-....

24 октября 2000 — Добро пожаловать в Bright Smiles Dental, мисс! Вы записывались на приём? — На шестой раз это уже не смешно, Бен, — закатила глаза Гермиона, но из груди всё же вырвался предательский смешок. — Разве уже шестой? — он задумчиво нахмурился. — Простите, мисс. Вероятно, я запамятовал вас, это всё из-за контузии. Гермиона не выдержала и рассмеялась. Ей бы стоило поучиться у Бенджамина изобретательности и самоиронии. — Мама с папой ещё не освободились? — С автоклавом неполадки. Мастер только недавно пришёл, пытаются разобраться. — О. Что ж… — Не хочешь выпить кофе? — Бенджамин бросил на неё быстрый взгляд, пока наводил порядок на ресепшене. — Я как раз освободился. Заодно скоротаешь время, пока ждёшь родителей. Гермиона лениво пожала плечами, выражая согласие. Они отправились в небольшую кофейню неподалёку, куда обычно заскакивают Джин и Уильям на кофе-брейк. По правде, идея оказалась весьма удачной — Гермионе с Беном давно не выпадала возможность пообщаться. — Как дела со Сьюзен? — она игриво повела бровью, пряча за чашкой улыбку. — Неплохо… вполне неплохо, — серьёзно кивнул Бен. — Мы довольно далеко продвинулись. Теперь она не просто улыбается мне, когда здоровается, но ещё и спрашивает, как мои дела. Думаешь, это намёк на то, что я ей нравлюсь? — Бен! — Гермиона снова рассмеялась и покачала головой. — Тебе следует быть более решительным. Прошло уже два месяца! И, поверь, Сьюзен дала тебе уже достаточно намёков на то, что ты ей нравишься. — Не знаю. Я всё ещё не могу отделаться от мысли, что она слишком хороша для меня. У этого парня определённо были довольно своеобразные вкусы в женщинах, потому что Сьюзен — ассистентка доктора Левицки — как раз-таки принадлежала к той категории девушек, которые обычно не пользуются популярностью у парней. Хотя Гермиона всегда считала её довольно милой. — Уверена, твоя маленькая особенность абсолютно её не смущает. — Ну, — высокомерно фыркнул Бен, — моя особенность не такая уж и маленькая, будем говорить откровенно. Гермиона смерила его снисходительным взглядом. — С ней, пожалуйста, так не шути. Когда наконец позовёшь её на свидание. — И с чего посоветуешь начать? Гермиона осмотрелась вокруг и обвела рукой небольшой зал, в котором они находились. — Да хоть с этого. Пригласи девушку выпить кофе, Бенджамин Ньюман! — Есть, мэм. А когда? Два года в подчинении — это слишком, слишком много. — Завтра. — А если официант будет занят, и мне придётся идти за нашим кофе самому? — Значит, принесёшь сначала ей, а потом себе. И, вообще-то, Сьюзен следует быть наблюдательнее и не забываться. — Да я и сам иногда забываюсь, — весело усмехнулся он. — Правда, уже довольно редко. Был вот недавно забавный случай: возвращался домой из супермаркета с полным пакетом покупок. Встретил соседа, поздоровались. Он мне руку протягивает, а я, как идиот, на автомате дёргаю плечом «свободной», чтобы пожать. В общем, мы тогда оба почувствовали себя полнейшими придурками. Гермиона сконфуженно поджала губы. Вероятно, Бен рассчитывал рассмешить её снова, но она посчитала это кощунственным. — Мне стоит спрашивать, как твои дела? — осторожно поинтересовался он и отпил кофе. — Неплохо, вообще-то, — улыбнулась Гермиона. — Намного лучше, чем было. Бен окинул её недоверчивым взглядом. — Месяц назад ты была полупрозрачной. Случилось что-то… хм, хорошее? — Нет… То есть, не случилось ничего плохого. Я смирилась… вроде как. Приняла всё как есть и решила двигаться дальше, — она кивнула в подтверждение своих слов и испытала некое приятное чувство от того, насколько стало легко об этом говорить. — Двигаться дальше, — полувопросительно повторил Бен. — Ты… встретила кого-то?.. — Что? Нет! Нет-нет, речь совсем не об этом. Я... я собираюсь доработать этот семестр в школе и после, скорее всего, уеду из Британии. Бенджамин в удивлении изогнул брови. — Это неожиданно... Далеко? Гермиона пожала плечами. Она решила вернуться в мир магии. Туда, где её место, где она и должна быть. Решение пришло само собой после произошедшего в Блэкпуле. Гермиона