацкого осьминога! — вмешалась Кэтрин. — И вы его не накажете? Я точно знаю, на какой факультет этих двоих распределила бы Шляпа. — Я не стану наказывать Лео за то, что у него получился хороший осьминог, — строго заключила Гермиона. — Он знает, что нарушил правила, и предложил своё решение. — Шапка Санты? — брезгливо воскликнула Сара. — На фиолетовом осьминоге? Это бред! — Ребята, — Гермиона несколько раз хлопнула в ладоши, призывая класс замолчать. — Вы правы, задание было для всех одно. Но подумайте вот о чём: что лучше — выполнить работу нестандартным способом или же просто опустить руки и сдаться? Лео не проигнорировал задание. Это называется «спасти ситуацию». — Это как? — А в чём разница? Дети наперебой задавали вопросы, напрочь позабыв о своих тасманских дьяволах. — Разница в том, — повысила голос Гермиона, перекрикивая галдёж, — что, если бы Лео вместо звезды нарисовал снеговика, мне пришлось бы привлечь его к ответственности и заставить переделать работу. Потому что здесь мы учимся дисциплине. Но он не ослушался учителя и попытался нарисовать звезду вместе со всеми. К сожалению, рисунок не получился. Конечно, Лео должен был спросить разрешения, прежде чем проявлять свою изобретательность, но я бы не стала никому из вас запрещать самовыражаться. Боже. Что я наделала. Последствия сказанного не заставили себя долго ждать. — А можно и мне нарисовать осьминога? — Я тоже хочу! Гермиона тяжело вздохнула, подавляя желание ущипнуть себя за переносицу или влепить оплеуху. — Ладно. Поднимите руки те, кому не нравятся ваши Вифлеемские звёзды? Откликнулись девять учеников из двенадцати. Оставшиеся трое, не желая оставаться в меньшинстве, последовали их примеру. Гермиона вздохнула снова. Спустя двадцать минут школьную рождественскую ёлку украшали четыре Вифлеемские звезды в шапках Санта-Клауса, три осьминога, один инопланетянин, две изрядно подтаявшие снежинки, а также один Витрувианский человек. Разумеется, без причиндалов. 24 декабря 1998 Гермиона устала. Именно сегодня, в час наступления сочельника она осознала, как же чертовски сильно она устала. От волнения. От страха. От постоянного ожидания. От работы с детьми, которая ей безумно нравится, но даёт совсем не то, что ей нужно. От воздержания от магии большую часть времени. И, уж что греха таить, от сексуального воздержания тоже. Хотя последнее, вероятно, стало ощущаться так остро из-за постоянного стресса. И всё же, было бы глупо утверждать, что тоска — исключительно духовно-эмоциональное явление. Человеческая природа многогранна, и продолжительное отсутствие телесного контакта — пусть даже грёбаных объятий, Гермиона не стала бы просить о большем — служит вполне уважительной причиной для того, чтобы разрыдаться. Она сидела у камина, обхватив колени руками, и смотрела на переливающиеся цветные огоньки. На маленьком кухонном столе стояли рождественский кекс, — угощение от милого соседа-кондитера, старика Фрэнка — две пустые тарелки с приборами и два бокала. Не сказать, чтобы Гермиона всерьёз ожидала его возвращения этим вечером — конечно, нет. Это было бы слишком наивно. Но никто не мог помешать ей мечтать, в особенности, сегодня. Вечер, когда она наконец могла целиком отдаться своим мыслям и чувствам. Рождество — время для чуда. Так говорили в детстве, показывали в кинофильмах и обещали в сказках. Но правда в том, что жизнь — не сказка. Вера вовсе не творит чудеса, только ослепляет. Неудивительно, что по статистике в рождественский период процент случаев суицида резко возрастает. Гермиона смотрела на переливающиеся огоньки и представляла себе своё идеальное Рождество. На пустом стуле постепенно материализуется фигура. Расслабленная поза, лёгкая ухмылка, золотистый отблеск пламени на почти что белых волосах, идиотский красно-зелёный свитер со снежинками и оленями — он ненавидел такие, но Гермиона заставила бы его просто примерить, а потом не позволила бы снять. В красивой мраморно-бледной руке мерно раскачивается бокал — Гермиона могла часами рассматривать его руки: замысловатый рисунок выступающих вен на запястьях, изящные изгибы ладони с крошечной родинкой на внешнем ребре, длинные пальцы, о прикосновениях которых Гермиона знала абсолютно всё. Розоватый румянец окрашивает острые скулы и словно немного сглаживает черты, делая лицо совсем юным. Чем больше она предавалась мечтаниям, тем сильнее сдавливало горло, в груди становилось тесно. Гермиона не верила в чудо. Но в то же время гнала прочь мысль о том, что оно никогда не произойдёт. 