inside

Детство Рук прошло на колесах. Сицилия — немаленький остров, но и на нем, казалось, не осталось уголка, где девушка не успела бы пожить. Менялись квартиры, дома, школы и даже пару раз фамилии — работа Тейи и Виаго была сопряжена с определенными рисками — и все это со временем смешалось в едва различимое пятно из воспоминаний, упорно отказывающихся складываться в единую хронологию ее жизни. Вещей у них всегда было ровно столько, сколько могло поместиться в пару чемоданов, напрочь отсутствовали приятели и знакомые, а в многочисленных школьных альбомах не доставало фотографии самой Рук — ведь так их было бы слишком легко найти. Поначалу бесчисленные переезды расстраивали тогда еще совсем маленькую девочку. В один из дней, когда они в очередной раз в спешке покидали виллу, на которой прожили от силы полгода, Рук твердо решила, что никуда не поедет, — и спряталась в винном погребе в надежде, что ее не найдут. На поиски девочки ушла пара часов, и Виаго был ужасно зол из-за промедлений — над ними нависала угроза, серьезность которой не мог по-настоящему осознать ребенок. — Не стоит привязываться, — сказал он тогда, вытаскивая ее чуть ли не силком наружу. — Все это временно. Виаго был хорошим отцом, хотя до идеала ему было и далеко. Мужчина точно не читал книг по детской психологии и не интересовался мировыми трендами воспитания, но он любил ее, словно родную дочь, и желал лучшего. Сейчас их отношения переживали не лучший период — де Рива не мог принять, что Рук не захотела входить в семейный бизнес, помогая лишь изредка и по мелочам. Со временем их с Тейей дело разрослось в настоящую империю, прячущуюся в тени, а она беспечно от нее отрекалась, сначала укатив учиться в медицинский, а теперь и выскочив замуж. Мужчина видел в этом бунт и юношеское неповиновение, а Рук так и не набралась смелости признаться, что просто не сможет заставить свою семью пройти через то же, что и она в детстве. В последний свой визит на Сицилию девушка твердо заявила, что не желает больше марать руки о их сомнительные дела и уже через пару месяцев начинает резидентуру — ее согласилась принять Клиника Святого Томаса. «Наверное, это было чертовски сложно? Вступительные экзамены ведь проходили у тебя между ног», — лишь выдавил из себя Виаго, презрительно морщась. Он не это имел ввиду — только не мужчина, который чуть не прослезился, ведя ее к алтарю — но после этого они не говорили несколько месяцев, заставляя Тейю метаться между двух огней. Однако даже после их ссоры Рук не сомневалась, что Виаго желал ей самого лучшего — просто представления его разнились от общепринятых. И даже говоря те, пожалуй, жестокие слова, — тогда, в погребе в спешке покидаемой виллы — Виаго хотел ее утешить, оградить от боли. Возможно, в этом было даже рациональное зерно. Однако Рук всегда была непослушной — и не последовала совету. Она привязалась. Привязалась ко вкусу мягких губ, гортанным стонам, зарождающимся где-то в груди, когда в безупречной броне контроля Эммрика появлялась трещина, ощущению тонких пальцев на бедрах и приятного холода от металла золотых колец, оставляющих на ее коже нежно-розовые следы, которые — наравне с каждым укусом и синяком после близости — Рук носила с гордостью. Она любила выставлять их напоказ — особенно темные отметины на изгибе шеи, нарочно собирая волосы повыше, будто бы во всеуслышание заявляя: «Я принадлежу ему, а он — мне. Так есть, и так будет». Особенное удовольствие Рук получала, когда, призывно покачивая бедрами, приходила в его кабинет в университете — без звонка, без приглашения, прекрасно зная, что ее всегда ждут. Этим выстрелом девушка поражала две мишени: их маленькая игра — тайком украденные между лекциями поцелуи, подавленные законами приличий стоны и торопливые ласки — доводила Рук до исступления; а раздраженные перешептывания старшекурсниц, их преследующие взгляды — завистливые, осуждающие, недовольные — забавляли, заставляя мчаться по коридорам чуть ли не вприпрыжку. Пусть