.....

31 июля 2000 — Ральф Гейдельбергер и Ариэль Синглтон! — Ариэль? Ты, должно быть, шутишь! — Нет же, вот, смотри! Рон и Джинни метнулись к Гарри и склонились над буклетом, информирующим о предстоящем чемпионате по квиддичу в Барселоне. Со стороны они напоминали первоклашек, разглядывающих комикс про супергероев. Худшего времени для получения почты, тем более такой, было не придумать. Гермиона крутила в руке полупустую бутылку сливочного пива и терпеливо ждала, когда друзья вдоволь нарадуются столь сногсшибательной новости. — Как думаешь, Гарри, Робардс позволит нам оформить отпуск за свой счёт на семь дней? — Если он не позволит, я наложу на него Империус, — прорычала Джинни с налившимися кровью глазами и грозно взмахнула палочкой. Мерлин, какие же они забавные, когда пьяны. — Не удивлюсь, если он сам будет не прочь сбежать из Министерства на недельку, — хмыкнул Гарри. — Но, если я отправлю ему сову прямо сейчас, возможно, это увеличит наши шансы на положительный ответ. — О, я уже вижу это, — Рон уставился перед собой с абсолютно дурной улыбкой и провёл в воздухе линию раскрытой ладонью, имитируя строчку. — «Дорогой Робардс, не мог бы ты отпустить нас с Роном в недельный отпуск через два месяца? Кстати, сегодня у меня день рождения, но мой заблаговременный вопрос никак с этим не связан». Они рассмеялись, и Джинни поманила Гермиону кивком головы: — Отправишься с нами? Понимаю, конец сентября, самый разгар учебного процесса, но, может, маленькие люди простят тебе небольшую поездку? — Нет, я точно не смогу, — выпалила она прежде, чем успела подумать. Впрочем, ответ на этот вопрос и не требовал долгих размышлений. — Но почему? Твой директор настолько строг? — Дело не в этом… — Уверена, за столько лет безукоризненной работы тебе пойдут навстречу, если ты попросишь… — Нет, Джинни, я не поеду, — отрезала Гермиона, а затем добавила немного мягче: — Но было бы здорово, чтобы у вас всё получилось. В Барселоне очень красиво. Если хотите, я даже могу составить вам карту достопримечательностей и секретных мест, которые нам с мамой удалось обнаружить, когда мы ездили в тур в прошлом году. Гермиона надеялась, что её предложение как-то отвлечёт и без того рассеянное внимание друзей от намечающейся проблемы, однако степень их опьянения была слишком переоценена. — В чём дело, Гермиона? — напряжённо произнёс Рон. — Ни в чём, — пожала она плечами. — Только не говори, что дело в квиддиче и в том, что тебе он не нравится. — Но вы ведь действительно едете туда ради этого. — Да, но матчи не будут проходить каждый день, — уговаривал Гарри. — По-моему, мы могли бы здорово провести время. Мы ни разу никуда не выбирались вместе, с тех пор как… Он осёкся и поджал губы, слегка тряхнув головой, — очевидно, от сожаления о том, что ненароком затронул тему, которую им уже почти четыре часа успешно удавалось избегать. — Гермиона, — Рон встал со своего кресла и направился к ней. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего — в нём читалось то самое беспокойство, которое так часто отражалось на лицах родителей. — Так продолжаться не может. Мы понимаем, тебе тяжело. Но прошло уже два с лишним года — достаточно времени для того, чтобы наконец позволить себе продолжить жить дальше. Эта твоя затея с миром магглов, отказ от ордена Мерлина, темы-табу… — Рон, — предупреждающе окликнул его Гарри. — Нет, Гарри, дружище, прости, я понимаю, у тебя сегодня праздник, но… чёрт возьми, — его дыхание участилось, и он начал мерить шагами комнату, а затем вновь остановился перед Гермионой. — Что-то ведь должно было измениться за это время. Неужели совсем ничего? — Что именно должно было измениться, Рон? — Гермиона пыталась звучать сдержанно, однако и её уже давно переполняло невысказанным до краёв. — Министерские законы? Лояльность Министра магии к бывшим Пожирателям смерти, которые не совершили ни одного преступления? — Они все в той или иной мере виновны, и ты знаешь это. — Но не все заслуживали быть отправленными на смерть, это вопиющая дискриминация, которая ничем не лучше идеологии Волдеморта… — И сколько ещё времени тебе