провела достаточно времени здесь, скованная вечным ожиданием, проживая чужую жизнь, и спустя два с половиной года она наконец смогла признать это и отпустить себя прошлую. Боль, правда, отпустить до конца не получится никогда. Несмотря на тот проклятый поцелуй, Гермиона была благодарна Виктору за свидание, которое расставило всё по своим местам. Это был тот самый случай, когда произошёл необходимый толчок в нужном направлении — болезненный, вероятно, при определённых обстоятельствах даже мог бы стать смертельным. Но Гермиона выжила, а значит, обязана была дать себе шанс на новую жизнь. — Посмотрим, куда приведёт мой путь. Я думаю… он бы хотел этого для меня. — Конечно, — согласился Бенджамин. — Знаешь, мы никогда не были с ним особо близки. Понятия не имею, как ты выдерживала его характер, — он издал смешок и покачал головой. — Он чем-то напоминает мне кота моей покойной бабушки: вечно шипел, бросался на всех, смотрел на меня, как на кучу коровьего навоза. Гермиона ностальгически захихикала, довольно живо представляя надменный взгляд серо-голубых глаз, предназначенный для презренных чужаков. И для неё самой когда-то… А потом он впустил её — и только её. Позволил увидеть себя настоящего — чувственного, заботливого, любящего. — Со мной всё было иначе, могу заверить тебя. — О, я в этом даже не сомневаюсь. Ты бы видела его лицо всякий раз, когда от тебя приходило письмо. Он становился просто… другим. Словно его подменили. Было здорово хоть иногда видеть его счастливым — поверь, мы все были этому только рады и целым взводом с нетерпением ждали, когда от тебя придёт следующее письмо, которое отвлечёт его хотя бы на пару дней. — Раньше ты не упоминал о том, что он — ходячий ночной кошмар, — весело заметила Гермиона, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Она внимала каждому слову Бена, чтобы потом сложить его воспоминания в специально отведённую воображаемую шкатулку, которую она бережно хранила в своём сердце. — Не хотел тебя огорчать, это было бы невежливо. Мы были мало знакомы. — И всё же он позволил тебе пририсовать сердечко. — Только в качестве сомнительного поощрения за то, что доставлю тебе его послание. Стоит ли говорить, что я ещё ни разу не видел настолько восторженной реакции на чью-то оторванную конечность? — Потому что он понял, что тебя отправят обратно в Англию? — Именно. Ладно, это было и вправду забавно. Неукротимое воображение Гермионы живо нарисовало описанную Бенджамином картину, и пришлось прикрыть рот рукой, чтобы не прыснуть со смеху, однако это ситуацию не спасло. — Ну, всё не так плохо, как могло показаться, — поспешно добавил Бен в попытке заглушить смех Гермионы. — На поле боя он здорово перепугался, даже тащил меня на себе до ближайшего медицинского пункта. А обрадовался уже в госпитале, когда узнал, что мою руку не удалось спасти. — Я прошу прощения за это, — виновато выдавила Гермиона, утирая проступившие слёзы веселья. — Не стоит. Мы все там такие: смеёмся над ранениями, над смертью, над упавшим неразорвавшимся снарядом в жалком полуметре. Ведь больше ничего другого не остаётся. Гермиона кивнула и потупила взгляд. Всё, о чём говорил Бен, — невыносимо больно и страшно. И, хотя человек, которого она любит, так и не смог вырваться из этого ада, Гермиона была искренне рада, что Бенджамину повезло вернуться к спокойной и скучной жизни. Насколько это возможно после всего пережитого. — Здорово, что сейчас ты можешь говорить об этом вот так. Хотя, вероятно, тебе это по-прежнему даётся нелегко. — Я тоже рад, что ты в порядке. Ты выглядишь значительно лучше, Гермиона. Надеюсь, что и чувствуешь себя тоже. — Мне спокойно, — задумчиво произнесла она. — Прошло больше года с тех пор, как я получила его последнее письмо. Но сейчас я наконец приняла его отсутствие как неотъемлемую часть реальности. И стало легче, намного. Но иногда, знаешь… Вроде бы всё как обычно: ты улыбаешься, бегаешь по делам, работаешь, встречаешься с друзьями. И вот ты идёшь по улице, размышляя о списке продуктов на ужин, как вдруг совершенно