outside

Профессор, доктор медицины и honoris causa университета Шарите, выдающийся патологоанатом — этим всем был Эммрик Волькарин. Великовозрастный повеса, развратник и любитель легкомысленных девушек «помоложе» — этим мужчина не был. По крайней мере, до недавнего времени. Он преподавал в их университете уже больше двадцати лет, и, казалось, уже сросся с ним душой и телом. Сложно было представить коридоры медицинского кампуса без щеголеватого профессора в неизменных костюмах-тройках сшитых на заказ, экстравагантной трости с набалдашником в форме черепа и целой россыпью колец на бледных пальцах. Великолепный ученый, талантливый преподаватель — он строил с окружающими теплые отношения, но держал всех на расстоянии вытянутой руки. Ни семьи, ни близких друзей (с Йоханной Хезенхос случилась какая-то некрасивая история, затрагивающая этическую комиссию университета и что-то о «недобросовестной работе с источниками и выборочное цитирование»), профессор Волькарин вел уединенную и размеренную жизнь респектабельного служителя науки, предпочитающего общество книг шумной компании. Пять лет назад Эммрик усыновил мальчишку — тогда ему было три, и он напоминал скорее испуганного крохотного воробья, нежели ребенка. Одинокие мужчины редко решались на такой серьезный шаг, но в случае Волькарина это выглядело как нельзя органично. В нем было столь много неизрасходованной любви, что роль отца подошла, как влитая. Манфред — так звали мальчика — был худенький, бледный и с изумрудно-зелеными глазами, в которых горел живой интерес к абсолютно всему происходящему. Когда профессор приводил его с собой в университет — такое случалось очень редко, например, если няня заболела или отлучилась по срочным делам — он жадно изучал все вокруг: учебные макеты костей и органов, анатомические атласы, и, в особенности, бурлящие колбы со всевозможными растворами. Манфред был смышленым и озорным, но лип к профессору, словно репейник. Когда они сталкивались с кем-то на коридоре, мальчик застенчиво прятался за отцом, пристально рассматривая носки начищенных ботинок, и никогда не поднимал взгляд. С незнакомыми он отказывался говорить наотрез, с людьми из более близкого круга болтал неохотно и лишь простыми фразами, всецело отдавая свое внимание лишь Эммрику. Однако если такая особенность и расстраивала мужчину, то виду он не подавал. Волькарин был терпелив и внимателен к сыну, снисходителен к оплошностям студентов и требователен к ним же на экзаменах, безупречно вежлив и обходителен. Каждый год стайка старшекурсниц — а иногда и старшекурсников — обивала пороги его кабинета в надежде задержаться у него подольше. Девушки краснели, игриво дули губы и неумело флиртовали — а кто бы устоял перед галантным профессором, становившимся донельзя горячим на лекциях, когда заворачивал рукава рубашки и, эмоционально жестикулируя, рассказывал о таких вещах как макроморфологическое исследование тканей или вел прозекторную практику? Россыпь колец на тонких пальцах — пальцах скорее дирижера, нежели врача — переливалась в свете аудитории, иногда несколько прядей тронутых сединой волос выбивались из идеальной прически — и все это трогало неокрепшие умы и сердца. Однако мужчина всегда оставался профессионалом и держал дистанцию, не допуская даже намека на малейшую близость. Во время приема студентов дверь его офиса всегда оставалась открытой настежь, с молодыми студентами он никогда не оставался один на один и всегда относился ко всем с равной долей холодного уважения. Никто и не мог заподозрить, что совсем скоро он окажется главной темой сплетен, поразивших студенческий городок и университет. Все началось, когда профессор Волькарин вдруг решил взять академический отпуск. Никто точно не знал, зачем он ему понадобился, но слухи ходили разные — кто-то говорил, что Манфред проходил курс экспериментального лечения расстройств аутистического спектра где-то в Швейцарии; кто-то намекал на секретную правительственную исследовательскую базу на Гавайях, где очень нужны были навыки столько опытного патологоанатома; кто-то распускал сплетни о нехорошей истории с обиженным студентом, чьи родители заседали в Парламенте. В любом случае, ни те, ни другие не были правы, ведь ровно через год, в сентябре, Эммрик Волькарин снова появился в студенческом городке. И не один, а со спутницей. Ее звали Рук, и от этого имени веяло чем-то иностранным — как выяснилось, американка, но большую часть жизни провела на Сицилии; позже оказалось, что ее удочерила пара итальянцев. Де Рива — фамилия тоже отказывалась ложиться на язык, но очень скоро и эта проблема была решена. «Моей дорогой жене и сыну», — новая монография со