потребуется проторчать в мире магглов в ожидании чуда? М-м? Какой в этом смысл, и что ты пытаешься доказать, спустив всех собак на Министерство, если незаконно осуждённого волшебника за убийства магглов, которых он не совершал, сослали в твой мир убивать тех же магглов, только другой национальности?! Потому что их министра не волнуют жизни людей. Его волнует политика! Как можно было с его стороны добиться для несостоявшегося убийцы наказания, предполагающего убивать десятки людей?! — Ты думаешь, я не размышляла об этом?! — взорвалась Гермиона и, с громким стуком отставив бутылку на пол, вскочила с дивана. — Думаешь, не понимаю, что происходит? — Тогда какого чёрта, Гермиона?! — Рон занёс руки над головой, и от его исполненного боли взгляда тело прошиб озноб. — Ты просто собираешься провести всю жизнь в ожидании… — Потому что именно Кингсли — тот, кто дал согласие на это вопиющее безумие! — её голос опасно дрожал, горло сдавило от подступающих слёз. — Он не наказал виновных по справедливости, он заключил политическую сделку, и я не желаю иметь с этим миром ничего общего, если волшебников, раса которых и без того весьма немногочисленна, лишают магии и отправляют на убой в чужой мир на чужую войну, как какой-то скот! Она шумно выдохнула и прижала основание ладони ко лбу. Сердце колотилось как бешеное, глаза нещадно жгло. Внезапный обоюдный срыв выбил почву из-под ног, и Гермиона лишь сейчас осознала, насколько им всем было нелегко. Каждому по-своему. Как мучительно тяжело было отыгрывать роли друг перед другом и накапливать, накапливать до тех пор, пока эмоции не вывернет наизнанку. В порыве праведного гнева Гермиона даже не заметила, как Гарри и Джинни оказались совсем близко, готовые в любой момент вмешаться. — Ты не можешь повлиять на это, — с сожалением произнёс Гарри. — То, что с ним произошло, — ужасно, и мы никогда не поощряли поступка Кингсли, потому что он противоречит миссии Ордена. Я понимаю тебя как никто другой, — Гермиона убрала ладонь от лица и подняла измученный взгляд на Гарри. — Сириус провёл в Азкабане двенадцать лет ни за что. И выходит, с тех пор система правосудия мира магии ничуть не изменилась. Но… Гермиона, ты ведь волшебница. Лучшая из всех, кого я знаю. Наш мир нуждается в тебе — чёрт побери, да он обречён, если в нём не будет тебя! — Мы хотим сказать, — осторожно продолжила Джинни, сложив руки в замок, — что ты будто пытаешься противостоять течению времени. Пора бы начать двигаться дальше и перестать жить прошлым. Гермиона рассеянно кивнула, и её губы искривились в печальной усмешке. — А что, если моё прошлое живее настоящего? — Но прошлого нет, — с горечью проговорил Гарри. Это было о его боли, не о её. — Оно не может быть живым, его просто нет, понимаешь? — Пока мне не сообщат о том, что он мёртв, — прошептала Гермиона, всё ещё улыбаясь, — я буду ждать его. И никогда не перестану, даже если заставлю себя двигаться дальше. Да, возможно, я живу воспоминаниями и больше не знаю его настоящего, но я не хочу возвращаться в мир, в котором его потеряла. Буду учить маленьких людей быть добрыми друг к другу, проводить завтраки с родителями и ждать его в единственном мире, в котором мы всё ещё можем встретиться. До тех пор, пока я мерцаю. 16 августа 2000 Чем больше времени проходило со дня рождения Гарри, тем серьёзнее Гермиона задумывалась над словами друзей. Пусть в самом моменте разговора она стояла на своём до последнего, однако следовало наконец взглянуть правде в глаза и признать, что Гарри, Джинни и Рон были правы: так продолжаться больше не может. Именно поэтому Гермиона позволила себе принять приглашение на ужин от Виктора Крама. По обыкновению всё произошло абсолютно спонтанно. Джинни попросила Гермиону сопровождать её на благотворительном вечере в поместье Патил. Точнее, это была не совсем просьба, так как Гермиона её, конечно же, отклонила. И поэтому Джинни, наплевав на закон и мораль, связала и похитила Гермиону, словно берберийский пират, а затем оглушила для наведения чар гламура и облачила в вечернее платье. В итоге Гермиона очнулась уже у золотых кованых ворот, на