25 декабря 1998 — С Рождеством! Оглушительный приветственный возглас застал Гермиону врасплох, едва она успела выйти из старенького камина Норы, после которого на одежде всегда оставалась сажа. Семейство Уизли-Поттер-Делакур в полном составе восседало за праздничным столом, изобилие яств на котором не позволяло даже разглядеть цвет скатерти. Гарри, Рон и Джинни вскочили со своих мест и бросились к Гермионе — благо за секунду до столкновения она успела всучить коробку с кексом Молли, которая весьма кстати оказалась рядом. — Мы так соскучились по тебе, — промычал Гарри, угодив носом в плечо Джинни, настойчиво пытающейся протиснуться между ним и Роном. — Мы виделись всего неделю назад, — рассмеялась Гермиона, надсадно закашлявшись, когда Джинни всё же добралась до единственного открытого места, не занятого ничьими руками, и это оказалась шея. — Но ведь Рождество — совсем другое дело, — радостно парировала она. — В последний раз мы праздновали ещё до войны. Гермиона поджала губы в неловкой улыбке. Год назад. В последний раз она праздновала своё идеальное Рождество год назад. Об этом знал только Гарри. — Отстаньте от неё уже наконец! — рассердилась Молли. — Вы её раздавите, Мерлина ради! Гермиона, дорогая, присаживайся, — её тон резко сменился на приторно-сладкий, каким обычно она награждала Гарри, пока он не стал полноценным членом семьи Уизли и тем самым исчерпал весь запас сердобольности Молли, предназначенный для обездоленных сирот. Следовало признать, что праздничная атмосфера в Норе буквально исцеляла разбитые сердца своей неповторимой магией. Настроение Гермионы мгновенно улучшилось, и она подумала о том, что стоит наведываться сюда почаще. Но в то же время понимала, что по возвращении домой это желание пропадёт: здесь слишком легко забыться. Все лучезарно улыбались ей, приветствуя, и наперебой усыпали рекомендациями о том, какое блюдо следует испробовать первым. Одарив вниманием каждого, Гермиона остановила взгляд на Джордже — единственном, кто продолжал сидеть тихо. Он поджал губы в натянутой улыбке и отсалютовал бокалом эльфийского. Гермиона коротко кивнула, пытаясь вложить в свой взгляд всю нежность и сочувствие, на которые была способна. — Как добрались твои родители? — поинтересовался Артур. Гермиона усмехнулась в салфетку, в очередной раз убеждаясь, что магглы и волшебники никогда не привыкнут к ритму жизни и средствам коммуникации друг друга. — Они только вчера днём добрались до фьорда. Если дорогу не замело, то, вероятно, заселились в хютте около восьми вечера. Там нет телефонов. Мистер Уизли закатил глаза и с ироничной улыбкой покачал головой. — Прости. Всё время забываю. — Почему не поехала с ними? — спросил Джордж, и, хотя Гермиона была уверена, что её ответ не представлял для него особого интереса, все присутствующие заметно оживились, выжидающе уставившись на неё. — Дорога слишком долгая, — пожала плечами Гермиона. — Первый семестр отнял у меня немало сил, поэтому, честно говоря, хотелось просто побыть дома. Что было не совсем правдой, так как она заверила родителей, что не останется одна в сочельник и проведёт его с Уизли. — Маггловская школа, — вспомнил Артур и склонился над столом. Его бледно-голубые глаза загорелись любопытством. — Какие дисциплины ты преподаёшь? Неужели они не виделись настолько давно? — О, ну… Всё, чему необходимо научиться маленькому человеку, чтобы ему было проще жить в цивилизованном мире, когда он повзрослеет, — Гарри и Рон тихо прыснули — наверное, вспомнили о том, какой безжалостно деспотичной была Гермиона в двенадцать, когда называла их неотёсанными дикарями. — Чтение, письмо, арифметика, окружающий мир, изобразительное искусство… — Изобразительное искусство? По правде говоря, Гермиона не планировала возвращаться к своим обязанностям учителя в Рождество, но Артур был примерным и понятливым учеником, ради которого можно было сделать исключение. — Это такой предмет, где дети учатся рисованию и мелкой моторике: вырезать фигурки, делать аппликации, лепка, оригами… — Очень, очень