спонтанно чувствуешь, будто кто-то сжал твоё сердце в огромном кулаке. Ты останавливаешься и не можешь пошевелиться, не можешь вдохнуть полной грудью. Тебе просто становится настолько больно, как будто… эта боль ждала подходящего момента, чтобы напомнить о себе, понимаешь? Ты можешь даже заплакать. Без причины. Хотя, конечно же, нет — причина есть всегда. А потом проходит пять, десять секунд… И ты снова возвращаешься. Снова улыбаешься, работаешь, встречаешься с друзьями. Как вчера, позавчера и каждый день до этого. И не знаешь, когда это случится с тобой в следующий раз. — Это пройдёт, — сочувственно проговорил Бенджамин. — Мне не понять тебя, а тебе — меня, но боль — универсальное чувство и для всех одинакова. Ты хороший человек, Гермиона Грейнджер. Нет, не хмурься, я не шучу. Нас свели дерьмовые обстоятельства, но я рад, что однажды смог помочь тебе, а ты — мне. Родители у тебя мировые. Да и вообще семья у вас замечательная, я даже завидую. Чего до сих пор так и не смог понять — это того, как ты позволила такому засранцу украсть твоё сердце. — Я тоже украла его, — смущённо напомнила Гермиона. — Ой, брось. Там нечего красть. — Бенджамин! Они непринуждённо болтали вплоть до закрытия кофейни. И, лишь когда неприветливая официантка пробубнила уставшим голосом, что круглосуточная закусочная находится на заправке, Гермиона вспомнила, что родители, должно быть, её обыскались, и теперь дома её ждёт серьёзный разговор. 29 ноября 2000 Чашка горячего какао приятно обжигала ладони. Гермиона сидела на подоконнике, притянув колени к груди, и наблюдала за пролетающими хлопьями мокрого снега под янтарным светом уличных фонарей. Сегодня был непростой день. Один из самых сложных за последнее время, если быть точнее. Гермиона уведомила директора, что будет вынуждена отказаться от должности учителя младших классов и уйти из школы сразу после Рождества. Разумеется, реакция на её заявление была резко негативной: оставлять без учителя целый класс посреди учебного года — верх безответственности и подлости, но Гермиона не могла больше ждать. Теперь, когда она сделала выбор, оттягивать следующий шаг нельзя. На душе было скверно, страх и тревога вновь стали повсеместными спутниками, однако теперь уже в сочетании с предвкушением нового и неизведанного. Гермиона будет скучать по маленьким людям. Она решила не сообщать им о своём уходе, потому что просто не выдержит этого. В начале преподавательской деятельности у неё, конечно же, были любимчики, хоть она и старалась относиться ко всем по справедливости и уделять внимание каждому поровну. Улыбаться, хвалить, награждать, даже когда не хотелось. Это было взаимно — ребята тоже не сразу прониклись доверием к незнакомому человеку. Однако теперь они были одной семьёй, и даже маленькие слизеринки Гермионе стали по-особенному дороги. Она решила вернуться в Хогвартс. Сдать Ж.А.Б.А., получить профиль преподавателя по трансфигурации или ЗОТИ. И снова будет учить, но теперь уже людей немного постарше. Гермиона лишь надеялась, что в её распоряжении окажется достаточно свободного времени, которое она сможет посвятить борьбе с текущим режимом Министерства. Сейчас у неё достаточно сил, уверенности и отборной, превосходно выдержанной злобы для новой войны. К тому же, Гермиона не будет одна. У неё есть семья и друзья, которые готовы бороться вместе с ней плечом к плечу. Потихоньку завершая свои дела в этом мире, Гермиона готовилась к переезду. Она решила, что не станет дожидаться нового года и отправится сразу же после Рождества. Родители огорчились, но во всём поддержали — им тоже было непросто наблюдать за тем, как их ребёнок угасает буквально у них на глазах. И если разлука — наибольшая жертва во имя счастья их дочери, они готовы на это снова. Три часа назад Гермиона отправила своё последнее письмо. Одно-единственное. Оно затеряется в вечном почтовом круговороте и никогда не будет извлечено из конверта, но не в этом был смысл. Это было что-то вроде прощания. Обещание не сдаваться, быть сильной, смелой и преданной своим чувствам.