страже которых возвышались две гигантские статуи Будды. Интерьер бального зала ошеломлял с непривычки: изобилие ярких красок и живых цветов, позолоченные колонны и массивные скульптуры различных индийских божеств, яркие экзотические ароматы благовоний. Угощения также в большинстве своём были Гермионе незнакомы, однако Падма с Парвати оказались достаточно гостеприимны и убедили её, что все предложенные сегодня закуски не представляют угрозы для ненатренированных желудков бледных европейцев. Как раз в тот момент, когда Джинни насильно запихнула Гермионе в рот самосу с какой-то огненной дрянью в качестве начинки, сзади раздался удивлённый и такой знакомый голос, окликнувший её по имени. Она медленно обернулась с полным ртом и слезящимися глазами и чудом не подавилась, когда проглотила всё разом, стукнув себя кулаком в грудь, чтобы самоса не застряла где-то в пищеводе на полпути к желудку. Виктор выглядел великолепно: подростковая мягкость черт его лица сменилась чёткими линиями — скулы, изгиб челюсти, подбородок. Аккуратная щетина прибавляла мужественности, неотразимая, но при этом совершенно искренняя улыбка завораживала — словом, Виктор Крам представлял собой идеальный образец маскулинности. Концентрированная тестостеронная Бомбарда Максима, если угодно. Безупречные манеры, очаровавшие Гермиону ещё в Хогвартсе, лишь дополняли этот до невероятного привлекательный образ, и она просто не смогла найти в себе сил отказать ему в танце. Хотя, возможно, отчасти причина заключалась в угрожающем взгляде Джинни, стоящей прямо у Виктора за спиной. И, как только Гермиона согласно кивнула, лицо Джинни растянулось в широкой улыбке, и оба её больших пальца взлетели вверх в знак одобрения. Во время короткого танца Гермиона отметила три вещи: тело Виктора было безупречно; от него приятно пахло необычным парфюмом, который не вызывал тошноту, поскольку Гермиона была чувствительна к подобным запахам; английская речь Виктора значительно улучшилась, а кругозор расширился, так как в течение пятиминутной композиции в исполнении ситары и бансури, под которую никто понятия не имел, как правильно танцевать, Виктор с Гермионой обсудили в десять раз больше, чем за целый год в Хогвартсе. Приглашение на ужин, как и согласие Гермионы, было чем-то настолько естественным и непринуждённым, что лишь по прибытии домой до неё дошло: это же грёбаное свидание. Джинни она ничего не сказала. И на всякий случай заблокировала камин и установила антиаппарационные чары. Она чертовски сильно нервничала. Первое взаимодействие с мужчиной за два с половиной года — невообразимый стресс. Гермиону изводило чувство вины. Словно она предавала его — человека, которого, вероятно, никогда уже не увидит. Но, с другой стороны… Как можно изменить тому, кого она больше не помнит? И это ведь всего лишь ужин со старым другом. Неприлично сексуальным старым другом… Виктор выбрал приятное аутентичное заведение в Бирмингеме на территории мира магии — Гермиона здесь раньше не бывала. Отвыкшая от волшебных рестораций, она зачарованно наблюдала за летающими по воздуху блюдами и напитками, прытко пишущими перьями вместо официантов, исчезающими в никуда и появляющимися из ниоткуда приборами, и поняла, что испытывала неописуемое чувство ностальгии. Гермиона скучала. Очень, очень сильно скучала. — Значит, мир магглов, — Виктор откинулся на спинку стула, пригубив вина из бокала, и мягко улыбнулся. — Интересное решение. И весьма непростое, как я понимаю. — Да… — Гермиона вздохнула и настроилась на заранее заготовленную речь. — Я слишком многим пожертвовала во время этой войны, и меня оскорбляет столь бесцеремонное распоряжение жизнями волшебников. И, учитывая тенденции деятельности Визенгамота в связи с устаревшим магическим законодательством, я не вижу для себя смысла продолжать стараться для этого мира, когда теперь уже у власти Орден Феникса. Виктор задумчиво кивнул, и Гермиона задалась вопросом, является ли его жест знаком согласия или же возражения. — Очень жаль это слышать. Наше правительство тоже находит методы британского Министерства чрезмерно радикальными. Правда, в