интересно, — серьёзно протянул мистер Уизли, вскинув указательный палец, и медленно поднялся из-за стола. — Подожди минутку, я сбегаю за пером и пергаментом… — Артур, в самом деле, сегодня же праздник! — прикрикнула Молли ему вдогонку, однако его и след простыл — в погоне за знаниями мистер Уизли решил не тратить драгоценное время и аппарировал. Молли повернулась к Гермионе с виноватой улыбкой. — Тебе следует научиться отстаивать свои границы, милая. Этот назойливый господин часто забывает оставлять работу на пороге и заносит её домой, словно приставшую к подошве жвачку. Неожиданно весь остаток вечера Гермиона была в центре внимания. К Артуру присоединились и другие члены семейства, интересующиеся миром магглов, что оказалось довольно забавно, так как, чем больше информации они узнавали, тем горячее становилась дискуссия, где каждый был по-своему неправ. Гарри и Гермиона безуспешно пытались их образумить, но, вероятно, эльфийское полусладкое в значительной степени препятствовало здравомыслию. В конце концов, всем было весело. До тех пор, пока Флёр не решила всё испортить. — Ты бы могла так много дать этому миру, ‘Эрмиона, — с беззлобной искренностью произнесла она. — Почему ты решила остаться с магглами? По тому, как резко воцарилась тишина, и все взгляды устремились на Гермиону, она догадалась: Флёр озвучила то, что никто не решался спросить до неё. Гарри выглядел напряжённым. Рон — разочарованным. Джинни смотрела на Молли, а Молли — на Флёр, очевидно, в попытке испепелить её лучом смерти. — Мне спокойнее дома, — сдержанно ответила Гермиона. — Я слишком много отдала этому миру, чтобы в итоге стать частью режима с несправедливой системой правосудия. Она знала, что многие с ней не согласны. Но лукавить ей ни к чему. Пусть эти люди — близкие люди — знают её позицию, если до этого момента сомневались. — А как же ‘Огвартс? Ты была лучшей студенткой, просто блестящей! Ты бы могла вести трансфигурацию, или историю магии, или даже защиту от тёмных искусств, но вместо этого решила посвятить жизнь тому, что маленькие волшебники и так запросто осваивают дома при помощи родителей. Гермионе хотелось бы много чего на это сказать. Вот именно поэтому. Потому что такие, как ты, считают изучение магии престижным, а образование магглов недостойным. Потому что для большинства волшебников имеет значение только клеймо на руке, а не правда. Потому что Хогвартс отныне будет подчиняться Министерству, во главе которого находится Кингсли Шеклболт — самоотверженный воин Ордена, правильность решений которого не подлежит сомнениям. Но вместо этого Гермиона выдавила вежливую улыбку и коротко ответила: — Слишком много воспоминаний. И это не было ложью.

***

Несмотря на напряжённый разговор, Гермиона была рада, что приняла приглашение и провела время с близкими людьми. В конце концов, Билл и Флёр являются не такими уж частыми гостями в этих краях. Последний час Гермиона провела с Гарри, Роном и Джинни, болтая обо всём на свете и тщательно обходя стороной болезненную тему. Они затрагивали её нечасто, но всё же говорили. Неловко, намёками, в большей степени сочувствуя и немного осуждая. Флёр сказала, что Гермиона посвятила себя преподаванию в начальной школе, но было ли это так? Гермиона не задумывалась об этом, однако была чётко уверена, что это не навсегда. Возможно, на год или два, пока не решит, что делать дальше. И как сложится её жизнь в ближайшее время. Аппарировав в нескольких кварталах от дома, Гермиона медленным шагом прогуливалась по заснеженной улице, размышляя обо всём, что привело её к этой точке. Она пыталась охватить картину в целом: её поступок не мог быть продиктован одним только горем — ведь Гермиона Грейнджер не такой человек. Причина, которую она озвучила Флёр, являлась первичной всегда, с самого начала: радикализм, отсутствие гуманности, чёрно-белые ценности. Тогда почему же Гермионе теперь казалось, будто всё это на самом деле не представляло такой глобальной проблемы и с лёгкостью поддалось бы перестройке спустя какое-то время? Потому что я влюбилась в Пожирателя смерти. Если бы этого не произошло, мне бы хватило лицемерия тратить силы на борьбу лишь тогда, когда есть настроение и возможность, а в остальном жить как ни в чём не бывало и радоваться свободе