знают, что и сердце, и постель профессора Волькарина заняты. Она привязалась к запаху его парфюма — шалфей, что-то цветочное и хвоя — столь нетипичного для большинства мужчин и сводящего девушку с ума до дрожи в коленях. Запах, казалось, пропитывал все, что окружало Эммрика, — их дом, кабинет в университете, саму Рук. Во время его частых отъездов — конференций, симпозиумов, открытых лекций — она засыпала, лицом зарываясь в шелковые простыни и представляя, что мужчина рядом. Она привязалась к их рутине — маленькому мирку, что выстроила кирпичик за кирпичиком. Рук знала, что Эммрик не завтракает, отдавая предпочтение крепкому чаю без сахара и свежему номеру «The Times» или «Der Spiegel», а Манфред может съесть сэндвич с арахисовой пастой и вареньем, только если отрезать у хлеба корочку. По четвергам и субботам у Манфреда были дополнительные занятия по естествознанию — не из надобности, а потому что мальчик с ума сходил по предмету. Они были в музее в Южном Кенсингтоне уже трижды, и каждый раз ни Рук, ни Эммерик не могли отнять его от макета динозавра с невообразимо длинной шеей. «Diplodocus carnegii», — сказал Манфред со знанием дела в самый их первый визит, даже не посмотрев на табличку. Что ж, иногда Рук сомневалась, действительно ли Эммерик не был его биологическим отцом. По средам в расписании профессора Волькарина стояла прозекторная практика — в этом году руководство университета решило провести эксперимент и вручило ему не только последние, но и первые курсы. Вернувшись из холодных подвалов университетского морга, Эммерик мог несколько часов жаловаться на молодых студентов. Еще не привыкшие к крови, они регулярно падали в обморок, те, что были чуть покрепче — визжали при виде трупов. Поэтому Рук каждую среду заранее готовила для мужа таблетку аспирина — и это не было просто лекарством от головной боли, это было ее способом передать простое сообщение: Я тебя люблю. И с этих и других, казалось бы, незначительных мелочей складывалась их жизнь — и девушка не могла бы променять ее ни на что другое. Однако иногда Рук не могла избавится от ощущения, что она была в этой рутине лишь приглашенным гостем — Эммрик и Манфред жили так до нее, и жили бы точно так же и без. Мысль, что они никогда не будут нуждаться в ней так же сильно, как она нуждалась в них, иногда не давала ей заснуть по ночам, заставляя беспокойно ворочаться и методично отталкивать мужа к краю кровати. И Рук старалась быть нужной им — старалась не из страха, но из любви, переполняющей ее до боли в ребрах. «Только не говори отцу, ладно?» — игриво подмигивала она, позволяя Манфреду изредка заказать на ужин пиццу или на десять минут дольше поиграть в приставку. Пожалуй, при всей мягкости в воспитании, Эммрик был слишком строг к нему в мелочах, ограждая от всего, что могло мальчику навредить. Рук же как никто знала, как полезно иногда отпустить поводья — и поэтому каталог их маленьких секретов с Манфредом рос. Девушка не сможет в этом никому признаться, но она расплакалась в тот день, когда на рисунке мальчика рядом с ним — себя любимого Манфред всегда изображал почему-то с туристическим рюкзаком за плечами — и высокой фигурой Эммрика (в костюме и тростью, ну конечно же!) появилась третья. И за низким ростом и светлыми волосами, старательно выведенными желтым мелком, угадывалась сама Рук. Семья — в это простое слово складывались чуть кривоватые буквы внизу листа. К некоторым вещам невозможно было привязаться — лишь привыкнуть. Например, так было с упаковкой ксанакса — ничего криминального, рецепт выписал психиатр — на прикроватном столике Эммрика, рядом с лампой и книгой на вечер — обычно каким-то научным трудом по патологоанатомии, что вряд ли подходило под определение легкого чтива для большинства людей. Мужчина страдал от панических атак — это Рук узнала еще в первый месяц их романа. Приступы выглядели действительно жутко — парализованное страхом тело, сбивчивое дыхание, проступивший на лбу и висках бисер пота и