целом отношение к Пожирателям смерти в Болгарии ближе к индифферентному, хотя их деятельность у многих вызывала сомнения. — Вызывала сомнения? — с губ Гермионы сорвался смешок. — Какие ещё сомнения могут вызывать расизм и геноцид? — Нетерпимость к магглорождённым процветала не только в Британии, Гермиона, — пожал плечами Виктор, и в его взгляде проскользнула тень негодования и сожаления. — Об истории Дурмстранга ты и сама осведомлена достаточно. — Мне всегда хотелось спросить, — Гермиона оттолкнулась от спинки стула и оперлась локтями на стол, скрестив руки перед собой. — Каково тебе было — учиться там, когда ценности школы не совпадали с твоими собственными? Ещё до того, как Гермиона закончила фразу, уголок его губ изогнулся. Виктор отпил из бокала и поставил его рядом с догорающей свечой. — Болезненная тема, не так ли? — неловко прищурилась Гермиона. — Немного. Ты ведь знаешь, какой отпечаток наложила деятельность Гриндевальда на мою семью. Тёмные искусства вызывали у меня отторжение даже на физическом уровне. — Потому что твоё естество противилось этому, — понимающе кивнула Гермиона. — Мне непросто говорить об этом, поскольку я чувствую себя лицемером, — признался Виктор, сосредоточив взгляд на керамической соуснице. — Правда, возлагать всю ответственность на ребёнка я бы не стал. Всё же обучение в Дурмстранге было не моим решением, хотя я никогда не жалел о том, что учился именно в этой школе. — Почему? — В Хогвартс брали всех подряд. Думаю, здесь ты не станешь спорить. Что ж, по крайней мере, это было честно. Хоть и немного обидно. — Но ведь Седрик составил тебе конкуренцию, разве нет? — поддела его Гермиона. — И что уже говорить про Гарри… — Я не сказал, что в Хогвартсе не было выдающихся студентов, — улыбнулся Виктор той самой обворожительной улыбкой, от которой становилось одновременно и тепло, и немного не по себе. — То, что там училась ты, уже по определению является знаком качества. Гермиона закатила глаза и рассмеялась. Отличная попытка, Виктор. — Ладно, допустим, Хогвартс не соответствовал ожиданиям твоей семьи, но тогда почему не Шармбатон? Он иронично нахмурился и фыркнул. — Гермиона, взгляни на меня: где я, а где фарфоровые куколки Шармбатона? Я не создан для чайных церемоний и реверансов, к тому же, голубой цвет мне не к лицу. — Ты ещё забыл упомянуть французский. — Французский! Худший из языков, не считая скандинавских. За увлекательными разговорами они совершенно потеряли счёт времени, находили всё новые темы для обсуждений и, что удивительно, лишь некоторые из них затрагивали квиддич по касательной. Несмотря на то, что Виктор по-прежнему являлся ловцом национальной сборной, он будто специально обходил тему своей профессии, и Гермионе, разумеется, стало любопытно узнать, почему. — Должна признаться, я не ожидала, что спустя шесть лет с нашей первой встречи ты станешь… таким интересным собеседником, — она не нашла более подходящего определения тому, что собиралась выразить, но, судя по тихому смеху Виктора, такая топорная характеристика его ничуть не задела. — Ты поверишь, если я скажу, что именно ты вдохновила меня уделять больше внимания саморазвитию? Гермиона смерила его недоверчивым взглядом и уставилась себе под ноги, пряча улыбку. Они уже около часа гуляли мощёными улочками вечернего Бирмингема, освещённого янтарными фонарями. На душе давно не было так спокойно. Насколько же сильно, оказывается, Гермиона нуждалась в таких простых, обычных вещах, которые поддерживают правильное ощущение реальности. Они словно оттаскивают подальше от края пропасти, ведь едва ты предпримешь попытку проверить, насколько она глубока, то больше не захочешь отводить взгляд. — Хоть кого-то я на это вдохновила, — с ухмылкой пробормотала Гермиона. — Нет, правда, — Виктор коснулся её локтя и направил в сторону скамейки, приглашая присесть. — Я был подростком и не особо задумывался о том, какие девушки мне нравятся. Чего они ожидают от меня, и чего я ожидаю от них. Но после нашего с тобой знакомства я понял, что хочу видеть рядом с собой интересную собеседницу. И это вряд ли представилось