там, пока они погибают здесь. Возможно, даже в эту самую секунду. Гермиона тяжело вздохнула, остановившись перед крыльцом. Ещё ни разу ей не было настолько трудно заставить себя подойти к почтовому ящику, который она уже успела возненавидеть. На неё вновь навалилась усталость. Всё, что Гермионе хотелось прямо сейчас, лечь в кровать и расплакаться. Она практически сорвала дверцу почтового ящика, испытывая жгучее желание обратить его в кучу расплавленного металла, но сегодня всё оказалось иначе. Внутри находился конверт. Гермиона сглотнула подступающую тошноту. Дрожащая рука потянулась за конвертом, который на первый взгляд казался пустым. В графе получателя значилось имя и место проживания Гермионы, а графа отправителя ожидаемо осталась незаполненной. Никаких марок и других отличительных знаков, кроме одного, от которого Гермиону прошибла волна озноба: тёмно-синяя печать с пометкой BFPO. Это означало, что информация, заключённая в письме, могла убить её. Гермиона не знала, найдёт ли в себе силы справиться с потрясением, сохранив при этом здравый рассудок. Дрожащие руки не слушались, замёрзшие покрасневшие пальцы не двигались, что усложняло и без того непосильную задачу: что бы ни находилось внутри, Гермиона должна вскрыть конверт аккуратно. Снегопад усилился. Было бы верным решеним зайти в дом, в тепло, но разве сейчас могло быть что-то важнее, чем конец света? Разорванный конверт бесшумно упал на снег. Гермиона во все глаза смотрела на маленький листок бумаги и не могла вдохнуть. Будто кровь застыла от холода, и сердце не помнило ритм, отстукивая хаотичные удары, лишь бы не остановиться. В письме было сказано не много. Всего одна строчка, от которой зависело всё:

«Скучаю по тебе. Ты знаешь, как».

25 декабря 1997 — Совсем немножко, — улыбается он, лениво зарываясь лицом в её локоны, отчего Гермионе становится щекотно, и она смеётся. — Ты засранец. Зачем каждый раз портишь своё милое признание? — Но ведь потому оно и такое милое. — Больше похоже на то, что ты стыдишься своих чувств, — дразнит она, игриво прищуриваясь. — Пора бы уже завязывать с этим, тебе так не кажется? Было так легко притвориться беззаботными, лёжа возле камина прямо на полу поверх смятого одеяла. Открытый всем ветрам одноэтажный дом гудит от врывающихся под крышу сквозняков, стены источают холод — морской ветер безжалостен в зимнюю пору, особенно, во время метели. Немудрено, что прежние хозяева покинули эти края. Блэкпул не для всех, и пляжи его не имеют абсолютно ничего общего с южными лазурными берегами. Но сейчас это совсем не важно. Были только пламя камина, стёганое одеяло и они, свернувшиеся в обнимку в тёплой домашней одежде. Ни рождественской ёлки, ни гирлянд, ни подарков. Скудный ужин из того, что удалось стащить из кухни мэнора, а вместо шампанского огденский огневиски — его оказалось достать значительно проще, чем еду, чтобы случайно не попасться на глаза плохим людям. Гермиона продолжает выжидающе вглядываться в серо-голубые радужки, и по пробежавшей по ним тени понимает, что её маленькая игра подошла к концу. Его чувства не могли быть объектом насмешек, они всегда имели для него огромное значение. Это нечто слишком личное и неприкосновенное, даже для самой Гермионы. Он не отвечает. Скользит взглядом по её лицу, останавливается на губах и проводит подушечкой большого пальца по нижней, слегка нажимая. Тепло… тепло… Его губы невесомо соприкасаются с её. Осязают, словно впервые, не оказывая давления, чтобы прочувствовать поцелуй каждым нервом. Прижимающаяся к талии ладонь становится легче и неуверенно движется вдоль позвоночника поверх зимней толстовки. Это была их негласная договорённость. Их близость никогда не бывает ради разрядки — это всегда событие. Каждый раз, встречаясь в тайных убежищах и прячась от войны, они притворяются, что всё происходит впервые. Это изматывающе, мучительно, однако никто из них никогда не смел нарушать правила. За долгие недели, иногда месяцы разлуки тоска и желание сводят с ума, дополнительная жестокость совсем ни к чему двум вновь обретших друг друга душам. Просто робкая нежность позволяет рассказать кое-что сокровенное, чего не выразить словами. Тепло… Он касается кончиками пальцев её зарумянившейся щеки и медленно проводит языком по