скандальным посвящением вышла в свет в конце октября и произвела фурор не только из-за своей научной ценности. Так всем стало известно, что личная жизнь профессора действительно претерпела значительные изменения, а юная особа, которая теперь сопровождала его и на приемах, и конференциях, и на встречах университетских друзей не была коллективной галлюцинацией. «Неравный брак», — говорили за спиной многочисленные знакомые и приятели. «Какой мезальянс!» — шептались в узких коридорах члены кафедры. Однако, Эммрик Волькарин — человек во всех смыслах респектабельный и никогда прежде не замеченный в подобных распутствах — кажется, их не слышал. Он смотрел на молодую жену так, будто она была центром всего мироздания, и пропускал мимо ушей озабоченный комментарии. Чем она занималась? Никто точно не знал. На вопросы о профессии девушка звонко смеялась, пожимала плечами и расплывчато отвечала: «Знаете, как это бывает — то тут, то там». Злые языки шептали, что Рук имела подвязки в мафии, но это явно было глупостью — вряд ли каждый житель Сицилии состоял в тайном синдикате. Да и не выглядела новоиспеченная миссис Волькарин как закоренелая преступница — худая и хрупкая, чуть достающая самому мужчине до плеча, с волнами платиновых кудрей и молочно-белой кожей, выдающей с потрохами тот факт, что итальянкой она была лишь по воспитанию, а не по крови. Она приезжала в университет на ярко-красном спортивном автомобиле — явно купленном не за свой счет, — громко смеялась в коридорах, крепко придерживая мужа за локоть, и выбирала на торжественные приемы слишком яркие, слишком броские наряды, что притягивало неодобрительные взгляды почтенной публики. Mauvais ton. Как и страстный поцелуй прямо выступления на конференции — о ужас! — у всех на виду. Как и беспечно брошенное: «Эммрик, надери ей зад!» — когда на дискуссионной панели жеребьевка указала, что оппонентом Волькарина будет профессор Хезенхос. Как и чуть растрепанные волосы и расстегнутый ворот рубашки, обнажающий следы алой помады на шее, всегда заботившегося о внешнем виде профессора после того, как молодая жена заглянула в его офис на ланч. Эммрик Волькарин был достопочтенным ученым мужем, галантным джентльменом с безупречной репутацией. И вся окружающая его университетская публика сходилась в мнении, что Рук — в девичестве — де Рива была последним человеком, который подошел бы мужчине на роль спутника жизни. Однако — вот досада — профессор совершенно не интересовался их мнением.

***

Нэв ласково называла Рук «Проблемой». Де Рива обладала необычайной способностью всегда оказываться в самой гуще событий. Сегодня она гуляет по родному сердцу Лондону, завтра уже отправляет открытки из какой-то богом забытой страны на севере Европы. К этому невозможно было привыкнуть, но Галлус находила в неукротимом духе подруги свой шарм. В конце концов, с де Рива нельзя было соскучиться. Они познакомились на Сицилии, когда профессия частного детектива привела Нэв к порогу дома Тейи и Виаго. Дело тогда она так и не смогла раскрыть — одно из немногих темных пятен на безупречном полотне ее карьеры. Иногда Галлус думала, что ей просто не захотелось докапываться до сути — чутье подсказывало, что новые очаровательные знакомые имели к краже картины из частной коллекции какое-то отношение. Однако упустив пару тысяч вознаграждения от своего заказчика, Нэв обзавелась чем-то более ценным — подругой. Они вернулись в Лондон на одном самолете и с тех пор были неразлучны. Рук только закончила университет — медицинский, со специализацией в токсикологии — и весь мир лежал перед ней, заманчиво предлагая свои удовольствия. Больше года девушки снимали одну квартиру на двоих — две небольшие комнаты в Ист-Энде, обшарпанные и темные — но они были счастливы. Казалось, в Лондоне не осталось бара, в котором они еще не побывали, или улицы, с которой не было бы связано какой-то истории — на Эбби-Роуд у Рук украли сумочку, и вместо того, чтобы сообщить в полицию, она побежала за вором (догнать, увы, не получилось); на Саутворк они ночью выпрашивали мелочь у прохожих, чтобы купить билет на метро, а на Тоттенхэм-Корт Рук сломала ногу, не справившись с электросамокатом. В общем, Нэв привыкла к тому, что Рук была переменчива, словно апрельская погода. Поэтому она как будто бы и не удивилась, когда ответив на очередной звонок по FaceTime, вместо подруги на на экране смартфона высветилась ее бледная рука с кольцом на безымянном пальце. «Нэв, я выхожу замуж!» Как оказалось, пара познакомилась на все той же Сицилии, когда Рук навещала приемную семью. Сам Волькарин отдыхал там с сыном — взяв академический отпуск он решил пожить понемногу в разных