бы возможным, если бы я по-прежнему оставался замкнутым идиотом. — Ты никогда не был идиотом, Виктор, — снисходительно заметила Гермиона. — Ты был безупречен в том, что представляло для тебя интерес. Просто девушки более… ну, романтичны, что ли. В том смысле, что нас привлекает множество вещей, которыми хотелось бы поделиться, обговорить. Например, мне нравится восхищаться. Чем угодно: звёздами, чарами, превосходно приготовленным зельем… Красивыми изгибами рук, приоткрытыми губами, светлыми ресницами, подрагивающими во сне… Она была рада, что вовремя замолчала. Чёрт побери, откуда взялись эти мыслеобразы? В сознании Гермионы они уже давно не вспыхивали так ярко. Почему именно сейчас? Однако Виктор, казалось, ничего не заметил. — Когда я стал обучаться живописи, то начал понимать это. — Живописи? Ты рисуешь?! Гермиона уставилась на него во все глаза. Виктор выглядел довольным собой. — С восемнадцати лет. В основном рисую пейзажи и абстракцию. Хотел освоить портрет, но анатомия у меня явно хромает. Пытался нарисовать тебя, кстати, — он усмехнулся и задержал взгляд на её лице, внимательно изучая каждую чёрточку. В груди зарождалось чувство тревоги. Это свидание с каждой минутой всё меньше напоминало встречу двух старых друзей. Мерлин, да это было очевидно с самого начала. — Но лучше тебе не знать, насколько сильно некоторые люди способны изуродовать твоё красивое лицо. — Уверена, всё было не так уж и плохо, — нервно хихикнула Гермиона, судорожно перебирая в голове оставшиеся темы для разговора, которые смогут перевести фокус внимания с неё на Виктора или на что-то другое. Однако сумбурный мыслительный процесс лишь ещё больше усугубил ситуацию: — Полагаю, твои перемены помогли тебе добиться желаемого результата. Теперь ты завидный жених. Виктор смутился и пренебрежительно качнул головой. — Сейчас у меня на первом месте карьера. Профессия квиддичного игрока не вечна, знаешь ли… Иногда, конечно, случаются интересные знакомства. Но обычно ничего серьёзного. — Значит, пока ещё не пришло время, — беззаботно пожала плечами Гермиона. — Здорово, когда знаешь, чего хочешь. Она устремила взгляд перед собой, но чувствовала и видела на периферии, как Виктор смотрел на неё. И тут случилось то, чего она боялась больше всего: он протянул руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Гермиона на секунду зажмурилась в попытке подавить приступ паники. Сейчас она оцепенеет, замрёт и не сможет пошевелиться, чтобы хоть как-то воспрепятствовать тому, что последует дальше. — Я хотел спросить кое-что, — вполголоса произнёс Виктор, и от его глубокого бархатистого голоса захотелось поёжиться. — Твоё решение перебраться в мир магглов. Оно как-то связано с тем, что… — Нет. Гермиона резко повернулась к нему и встретилась с ним взглядом. Она не знала, что он собирался спросить. Не знала, на что она дала ответ, просто почувствовала, что не должна позволить Виктору озвучить этот вопрос, потому что неизбежно выдаст себя. Он слегка склонил голову набок и смотрел на Гермиону так странно заботливо. Без тени усмешки, задумчиво. — Дело совсем не в том, что мне пока не повстречалась достойная девушка. А в том, что ни одна из них даже близко не была похожа на тебя. И, когда мы встретились на вечеринке… В общем, я был очень рад тебя видеть, — Виктор смущённо хмыкнул. — Я ни в коем случае не собираюсь давить. Просто хотел дать тебе знать, что ты прекрасная волшебница, Гермиона. И я горжусь тем, что ты приняла именно моё приглашение на бал во время Турнира. Я очень рад, что узнал тебя, и всё ещё имею возможность пообщаться с тобой. Иногда я жалею, что упустил свой шанс тогда… Но сейчас я хочу, чтобы ты знала: если вдруг ты окажешься в беде или просто будешь нуждаться в чём-то, ты всегда можешь на меня положиться, в любую минуту. Гермиона не могла проронить ни слова. Она неотрывно смотрела в его глаза и пыталась понять, в какой момент Виктор распознал её боль — неужели она настолько очевидна? Даже во время непринуждённой беседы, улыбок и шуток… От его сердечности, от всех этих тёплых слов к горлу подобрался ком, на глаза