её нижней губе. Гермиона с трепетом выдыхает и едва не срывается — она не должна всё испортить. Их отношения — хрупкая материя. Они оба хрупкие, совсем как лепестки льна или крылья бабочки. Он бережно разворачивает её к себе спиной и прижимается губами к её шее. Ладонь несмело очерчивает «незнакомые» изгибы, которые, разумеется, знает наизусть. Несмело даже сквозь толстую ткань одежды, будто спрашивая разрешения. Гермиона не знает, какого чёрта эти невинные ласки вызывают в ней такой бешеный всплеск адреналина. Ей кажется, она скоро взорвётся и распадётся на мелкие осколки, всего лишь представляя, что произойдёт через минуту. Когда его губы останавливаются под мочкой, и жаркое дыхание опаляет ухо, пуская по шее и вниз волну мурашек, блуждающая по животу ладонь постепенно перемещается к груди. Пожалуйста… пожалуйста, не останавливайся. Гермиона с облегчением улыбается, но приберегает первый стон на потом. Тонкие пальцы мягко сжимают грудь через ткань, и от долгожданного касания чувствительность обостряется до предела. Как же, должно быть, это мучительно для него. Гермиона думает проклясть эту идею сегодня и избавиться от одежды прямо сейчас, но вдруг его губы смыкаются на мочке её уха, а рука опускается ниже и останавливается под резинкой пижамных штанов. — Ты делала это раньше? — с насмешкой интересуется он, и его шёпот почти доводит её до исступления. — Нет, что ты, это будет мой первый раз, — с сарказмом цедит она сквозь зубы, и он смеётся. Дьявол. — Если ты не уверена… — Клянусь, я убью тебя. И в следующее мгновение он подаётся бёдрами вперёд, а подушечки пальцев поверх тонкой ткани находят её самую чувствительную точку. Гермиона стонет и инстинктивно прижимается ягодицами к его паху, даже сквозь несколько слоёв одежды ощущая его возбуждение, причиной которого является только она. Это приводит её в восторг — каждый раз, неизменно. Не её тело, которое он бесконечно боготворит, но сама близость. Тепло… Они двигаются синхронно, не медленно и не быстро. Это похоже больше на размеренное дыхание, нежели на толчки — едва заметная пульсация, которой достаточно, чтобы ощутить друг друга единым целым. Так странно: Гермиона могла поклясться, что в такие моменты иногда чувствует себя более обнажённой, хотя прямой контакт кожи к коже ограничивался лишь поцелуями. Притуплённые одеждой ощущения удивительным образом будоражат до дрожи. Тела прижимаются всё теснее. Его горячее дыхание учащается, отчего волоски на шее и висках Гермионы встают дыбом. Это нечестно. Он хочет её, а она даже не способна дотянуться до него в таком положении. Они неизлечимые идиоты. — Быстрее… — умоляет она, вжимаясь в его бёдра, и он восхитительно стонет, ускоряясь. Ещё секунда, ещё и ещё — и окружающий мир рассыпается, подобно цветному бисеру. Гермиона тает. Расслабляется, томно трётся щекой о его горящую скулу и чувствует себя самой счастливой. Тепло. Жарко. — Как ты? — спрашивает она вместо того, чтобы рассказать ему в мельчайших подробностях об изумительном «первом» опыте. — Мне жаль, что тебе не удалось испытать это вместе со мной. — Ну… э-э-э… Гермиона тихо ахает и в шутку отталкивает его. — Ужасно, — со смущённой улыбкой заключает она и стыдливо отворачивается. — Возможно, — смеётся он и притягивает её обратно, умышленно не соприкасаясь с ней бёдрами по понятной причине. — Но мне было приятно. Я бы даже сказал, чертовски приятно. — Значит, это твой ответ? — уточняет Гермиона, возвращаясь к своему первоначальному каверзному вопросу. — Показать проще, чем сказать. Слова слишком громкие и всё упрощают. — Совсем немножко, да? Он усмехается. — Мне показалось, тебе понравилось. Сказать тебе что-нибудь ещё? — Это утомительно, не находишь? — Даже не знаю, — задумчиво протягивает он, и на этот раз его ладонь проникает под её толстовку, нежно проводя кончиками пальцев по коже живота, отчего Гермиона вздрагивает и сдавленно выдыхает. — Но у нас есть целая ночь для того, чтобы проверить. От его шёпота становится слишком жарко, и Гермиона незамедлительно избавляется от толстовки, ловя на себе восторженный взгляд серо-голубых глаз, в которых отражаются яркие блики пламени. Это Рождество идеально. Где-то погибают люди, умирают от пыток и голода в то время, когда Гермиона непростительно счастлива.