Часть 1

— Ничего, скоро выберемся. Не можем не выбраться, — Генма говорит сквозь зубы, шатаясь под весом повисшего на спине напарника. Говорит зло, уверенно, а сам уже почти не верит, что проклятая топь когда-нибудь закончится. Сам дурак, сам виноват, надо было соглашаться с приказом и идти тройкой. Глядишь, уже сидели бы в штабе, или в Ичираку, а то и где поприятней. Но он сам настоял оставить Иваши, идти только вдвоём с Райдо. Чтобы «если что — было кому обучить технике». И никого другого не взял. Время, видите ли, поджимало. Вот и сходили. Расхлёбывай теперь. Впрочем, ещё неизвестно, помогло бы им наличие в группе Иваши. Чакра из Райдо утекает в никуда. Еле-еле удерживается на минимуме. Даже будь они втроём, им не осуществить перенос. А так, даже если не вернутся — рано или поздно Иваши сможет подобрать себе напарников. Ему непросто придётся, они слишком привыкли друг к другу. Абсолютная совместимость, абсолютное доверие. Подыскать кого-то и притереться заново будет сложно, но Иваши справится. Или подберёт и обучит новую тройку.

***

На миссиях в принципе не бывает легко, если ты, конечно, не генин, пропалывающий огород. А им надо было незаметно перейти границу и «немного пошуметь» уже по ту сторону. Отвлечь на себя патрули, охрану, всех, кого можно, а потом уйти, не оставив следов. И как Генма понимал, была ещё одна группа, получившая такой же приказ, но в другую точку. Они организовывали коридор для кого-то. Не встречу, не поддержку, коридор. Что ж, пошумели они с Райдо хорошо, даже слишком. Наверно не то что ближайшие патрули притянули, а всех на многие километры в окрестностях. И загоняли их тоже профессионально, не давая даже приблизиться к границе, рассчитывая по возможности измотать и взять живыми. Шанс прорваться был, ровно до того момента, как Райдо ранили. Им и раньше доставалось на миссиях, наверно поэтому они не поняли сразу, что влипли. Генма не мог определить, что это была за дрянь, но потративший на бой и хоть какую-то первую помощь чакру мечник больше не мог её накопить. Что хуже, любое усилие заставляло его терять её. Они отступили в топи, уходили как можно быстрее, путая след, пока их не занесло в трясину. Третий день, как они приступили к выполнению задания. И третий день на них идёт вялая ленивая охота. Всё, что можно было истратить из аптечки, было уже истрачено на Райдо. На себя Генма не потратил почти ничего, отмахиваясь, что всё в порядке. Да, в порядке, почти. Только знобит и кашель привязался. Наверно от этой постоянной сырости. Не от того же, что случайно вдохнул немного водички. Первый раз, что ли. А здесь дождь, туман, днём влажно, ночью холодно. Одежда сырая насквозь. Они оба настолько в грязи, что, пожалуй, свои не узнают даже в упор. Хорошо хоть сандалии. Как залилась вода, так и вылилась. И зачем Ками были созданы эти болота, да ещё там, где не надо? Раньше под ногами была хоть зыбкая, но почва, а сейчас жижа, вода, ряска, мёртвые, еле удерживающиеся побелевшие стволы давно засохших деревьев, редкие кочки осоки, легко проворачивающиеся под ногой и уходящие в воду. Здесь нечего делать, если не можешь концентрировать чакру. Потому он тащит Райдо на себе. Они перераспределили всё, что оставалось, между собой и надёжно утопили сперва один, а затем и второй рюкзак. Всё равно только мешались. А теперь через жилет спину печёт. У Райдо жар, лечить нечем, только идти в надежде, что удастся прорваться. — Ты как? Не устал? — Генма спрашивает только чтобы убедиться, что напарник в сознании. — Отдыхать устал. Отпускай, немного пройду сам. И Генма мысленно ругается. — Скоро привал, не ерунди, — отдых им необходим. Просто ему отдыхать негде, всё равно придётся тратить чакру, но пусть будет хоть иллюзия почвы. Он мог бы наверно попробовать применить технику земли, создать её почти из ничего прямо здесь, но слишком затратно. Знал же, что надо больше практиковаться, да всё откладывал. Генма высматривает более-менее подходящее место. И как подарок — небольшой островок осоки, наверняка топкий, и упавший белёсый полузатопленный ствол дерева, встопорщивший хрупкие остатки ветвей. На дерево можно было не надеяться. Слишком легко оно уходило в болото, стоило только надавить. А вот осоки оказалось достаточно, чтобы им хоть как-то, но скрыться. Всё-таки Райдо приходится постоять, пока Генма торопливо усаживается среди осоки, не выпуская, впрочем, руку