мечущийся испуганный взгляд загнанного в силки зверя — и Волькарин ожидал, что это ее отпугнет, заставит удалить его номер телефона и забыть все, как страшный сон. Только Рук никогда не была пугливой. В такие минуты Эммрик — хоть и будучи обладателем блестящего ума — оставался глух к любым ее рациональным доводам. Рук оставалось лишь плотнее сжимать объятья, пытаясь привести в норму его дыхание, и терпеливо ждать, пока страхи мужчины — смерти, будущего, того, куда мог привести их роман — не уступали перед усталостью или первыми лучами солнца. Рук не была слепа или глуха — и прекрасно понимала, как их пара выглядела со стороны. Чужое осуждение всегда невидимым призраком зависало над их браком, и девушка с удивлением обнаружила, что Эммрика это заботило намного больше, чем ее. Как-то на заре их отношений, мужчина признался, что считает желание быть с Рук эгоистичным — мол, он крадет ее юность, лишая внимания намного более подходящей компании и, в конечном счете, обрекая на скорбь и одиночество — и впервые услышав это, девушка чуть не рассмеялась ему в лицо. И как он — столь блестящий ученый, бесконечно эмпатичный и чуткий мужчина — мог даже думать о подобной глупости? Девушка рассчитывала, что со временем это пройдет, однако с каждым днем ее надежды становились все более и более хрупкими. Общество явно не хотело оставлять их в покое. «… интересно, это ее отец или… ну знаешь, тот тип мужчин, который любит также называться в постели в обмен на дорогие игрушки?» — совсем недавно донесся до них обрывок фразы, брошенной кем-то во время антракта. Женщина в безвкусном платье изливала грязь в уши подруги — достаточно громко, чтобы объекты их сплетен все услышали. Они были в Ковент-Гарден — там шла очередная вычурная постановка, кажется, Аида, что так любил Эммрик и абсолютно не понимала Рук, мирясь с заунывным пением лишь потому, что это нравилось мужчине. И несмотря на то, что развлечение явно не приходилось ей по вкусу, она искренне наслаждалась вечером — радовалась возможности выйти в свет, обнимая мужа за локоть, интимности их ложи и умиротворенному лицу Эммрика, когда звуки оркестра и чистые голоса певцов уносили его мысли далеко от шумного Лондона, работы и проблем. И эта идиотка лишила ее последнего, самого важного компонента. Услышав едкий комментарий, Эммрик сразу же напрягся — от Рук не укрылось, как взгляд, прежде расслабленный, ожесточился. Она была итальянкой по зову сердца, а не крови, но в тот момент была готова дать своим экспрессивным корням волю — от того, чтобы не вцепиться дикой кошкой в лицо незнакомки, девушку удерживала одна, до ужаса комичная мысль: «Эммрику бы это не понравилось». После подобных назойливых шепотов демоны неуверенности терзали ее мужа особенно остервенело — но со временем они нашли необычный, но весьма действенный способ борьбы с ними. В такие моменты, за закрытыми дверями, мужчина, и без того внимательный и искусный любовник с практическими знаниями лучших разделов анатомии, становился одержимым единственной целью — превратить ее в податливую глину, не способную от удовольствия и возбуждения выдавить из себя хоть сколько-то членораздельную речь. И если Эммрику нужно было это — чтобы в очередной раз убедится, что все между ними действительно настоящее — то Рук готова быть добровольным участником этих клинический испытаний. Нужно отдать должное, Виаго был прав, но лишь отчасти. Опыт его — да и Рук — показывал, что невозможно быть свободным от любых связей — так или иначе кто-то вломится в сердце с ноги и расположится там на правах хозяина. Истинный фокус заключался в том, чтобы самому выбрать бремя ответственности — и не столь важно, будет это бойкая итальянка с россыпью мелких кудрей и кожей цвета жженого сахара или галантный профессор, чей каждый шаг сопровождался тихим позвякиванием колец и браслетов. И Рук выбирала — выбирала Эммрика — и зависимость от него не могла быть более приятной. А что до чужого мнения? В его власти Рук быть не желала.