навернулись слёзы… И Гермионе стало так бесконечно жаль себя. Рядом с ней находился мужчина, который был готов о ней позаботиться, готов предложить всё, что угодно. А она не готова была это принять. — Виктор… Её шёпот оборвался, и пришлось усиленно сглотнуть, чтобы подавить всхлип. Гермионе так много хотелось сказать. Ты замечательный. Ты достоин самого лучшего. Я так тебе благодарна. Я так сильно устала от одиночества, но уже вряд ли смогу с ним распрощаться. Виктору не понадобились её слова для того, чтобы придвинуться ближе и обнять её. Вес его рук ощущался одновременно и приятным, и чем-то чужеродным. Гермиона не могла определиться, хотелось ли ей продлить этот контакт или же наоборот отстраниться, но как раз в этот момент широкая ладонь Виктора скользнула по её скуле, кончики пальцев приподняли подбородок… На какое-то бесконечно долгое мгновение мысли словно окутало густым туманом, и Гермиона пришла в себя лишь тогда, когда осознала, что губы Виктора прижимались к её собственным. Чужие. Слишком жёсткие и тонкие. Не те. Они были не теми, не теми, которые она помнила. До этого момента — до этого душераздирающего момента — Гермиона была уверена, что забыла его и никогда больше не вспомнит. Тело отреагировало инстинктивно. Гермиона вырвалась из объятий и вскочила на ноги, опасно пошатнувшись. Волна паники накрыла и душила её, руки дрожали, перед глазами всё расплывалось. Она видела, как Виктор встаёт следом за ней, как его ладонь замерла в воздухе. Видела его взгляд, исполненный сожаления, слышала, как он просит прощения за бездумный поступок, но не могла пропустить всё это через своё сознание. Единственное, что Гермиона могла сделать, это убраться отсюда как можно скорее. — Прости, Виктор… — бессвязно пробормотала она, задыхаясь. — Я… я не могу. — Гермиона… Она резко развернулась и аппарировала.

***

Это место Гермиона ни разу не посещала с тех самых пор. Оно оказалось первым, что пришло ей на ум, как и все не поддающиеся объяснениям, возникшие из ниоткуда призраки прошлого. Гермионе было плевать, пустует ли ещё дом в Блэкпуле — она об этом даже не подумала, когда очутилась в покрытой пылью гостиной, знакомые очертания которой источали мертвенную серость, как и всё, что служило напоминанием о тёплых вечерах, нежных объятиях, восхитительно трепетных поцелуях. О нём. Здесь было холодно. Пронизывающе холодно, до костей, несмотря на летний зной. «Ты когда-нибудь ощущала дыхание смерти, Грейнджер?» Горло охватило удушьем, комнату словно поместили в вакуум и выкачали весь воздух. Бесконтрольные хриплые выдохи срывались с губ Гермионы, и она надрывно закричала. Мощная волна скопившейся стихийной магии сотрясла дом до основания. Стены покрылись сетью трещин, мебель разлеталась в щепки, окна рассыпались сотнями сверкающих осколков. Пол дрожал, светильники на потолке и стенах разбивались с оглушительным треском. Неукротимая магия извергалась из тела Гермионы, уничтожая всё на своём пути — каждое притаившееся в пыльном углу воспоминание, каждый тусклый отголосок того жизненного тепла, уцелевшего сквозь года. Этот мир — не её. Он ей не подходит, ей здесь не место, но Гермиона словно была заточена в тюрьме — своей персональной ментальной тюрьме. Имея неограниченную физическую свободу, Гермиона никогда ещё настолько явственно не чувствовала себя порабощённой. Быть запертой внутри собственного разума — это ли не самый страшный нескончаемый кошмар наяву? Когда силы иссякли, Гермиона упала на колени, не внимая режущей боли от острых осколков и щепок, впившихся в кожу. Она была опустошена до основания. Перед её глазами вновь возник образ Виктора, а его взволнованный голос всё повторял: «если вдруг ты окажешься в беде или будешь нуждаться в чём-то, ты всегда можешь на меня положиться, в любую минуту». Милый Виктор. Если бы он только узнал всю правду. Гермиона нисколько не сомневалась: он в действительности готов ей дать очень много. Но он никогда не сможет дать ей всё. 21 апреля 1998 Его имя обрывочно и неразборчиво слетает дрожащим шёпотом с её губ. Настолько тихо, что она уверена: он даже не слышит. Тело горит