напарника. Торопится, каждая секунда — расход чакры. Смеётся: — А в Академии не преподают умение концентрировать чакру в заднице. Райдо смеётся вместе с ним. Он-то знает, что чакру Генма может концентрировать где угодно, даже на языке и губах, заряжая сенбоны. Вместе с ядом — убийственный эффект. — Ложись сверху, — Ширануи тянет напарника на себя, укладываясь прямо на прикрытую осокой трясину, сцепляя щиколотки, чуть раздвигая колени. — Приставать не буду. И Райдо соглашается, укладываясь сверху, ничком. Потому что Генма прав, отдых необходим им обоим. И так хочется уснуть. — Скажи, то, что про тебя рассказывают, в какой мере правда? — вопрос слетел сам. Райдо и рад бы взять слова обратно, но поздно. Наверно это оттого, что в голове мутится от жара. А может то, как они лежат. — Про то, что я переспал с половиной Конохи? — в голосе Генмы ни следа раздражения, только усталость. Райдо чувствует, как его обхватывают, бережно, аккуратно. — Не с половиной. Со всеми. Генма смеётся тихо, пока смех не переходит в долгий кашель. Райдо чувствует каждую сдерживаемую попытку двинуться, повернуться, скрутиться. С Генмой тоже что-то не то, как бы он ни прикидывался, что всё в порядке. — Прости. Не говори больше. — Было, конечно, но точно не в таких масштабах, — наконец продолжает прокашлявшись. — Даже близко не в таких. Совсем. — Не надо, не вспоминай, — Райдо пытается хоть как-то прекратить давить, передвинуться, но Генма укладывает его обратно. — Не называй. Я не хотел спрашивать. Слова срываются сами, выдавая с головой. Хотел и сейчас хочет знать: кто, сколько их, почему. Какого чёрта. Что Генма, его Генма, сделал кому-то, что ходят эти слухи? — Ничего. Знаешь, я всё-таки слишком ценю себя, чтобы прыгать в койку к каждому, кто предложит, — фыркает Ширануи. — А бороться со слухами, распространяемыми неудачниками, себе дороже. Райдо слышит знакомые нотки превосходства. Вот это уже точно его Генма, тот, на которого облизывается половина Конохи любого пола, которому мечтает при случае начистить самодовольную морду вторая половина. Себе на уме. Горячее, почти раскалённое дыхание на шее слишком хорошо чувствуется. Как скоро Райдо начнёт бредить? Насколько его хватит? Но пока он слышит, Генма продолжает говорить: — Херово мне тогда было. Ты тогда был на миссии, кажется, так, а я свою провалил. И тут эти ещё, с их подначками и подкатами. Слово за слово и понеслось. Я был пьян, зол, как не знаю кто, тошнило от всех, навешал праздничных самым упёртым и непонятливым и ушёл. Сидел где-то, страдал, сопли размазывал. Потому что вилка. Не дашь — специально распустят слух, что подстилка, дашь — платить за молчание этим же самым и придётся, и всё равно все узнают. У нас же, сам знаешь, сколько ни говори Хокаге про единую семью, а мразь всё равно найдётся. Хатаке, так думаю, пожалел меня, он как раз мимо шёл. Я тогда не признал его, АНБУ и хрен с ним. Мало их, что ли, по ночам ходит. Забрал, я даже не сопротивлялся, думал под арест потащит, а он увёл к себе. Он тоже был не лучше. В общем, мы оба были пьяны, нам было херово, у каждого из нас был счёт к жизни и почти вся ночь. — Было так плохо? — Райдо гладит по лицу, рука ледяная. — Было больно. Нет, — торопится пояснить Генма, чувствуя, как вздрагивает напарник. — Нет, Какаши был осторожен, он так боялся мне навредить хоть чем-то. Даже не прикосновением, словом. Будто я стеклянный. Самый бестолковый и невинный секс в моей жизни. Мы почти ничего не делали. Немного удовольствия и тепла прежде чем вырубились. Я бы не смог с ним остаться. Только не с ним. Воспоминание отдаёт полынной горечью и осенним теплом. Они тогда не собирались делать ничего такого. Просто его окончательно развезло. И Хатаке молча обнимал его, пока он сам плакался, рассказывал и рассказывал, а слёзы впитывались в повязку, прикрывающую глаз Копирующего. Который почти не дышал, только гладил по спине дёргаными, почти невесомыми движениями. Прижимался щекой к щеке. Слушал и слушал, будто разделял всё, что причиняло боль. В какой момент Генма отстранился взглянуть в лицо? И тогда слёзы закончились, не потому, что он впервые видел Копирующего без маски, а потому что тот не успел принять тот ленивый, отсутствующий вид. Тогда Генма задохнулся от чужой боли. А в себя пришёл осторожно целуясь, снимая губами чужие слёзы. Делился теплом. Пока не оказалось, что этого им