***

Несмотря на лощеный вид, профессор Эммрик Волькарин никогда не избегал тяжелой работы — не физической, правда, но все же. Впервые перешагнув порог Лондонского университета — будучи простым стипендиатом, выпускником государственной школы, а не Итона или Бедфорда — он уже тогда знал, что дорогу наверх придется выгрызать зубами. Выходец из бедной семьи мясника и повара, сирота без гроша за душой — он брал упорством и остротой ума там, где иные обходились милой улыбкой и покровительством родителей. Для того, чтобы заслужить одобрение, не было достаточно просто учиться прилежно — нужно было быть лучшим, исключительным. И Эммрик таким стал. Он привык к тому, что в жизни ничего не получал просто так — ни места в университете, ни положения, ни уважения в глазах коллег. Даже Манфред — лучшее решение в его жизни — пришел к нему лишь после вороха бумаг, нескольких очень дорогих адвокатов и череды унизительных процедур, пройденных в попытке доказать, что одинокий мужчина мог воспитывать чужого ребенка, и за этим не стояло никаких дурных намерений. И поэтому к роману с Рук мужчина поначалу относился очень настороженно — уж слишком просто все было. Никаких игр, недоговорок и льстивых ужимок — с самого начала девушка предстала перед Эммриком открытой книгой, сразу обнажая свои карты. Когда в кофейне они обменялись номерами, Эмрик не ожидал ничего серьезного — не от встречи, причиной которой послужила шалость сына — максимум несколько приятных ночей, не более. Поход в ресторан, ни к чему не обязывающий флирт, возможно дорогой, сделанный со вкусом, подарок и пара вечеров в компании друг друга — до идеала отшлифованный сценарий, который он повторял из года в год. Нет, Эммрик никогда не был циником, даже скорее наоборот — мужчина относился к практически исчезнувшему виду безнадежных романтиков. Его душа всегда отчаянно желала чего-то большего — брака, семьи, места, куда всегда можно вернуться — однако каждый раз попытка сблизится хоть с кем-то заканчивалась провалом. Когда он не смог встретить кого-то значимого к тридцати, это стало поводом крепко задуматься. Когда к сорока Эммерик обнаружил, что не спешит домой к ужину — ведь никто его там не ждал — он почувствовал бессильное отчаяние. Когда ничего не изменилось и к сорока пяти, Волькарин бросил всякие попытки построить что-то серьезное, и создал свою семью сам — им с Манфредом было хорошо и вдвоем. В пятьдесят с ним случилась Рук. Он впервые подумал, что это все же может стать чем-то большим, когда на одном из свиданий — еще на Сицилии — девушка преподнесла ему букет. Он, всегда находящий в цветах необычайную прелесть, случайно обмолвился, что по-любительски увлекается ботаникой — и вот Рук — само очарование во плоти — уже протягивала ему копну благоухающих хризантем. Жест был странным и немного нелепым, но почему-то от него по телу разлилось приятное тепло. — Кто сказал, что мужчинам нельзя дарить цветы? — она старалась звучать дерзко — возможно думая, что он сочтет это сексуальным — но на щеках Рук проступал милый нежно-розовый румянец, и ее невинное волнение заставляло сердце мужчины чуть ли не выскакивать из груди. — В Италии хризантемы обычно кладут на могилы — они олицетворяют скорбь. Но это, пожалуй, мои любимые цветы — мне кажется, они похожи на маленькие звезды, Эммрик, и я захотела подарить вам кусочек неба. Мужчина почувствовал странное ощущение где-то между третьим и седьмым ребром, когда Рук впервые осталась у него на ночь. Отельный номер, дорогое вино и Сицилия за окном — все обещало приятный вечер и столь необходимую разрядку. Однако то, что тогда случилось, сложно было назвать сексом — столь пошлое в своей обыденности слово не могло описать поглощающего желания, охватившего его. У Эммрика прежде было много пассий, и он не без основания считал себя достаточно внимательным к потребностям другого любовника — но никто прежде не пробуждал в нем столь необузданное желание удовлетворить, угодить, испробовать, словно самое изысканное в мире блюдо. Ничьи стоны не заставляли его кровь закипать, играя самой прекрасной музыкой, и — создатель — никто прежде не был столь же божественным на вкус. Это был настоящий пир, доступный лишь ему одному. Безоговорочная капитуляция перед этим щемящим в груди чувством произошла — как ни странно — тоже ночью, но уже позже. Они были в Хошимине — обессиленные после долгих прогулок по Меконгу, пара заснула, стоило головам коснуться подушек. И тогда у Эммрика случился очередной приступ — животный страх, дрожью пробирающий тело и крадущий ровное дыхание — столь сильный, что не укрылся от чутко спавшей Рук. Мужчина ожидал чего угодно — снисходительной жалости, отвращения, безразличия — но не крепких объятий, ощущения тонких пальцев в волосах и успокаивающий поцелуев в лоб. «Я здесь, рядом. Все будет хорошо», — шептала на ухо девушка, и мужчина отчетливо в тот момент осознал, что бесповоротно пропал. Создатель тому свидетель, Рук было легко полюбить — Эммрик не уставал