странах. «Для смены обстановки», — говорил мужчина, а Нэв лишь недоверчиво хмурила брови. Неужели университетские профессора могут себе позволить целый год мотаться по свету, ничем в себе не отказывая? Это произошло в парке. Манфред, завороженный бликами на воде, облокотился на парапет фонтана, и пытаясь поймать, как он выразился, «огоньки», ударил ладонью по воде — ему просто было интересно, застывают ли лучи солнца на глади — и брызги обдали рядом сидящую девушку, читавшую в тени кипариса книгу. Стояла ужасная жара, так что вряд ли это причинило малейшее неудобство — скорее наоборот — но обеспокоенный Волькарин не мог перестать рассыпаться в извинениях и предложил незнакомке кофе, лишь бы загладить вину. В то лето Рук практически полностью исчезла с радаров подруги, давая о себе знать лишь редкими сообщениями в мессенджере. «Кое с кем познакомилась. Скоро скину фотографии!» «Нэв, я влюбилась. Представляешь?» «Познакомила его с родителями. Все прошло намного лучше, чем я думала — Виаго Эммрик понравился, хоть он никогда и не признается, а Тейя вообще в восторге от того, что я кого-то в впервые привела в дом». Вживую Волькарина Нэв увидела уже в Лондоне. У них с Рук была пересадка в Хитроу — следующий пункт на карте Эммрика был во Вьетнаме, и де Рива резко нашла дела в Хошимине — и Галлус встретилась с ними в кофейне в аэропорту, уж очень подруга хотела их представить друг другу. Нэв беспокоилась. А разве не было причин для этого? Мужчина был в два раза старше, у него был сын — и целая жизнь за плечами. Рук же, свежая и юная, только делала первые несмелые шаги. — Ты уверена? — спросила шепотом Нэв, когда Волькарин отлучился. Она пыталась найти какие-то знаки, которые указали бы на то, что де Рива попала в ловушку — мало ли в мире хищников, готовых загнать неопытную девушку в силки? Да и роман их развивался слишком стремительно — прежде Рук никогда не кидалась в омут с головой, предпочитая не обязывающие ни к чему свидания и мимолетные встречи. — Да, — лицо девушки было серьезным, и Нэв вдруг отчетливо поняла, что еще никогда не видела свою подругу — яркую и взбалмошную — такой. В ней появилась странная твердость, уверенность в своем выборе, а еще — чуть воинственный блеск в глазах, будто бы она была готова с оружием в руках отстаивать свое и стеной стать между Нэв и Эммриком. — Я никогда не чувствовала себя так, — продолжила Рук. — И я абсолютно уверена. Потом снова были лишь сообщения в мессенджере и фотографии — Рук, Манфреда и лишь одна с Волькарином. На снимке пара стояла вполуобнимку — рука Волькарина обвивала талию девушки, а сама Рук плотным кольцом обхватила шею мужчины. Они выглядели, пожалуй, счастливо. И смотря на горящие радостью глаза подруги, Нэв отчетливо поняла, что переживать ей не за что. Было в том, как они держались друг за друга, что-то — полное заботы, нежности и любви — не позволяющее в этом сомневаться. Тихая церемония состоялась в июне. Были только самые близкие — несколько приятелей Эммрика, общие друзья Нэв и Рук со времен Маяка — так называлась любительская группа, в которой они играли в студенчестве, пока взрослая жизнь окончательно не сжала на их шеях удавку ответственности — и Виаго с Тейей. В первом ряду два стула оставались пустыми, и — тогда еще — де Рива шепнула, что это для родителей Эммрика — они погибли, когда ему было три. Манфред, как подобает маленькому джентельмену, был в костюме с бутоньеркой из белых роз, и Галлус прослезилась, когда он вынес паре кольца — простые платиновые полоски с гравировкой на внутренней стороне, которую Нэв не удалось прочесть. Она была рада за подругу, правда. Нет смысла скрывать, их пара до сих пор казалась Галус немного странной — такой степенный Эммрик и такая легкая Рук. Да и принять на себя заботы о воспитании восьмилетнего ребенка самой еще не разменяв и третьего десятка было сложной задачей. Галлус в голос бы рассмеялась, если бы кто-то год назад сказал, что ее взбалмошная подруга будет звонить Нэв в ночи и с волнением спрашивать, как, по ее мнению, отнесся бы к ее идее Эммрик, если после свадьбы Рук предложит разделить с ним опеку на Манфредом? Нет, это точно не в духе Де Рива! Но вот Рук стоит перед ней уже с двумя кольцами на безымянном пальце — помолвочным и обручальным — и ее глаза горят, а щеки пылают. Она строит планы, хочет создать для их семьи дом, и Нэв уверена, что у Рук все получится. Тогда, ответив на тот самый звонок в FaceTime, Галус c легким сердцем дала свое благословение. Однако в глубине души девушка понимала, что ее слова мало что значат для подруги. Рук уже все для себя решила. И она — вот досада — совершенно не интересовалась чужим мнением.