«Я всё ещё мерцаю».

25 декабря 2000 Хриплый шелест радио обволакивал гостиную старой рождественской песней. Запахи мандариновой цедры и запечённой индейки разносились по всему дому. Небольшой овальный стол с праздничной сервировкой был накрыт на две персоны — как и два года до этого. Гермиона смотрела на кристально чистый бокал и нетронутые приборы, что находились напротив. Она едва прикоснулась к еде, уставившись на мерцающие огни рождественской ели. Третий год. Третий год она сервировала стол на двоих, готовила скромный рождественский ужин и задумчиво наблюдала за разноцветными огоньками, на этот раз приняв решение провести праздник в одиночестве. Единственным её компаньоном было старенькое радио. Хрупкий ветеран войны, некогда вещавший сухие некрологи об убитых волшебниках, теперь умиротворённо напевал знакомую с детства песню: I’ll be home for Christmas If only in my dreams. Сегодня Гермиона ставила точку, с которой начнёт двигаться заново, вперёд, не оборачиваясь, однако очередное Рождество напомнило ей о том, что прошёл ещё один год. Старомодные настенные часы пробили одиннадцать. Гермиона прикусила губу и, уперевшись лбом в ладони согнутых рук, позволила горячим слезам скатиться по щекам. Она никогда не забудет. Такое невозможно забыть, как бы часто ей ни казалось, что память подводит её. Воспоминания поблекли и превратились в бесформенную призрачную дымку, но, как и прочие фантомы, изгнать их навечно не выйдет. Гермиона задула свечи и мысленно считала мгновения до момента, когда в очередной раз за дверью послышатся шаги и шелест обёрточной бумаги. Сосед Фрэнк — кондитер — всегда приносил ей угощения после того, как встречал Рождество с семьёй. Это была его маленькая традиция — оставлять собственноручно приготовленные подарки под дверьми соседей. Наутро же выражение лица старого шутника отражало крайнюю степень удивления и неосведомлённости. Гермиона предполагала, что Фрэнк был бы замечательным дедушкой, если бы у него были внуки. Гермиона успела досчитать до семнадцати и улыбнулась, когда услышала тихий звук шагов за дверью. Чем старше человек, тем предсказуемей его поступки. Фрэнк был добряком и весельчаком. Никогда не лез в душу и не досаждал вопросами. Если бы он увидел Гермиону с покрасневшими глазами и мокрыми от слёз щеками, то сделал бы вид, что не заметил ничего необычного. Фрэнк всегда подкрадывался как можно тише, но скрип снега его выдавал. Когда его шаги смолкли возле её двери, стало совсем тихо. Секунды шли одна за другой, но ни шелеста подарочной бумаги, ни удаляющихся шагов не было слышно. Раздался звонок в дверь. Выждав несколько секунд, Гермиона осторожно подошла к двери. Сердце болезненно колотилось о грудную клетку. Фрэнк никогда не звонил. Он просто уходил. Гермиона колебалась, стоит ли открывать, но любопытство её одолело. Она отперла дверь и застыла, часто моргая. Первым, за что уцепился её взгляд, были армейские берцы и камуфляжные брюки. Чем выше она поднимала глаза, тем сильнее её охватывало чувство дежавю. Перед ней в дверном проёме стоял солдат. Испачканная камуфляжная форма с походным рюкзаком странно диссонировали с исключительными, почти белыми волосами, наверняка обзаведшимися сединой, которой не было заметно. Взволнованное исхудавшее лицо светилось скромной измождённой улыбкой. Гермиона видела такую раньше. Это был символ долгожданной свободы. — Я же обещал, что вернусь к тебе. С Рождеством, Грейнджер. Не давая себе ни секунды на осознание происходящего, она бросается к нему и обвивает его шею руками. Сбросив рюкзак, он сгребает её в охапку и утыкается лицом в её волосы. Где-то на периферии Гермиона отмечает, насколько он возмужал, как крепко её обнимают его сильные руки, которые больше никогда её не отпустят. Он пахнет так же. Гермиона узнает его запах из тысячи и с полной уверенностью может заявить, что здесь нет никакой ошибки