удивляться, как столь неотразимая девушка оставалась одна. Все в ней казалось волшебным и удивительным — и изгиб улыбки, и мелодичный смех, и то, как Рук очаровательно хмурилась, когда ей что-то не нравилось. Мужчина жадно впитывал каждое ее движение — тела или души — словно это было влагой, а он — заблудшим путешественником в пустыни. То, что должно было быть лишь парой страстных ночей, превратилось в недели и месяцы. Из простой курортной интрижки их отношения переросли в серьезный роман, а из романа — в нечто больше — что-то, что обещало дать глубокие корни. Эммрик Волькарин никогда не зависел от чужого мнения — иначе он бы просто не пережил и первого курса среди детей богатых родителей и выходцев из аристократических семей. Но он не был дураком, и прекрасно понимал, какие мысли посещали окружающих при виде их пары — молодая красивая девушка и мужчина, голову которого уже тронула седина. И Волькарин вдруг с удивлением обнаружил, что это его заботит — то, что думают о их романе другие. Сомнений не было, Рук намного больше подходил кто-то ее возраста. Как-то она представила его одному из своих приятелей, Даврину — и в тот вечер единственным, о чем мог думать мужчина, была мысль о том, что девушка смотрелась бы с ним намного лучше. С того момента Эммрик начал внутренний отсчет до момента, когда он окончательно наскучит девушке, и она поймет, каким же это все было фарсом. И они действительно чуть не расстались по этой причине. Чьего-то едкого комментария было достаточно, чтобы заново распалить в мужчине пожар сомнений. Секундная потеря контроля — и он позволил неуверенности прорваться наружу. Их спор становился жарче и жарче, достигая той точки невозврата, когда оппоненты забывают о истиной его причине и всецело концентрируются на одной цели — доказать, что другая сторона неправа. — Кто-то из нас должен задумываться о таких вещах, — в защитном жесте мужчина сомкнул руки на груди. — Я просто не хочу обрекать тебя на жизнь в одиночестве и скорби. — Я знаю, что получу взамен! — попыталась протестовать девушка. В глазах отражалась решимость — доказать, переубедить, показать, что он заблуждается. — Знаешь? В твоем-то возрасте? — его слова звучали надменно — в них слышалась издевка и холодная насмешка. Где-то в глубине души Эммрик надеялся, что Рук не сможет стерпеть унижения, и оставит его — старого дурака — одного. Разбить ее сердце здесь и сейчас, чтобы сохранить потом — идея казалась благородной и правильной. Исполнение — нет. Эммрик прежде не видел Рук такой — полной ярости и злости. Она ушла, хлопнув дверью столь сильно, что картины на стене тревожно затерялись в рамах, и оставила после себя не радость от выигранного спора, а опустошение. У победы в тот вечер был привкус горечи. Они не говорили неделю — никто не решался позвонить или написать. Первые несколько дней Эммрик даже радовался — наконец-то он положил их роману конец, освобождая Рук от бремени своей компании. Да, он не мог спать ночами, и места себе не находил от мысли, что девушка — его милая Рук — сейчас может быть с кем-то другим. И что с того? Он взрослый мужчина — это пройдет. Однако Профессор Эммрик Волькарин — пятидесятилетний мужчина, выдающийся ученый и врач — ошибся. Боль и ревность и не думали исчезать. Еще несколько дней нескончаемой пытки — и вот он, словно разрываемый гормонами подросток, — стоял у ее порога в надежде, что Рук примет его назад. Девушка злилась, стучала по его груди кулаками — не в желании причинить боль, а от бессилия. Она плакала — и соленые дорожки оставляли на его сердце рубцы. Он думал, что неделя без нее была пыткой — но нет, пыткой было осознание, что он стал причиной этих слез. Казалось, никакие — даже самые изящные, самые красноречивые — слова не смогут загладить его вину. Впервые за многолетнюю карьеру Эммрик Волькарин — человек в основном зарабатывающий разговорами — не знал, что сказать. Любая неосторожно брошенная фраза могла стать концом — их отношения были минным полем, не оставляющим места для маневра. Однако Эммрик рискнул — и его попытка неуклюжего, путанного извинения была вознаграждена. «Я никуда не уйду», — прошептала Рук ему на ухо, когда они, истощенные бурным примирением, лежали в объятиях друг друга. — «Тебе придется придумать что-то получше, чтобы от меня отвязаться». И она действительно не ушла. С той ссоры утекло много воды — теперь на безымянном пальце девушки красовалось кольцо, а в паспорте изменилась фамилия. Манфред уже несколько раз в радостном запале называл ее «ма», при этом густо краснея, — но они пока тактично делали вид, что не слышали этого, не желая давить на мальчика. Эммрик привык к тому, что в жизни ничего не получал просто так — все стоило усилий, требовало превозмоганий. И если для того, чтобы сохранить свое счастье — любовь женщины, согласившейся взять его в мужья, семью и дом, в котором его наконец-то ждали после вечерних лекций — мужчине нужно было держать оборону против чужого мнения, то это определенно того стоило.