от его поцелуев, ласковых прикосновений и собственнического осязания — тогда, когда это нужно. Он целует её между лопаток и проводит губами вверх вдоль позвоночника. Останавливается на ключице, берёт Гермиону за руку и, переплетая пальцы, легонько надавливает подбородком на её плечо. Гермиона откликается на его немую просьбу и переворачивается на спину. Теперь его губы движутся ниже, и он целует её в ложбинку у основания груди. Он всегда говорил, что это место будто создано для поцелуев — разумеется, только его. Гермиона сгибает руку и заводит их сцепленные ладони над головой. Он подаётся вперёд, нависает над ней, опираясь на локоть, переплетает их пальцы сильнее и накрывает её губы самым чувственным поцелуем из всех, которые она помнит. Гермиона испытывает трепет каждую секунду, каждое крошечное мгновение, которое они проводят вместе. Она дрожит, когда он ласкает её. Дрожит, когда он наполняет её собой, и сама сакральность этого момента единения так сильно волнует её, что сердце, кажется, вот-вот разорвётся. Во время их близости он беспрерывно целует её и не произносит ни слова. Так он говорит с ней — она привыкла и никогда не возражала. Гермиона знает, о чём его касания. Он нежен, когда боготворит её. Груб, когда борется за неё в непременном желании доказать, что будет с ней до конца, — сейчас он говорит ей именно об этом. Но он всегда контролирует себя и не оставляет на ней следов — даже грубость его слишком трепетна. Вдох-выдох, ближе, сильнее. Так близко, что ещё немного — и они задохнутся. Его рука по-прежнему крепко сжимает её ладонь, вторая запуталась в её волосах — Гермиона знает, он обожает их, несмотря на вечные попытки убедить её в обратном. Вдох-выдох… Тепло. С ним всегда так тепло. Они ярко мерцают, почти ослепительно. Такие красивые и хрупкие. Когда они растворяются друг в друге, достигая вершины, они оба плачут. Не от счастья или боли — просто они оба слишком эмоциональны. Это не случайность — так происходит всегда. Однако сегодня всё же иначе. Гермиона уверена: он тоже думает об их первой ночи, поскольку сегодня, вероятно, они проведут последнюю. Конец войны близок как никогда. Скоро всё закончится, и никто не знает, каков будет итог. Гермиона навсегда запомнит момент, когда её сердце разобьётся на мелкие осколки. Это случится совсем скоро, через какую-то жалкую минуту. Через минуту она узнает, что такое — настоящая любовь, уничтожающая, безжалостная, но такая болезненно прекрасная. Он рассеянно выводит подушечкой безымянного пальца маленькие круги по её раскрытой ладони. Гермиона заворожённо любуется его пальцами, идеальной формой кисти, бледная кожа которой словно светится в темноте. Пока он случайно не задевает её предплечье своим. Гермиона вздрагивает. Он замирает. Она хватает его за запястье и поворачивает внутренней стороной к лунному свету, льющемуся из окна. Жар, исходящий от метки, не идёт ни в какое сравнение с тем, как она выглядит, когда горит. Выпуклая, угольно-чёрная, словно вздувшуюся кожу вот-вот разорвёт. Гермиона вскидывает на него полный ужаса взгляд. — Как давно? Почему ты молчал?! Он не отвечает, и она чувствует, как страх вместе с гневом расползаются по телу отвратительными мурашками. — Скорее, немедленно уходи, — молит Гермиона и намеревается встать, однако он не позволяет. Он дотрагивается костяшками до её румяной скулы, медленно проводит вниз к подбородку и смотрит на Гермиону с таким отстранённым обожанием, что её пробивает озноб. — Он накажет тебя, — отчаянно шепчет она. Его губы изгибаются в нежной улыбке. — Я бы хотел однажды стать тем, кто даст тебе всё. Его слова вышибают весь воздух из лёгких. Ведь это признание значит так много, не так ли? Он бережно обнимает её и прижимает к себе, утыкаясь носом в макушку. И Гермиона постепенно осознаёт, что прямо сейчас он и делает это — отдаёт ей всё. Он понимает, что его ждёт в случае неповиновения, однако всё равно сознательно идёт на наказание. Понимает, что ему грозит десяток Круциатусов, если не хуже… Но ведь всё это меркнет по сравнению с возможностью провести вместе ещё несколько драгоценных минут.