или уловки — это он. Настоящий. Живой. Здесь и сейчас. — Драко, — в неверии шепчет она, почти задыхаясь. И он смеётся. Господи, она так мечтала услышать снова, как он смеётся, хотя бы раз. — Как давно меня никто не называл этим именем, — исступлённо проговаривает он на улыбке и судорожно выдыхает. — И как здорово, что впервые за два с половиной года его произносишь именно ты. Мышцы ноют от усталости, но разомкнуть удушающие объятия никто не решается. Гермиона боится, что, если отпустит его, он снова исчезнет. Она настолько разуверилась в рождественских чудесах, настолько привыкла, что судьба лишь отбирает, ничего не давая взамен, что решает бороться до последнего, лишь бы его не отняли у неё снова. Даже если Гермиона окончательно сошла с ума, и всё это — чёртово наваждение. Драко подхватывает её и кружит, а затем опускает, лишь слегка ослабляя объятия для того, чтобы немного отстраниться и взглянуть на неё. Гермиона смотрит в его серо-голубые глаза — такие восхитительно красивые, какими она их помнила; изучает черты его лица — они изменились, стали более острыми, в уголках глаз и губ появились морщинки. Волосы — его потрясающие волосы! — очаровательно растрёпаны, Гермиона тянется к ним рукой, зарывается в них пальцами, — всё такие же, и от этого знакомого ощущения она начинает плакать сильнее. Его сияющий взгляд скользит по её лицу, останавливается на губах и медленно возвращается к глазам. Неуверенность. Гермиона сердится, её буквально переполняет гневом, ведь Драко понятия не имеет, что она — такая же, та же, его и только его. Она вырывается из его объятий, обхватывает ладонями его лицо и запечатлевает на его губах первый поцелуй. Драко отвечает не сразу. Гермиона может его понять, она чувствует то же самое. Хотя… нет. Нет, не может. Она не способна даже вообразить, каково ему было всё это время. Через сколько боли и ужаса он прошёл, чтобы вернуться к ней, сомневаясь, должно быть, что она всё ещё ждёт. И Гермиона отбрасывает к чёрту осторожность. Драко заслуживает знать, что она ждала его каждый грёбаный день. Пусть же видит её ослепительное мерцание, пусть почувствует, пусть услышит, как она кричит: я здесь, я рядом, я с тобой, и это навсегда! Драко с силой выдыхает и сдаётся. Прижимает Гермиону к себе и впивается в её губы, издавая стон облегчения. Ощущение его губ несравнимо ни с чем. Идеальные, будто созданные специально для неё. Гермиона уверена: он думает так же, целуя её. Она чувствует, как годами сдерживаемая магия вибрирует под его кожей, и немного боится, что они оба могут потерять контроль и покалечить друг друга, но никто из них даже не думает останавливаться. Его подрагивающие ладони блуждают по её спине, шее, волосам, лицу, и в каждом движении, каждой нервной усмешке и тихом стоне пульсирует восхищённое: моя, моя, моя. Жарко. Ярко. Немного страшно. Гермиона отстраняется первой и скомкано выпаливает: — Я целовалась с Виктором Крамом. Драко растерянно моргает в попытке отдышаться и ухмыляется. — Я целовался с мужчиной. Гермиона давится воздухом. — Всего одну секунду примерно, — добавляет Драко. — Прямо перед тем, как я сломал ему нос. Она возмущённо хмурится и во что бы то ни стало намеревается добиться справедливости: — Но это не одно и то же. Я хотела… думала, что хотела забыть тебя, я решила, что должна позволить себе двигаться дальше, и это было всего одно свидание, о котором я пожалела, а этот поцелуй так сильно расстроил меня, что я мгновенно аппарировала в Блэкпул и разнесла наше убежище стихийной магией! Гермиона резко втягивает воздух в лёгкие и смотрит на Драко широко раскрытыми глазами в ожидании катастрофы. Его выражение лица почти не изменилось — лишь одна бровь слегка поползла вверх. — Неужели Крам настолько ужасен? Гермиона настороженно прищуривается. — Ты… не сердишься? — Я бы не сердился даже в том случае, если бы ты вышла ко мне с ребёнком на руках, будучи беременной вторым. — Драко! Он широко улыбается и крадёт ещё один поцелуй. Тихо посмеивается, шепчет прямо в губы: — Пожалуйста, скажи это снова. Я никогда не устану слушать, как ты называешь меня по имени. И она повторяет, но уже мягче, тише, как благодарность. Они целуют друг друга до тех пор, пока не начинает кружиться голова. И лишь тогда Драко отступает на шаг и тянется к нагрудному карману своего кителя с фамильной нашивкой «Дж. Майлз». Забавно. — Я не надеялся, что ты будешь ждать меня так долго, — говорит он, не до конца отдышавшись. — Я обещал тебе, но это не значило, что ты тоже должна. И, когда ты написала мне снова после того, как Бен передал тебе адрес… — он улыбается, вынимает около десятка изрядно потрёпанных конвертов, и это имеет куда больше смысла, чем любые неозвученные слова. Гермиона принимает из его рук собственные письма и, затаив дыхание, разглядывает их, словно хрупкую реликвию. Конверты давно прохудились, края изорваны, следы земли и пятна крови… Гермиона поднимает взгляд на Драко. — Они дарили мне спасение в те моменты, когда больше ничто не могло помочь, — тихо произносит он. — Я помню их все наизусть, каждую завитушку и неровность почерка… — Мой не так хорош, как твой, — сбивчиво шепчет Гермиона. — Но больше всего мне дороги последние два, — Драко следит за письмами в её руках так, будто скрепя сердце доверил ей самое драгоценное сокровище и готов в любую секунду забрать его обратно в безопасное место. — Их… всего четырнадцать? Он кивает. — И других не было? Это все? — Все. Каждое. Гермиона не могла не думать об этом. Всякий раз, отправляя письма стопками, она гадала, сколько из них дойдут до адресата, и дойдёт ли хоть одно. Она никогда не задавалась вопросом, какая цифра оказалась бы приемлемой, но сейчас… Её ритуал был не зря, вот что она понимает. Всё было не напрасно, невзирая на то, что работники почты бросали на неё жалостливые взгляды и считали умалишённой. Однако кое-что решительно сбивает с толку. — За всё это время я отправила не менее тысячи писем, — рассеянно проговаривает Гермиона, в неверии глядя на практически новый и полностью чистый конверт. Она знает, что это за письмо. И оно не могло, никак не могло совершить весь этот путь и оказаться снова у неё в руках. — Ты отправила его недавно, не так ли? — взволнованно спрашивает Драко. Гермиона кивает. — Ты написала… что всё ещё мерцаешь. Именно это вселило в меня надежду на то, что, возможно, я всё ещё не опоздал. — О чём ты? Их взгляды пересекаются — его робкий и её растерянный. Драко приближается к Гермионе и аккуратно вынимает из её рук другое письмо. Она даже не смотрит — ей и так известно, что это. Всё, что ей нужно, она видит в его глазах. — Спустя всего несколько минут после того, как я его получил, наш штаб подвергся ракетной атаке, — он говорит об этом равнодушно, почти безразлично, будто те страшные воспоминания больше ничего не стоят. — Основная часть военнослужащих, включая командование, погибли. Знаешь, почему я оказался одним из немногих, кто выжил? — он горько усмехается. — Отправился в соседний корпус за таблицей, чтобы расшифровать твоё письмо. Гермиону прошибает озноб. Она не может пошевелиться, так и продолжая в оцепенении смотреть на Драко. Она понимает суть его слов, но не способна постичь её. Ведь он стоит прямо здесь, рядом, такой восхитительно живой и тёплый. Разве это может быть всего лишь счастливой случайностью? — Это, — Драко поднимает конверт выше, и взгляд его становится предельно серьёзным, — единственная причина, почему я сегодня смог увидеть тебя. Твоё письмо спасло мне жизнь, Грейнджер. Она всё ещё не способна шелохнуться. Это слишком фантастически, чтобы быть правдой. Судьба отнимает, всегда отнимает, и тебе приходится учиться жить с тем, что осталось, чтобы позже учиться мириться с новыми потерями, и так до конца. Пока не останется совсем ничего. Они не виделись два с половиной года — это немногим больше, чем они провели вместе. Справедливо ли утверждать, что они всё ещё по-прежнему знают друг друга? Тогда откуда же это мощное чувство правильности, будто то единственное самое важное и определяющее между ними ни на секунду не прекращало существовать и поддерживалось годами благодаря им двоим? Как частицы в квантовой запутанности. Как синхронное мерцание светлячков. Драко проводит костяшками пальцев по её скуле, и его взгляд снова смягчается. — Знаешь, — переполняющие эмоции мешают говорить, но она всё же пытается, — а ведь я выучила её. Азбуку Морзе. Если бы я оказалась на твоём месте, мне бы не пришлось искать таблицу. — Если бы не парочка контузий и черепно-мозговых травм, мне бы тоже не пришлось, — усмехается он, а Гермионе снова становится страшно. Как можно настолько спокойно говорить о подобном и даже шутить? Словно война — это отдельный мир со своими законами и ценностями. Так и есть: они из разных миров. И всё же чудом притянулись. Она опускает взгляд на их руки, соприкасающиеся кончиками пальцев. Через сколько же испытаний прошли эти письма, чтобы выглядеть так, будто они сохранились со времён Второй мировой? — Как тебе удалось сберечь остальные? — У нас нет привычки оставлять важные вещи дальше расстояния вытянутой руки. Твои письма были со мной всегда. Между грудью и солнечным сплетением приятно щекочет. Ей так много нужно спросить у него. «Как ты жил столько времени без магии?» «Случались ли выбросы стихийной магии, и, если да, то какова была реакция магглов?» «Как часто тебе было холодно?» «Что стало с твоей душой, и смогу ли я однажды помочь тебе полностью исцелиться?» Но её мыслительный поток прерывается, когда Драко вновь подаёт голос: — После уничтожения штаба нас транспортировали на другую локацию и запретили поддерживать связь с внешним миром. Ты удивишься, но среди британских наёмников находятся предатели. Этот год был самым тяжёлым и напряжённым. Было много потерь, — он делает паузу и вдыхает, кладя ладонь на её щёку. — И всё это время мне не давал покоя тот факт, что я не смог ответить тебе. Боялся, что ты расценишь это неправильно, хотя, конечно же, ты достаточно умна для того, чтобы понимать истинную причину. Гермиона решает никогда не рассказывать Драко о том, как сильно он ошибался. Ей и тогда было ужасно стыдно, а сейчас вовсе хочется провалиться сквозь землю из-за того, что именно это она и сделала изначально — расценила неправильно. — Я боялась, что ты погиб, — честно признаётся Гермиона и прижимается щекой к его ладони, вглядываясь в его потрясающие серо-голубые радужки, которые так часто снились ей — безжизненные и остекленевшие, усыпанные бурой пылью. — Знаю. Мне жаль. Прошло больше года с тех пор, и всё же… — он сглатывает и на мгновение опускает глаза в пол, а затем снова устремляет взгляд на Гермиону. — Могу я ответить тебе прямо сейчас? Гермиона ужасно смущается, но её лицо против воли озаряется широкой улыбкой. Она не помнит, переставала ли плакать хоть ненадолго, однако сейчас с полной уверенностью может утверждать, что её слёзы давно намочили его ладонь. — Учебник радиотелеграфии лежит вон там, я так и не вернула его в библиотеку, — щёки болят от еле сдерживаемого смеха, а слёзы всё так же предательски и бесконтрольно струятся по лицу. Драко на мгновение теряется, и Гермиона пользуется этим. Она кладёт свободную ладонь на его щёку, зеркально отражая его жест, и произносит то, что он был достоин услышать ещё очень давно: — Я всё ещё люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Гермиона ждёт заветное «совсем немножко», но её ожидания не оправдываются. Вместо этого Драко повторяет своё признание снова и снова, усыпая поцелуями её лицо, — просто потому, что может. Без ограничений и цензуры. Отныне и навсегда. И они вновь ярко мерцают. Почти ослепительно.