мало. Райдо молчит, только гладит по голове. Будто немой вопрос. — Я впервые плакал от чужой боли. После, когда никто не видел. Представь, что тебе в сердце загнали кунай и медленно поворачивают, а ты не можешь ни прекратить это, ни умереть. Не знаю, что тогда произошло, что он не выдержал. У АНБУ свои тайны. Но я не смог бы видеть такое рядом день за днём. Тем более, выдержать. Потому наверно меня больше не задевают все эти слухи, шепотки. Шелуха это всё. Мне больше не больно. — Ты его любишь? — вновь вопрос обгоняет мысли. Райдо удивляется сам себе. Ведь он, оказывается, совсем не ревнует. Тогда зачем вытягивает чужое прошлое? — Тебя люблю. — Генма серьёзен. — Его тоже, но не так, издали. Ты же знаешь меня. — Знаю, — Райдо чувствует себя странно спокойным. Даже счастливым. Они оба помнят, что Генма пришёл сам, первым, едва не заставив Райдо усомниться в собственном рассудке. Потому что Райдо был уверен, что даже смысла нет подходить к этой беде. Глянет раз из-под ресниц, прижмурится чуть сведя брови и изогнув губы в такой улыбке, будто ему именно в этот момент удовольствие доставляют, и забудет о твоём существовании. И как дальше жить? А Генма пришёл сам. В баре Райдо часто смотрел, как к нему клеились. Но ни разу так и не смог заметить, с кем уходил его напарник. Просто исчезал, и всё. Иногда он выходил следом, не удержавшись, но видел лишь пустую улицу. Странное дело, они столько уже работали вместе, но вне службы, вне миссий будто переставали существовать друг для друга с тех пор, как не стало Четвёртого. Хотя нет, Генма для него существовал всегда, но почему-то вне резиденции Хокаге, вне миссий они, считай, и не общались. «Привет», «Бывай», «Как дела» — дежурные фразы, ничего не значащие такие же дежурные ответы. Будто что-то растащило их в стороны, поставило преграду. И тогда тоже. В тот раз Генма кивнул кому-то, но не ему. Наверно, кому-то, кто сидел рядом? А Райдо в тот момент уставился на свою кружку, лишь бы не видеть очередного подкатывающего. А когда не выдержав посмотрел, уткнулся взглядом в эти карие глаза совсем близко. — И долго ты собираешься во мне дырку протирать? — та самая улыбка, — Может, пройдёмся, поговорим? А то ты как со смены — и не видно. Напарник, называется. И опять кому-то кивнул. Кому-то, кто был справа от Райдо. Кто там был? Ведь уходя он же оглянулся. Никого там не было. В тот вечер они просто блуждали по Конохе не разговаривая. И на следующий, и на следующий. Генма первым нарушил это молчание. — Райдо, слушай, я, конечно, могу подождать ещё, но я не вечен и ты тоже. Может, хватит молчать? Вот убьют на миссии и не узнаю, что ты хотел мне сказать. Кажется, так, или похоже. Но именно это «не вечен» и «убьют и не узнаю» что-то сломало. И ведь не говорил, поганец, кого убьют. А Райдо как прорвало. Всё сказал. И что хотел, и что ни в жизни бы не сказал. Ох, что пришлось после вытерпеть, едва пополз пущенный кем-то особенно болтливым слух, что они не только напарники. И поздравления, и сочувственные советы к кому сходить, если что от Генмы подцепит, и открывание глаз на правду. Кулаки почесать тоже пришлось. И ещё, может, придётся. — Спи, первым я дежурю, — Генма перебивает поток мыслей. — Тебе спать надо. Только не прекращай дышать, иначе… — Иначе что? — ответ Райдо угадывает до того, как слышит. — Иначе рассею чакру. — Выспаться бы тебе, чтоб не нёс бред. Вот выберемся, будет тебе «рассею чакру». — Спи, наконец. А то слишком возбуждаешь своей болтовнёй. Райдо всё-таки замолкает, дышит ровнее и всё равно слишком часто и тяжело. Генма лежит, прикрыв глаза, вслушиваясь. Дышать тяжело. Давит сверху, и что-то мешает внутри, воздух будто не доходит до лёгких, застревает. И надо бы откашляться, тогда наверняка станет легче, но как тут это сделать. В голову лезут странные мысли. Каково это, если он утратит концентрацию? Тяжёлая болотная вода зальётся за воротник, просочится под одежду. Его потянет вниз, со всех сторон холодная вода, липкая грязь, ил или что там ниже. А потом она накроет полностью лицо, будет давить, держать, и рано или поздно придётся вдохнуть это. Он знает примерно, как это, вот только как тогда, когда он случайно вдохнул эту воду, не будет. Не будет возможности вдыхать воздух в промежутках между приступами кашля. Вместо него в рот, нос, гортань и лёгкие он втянет обдирающую их воду. Она же только кажется мягкой, эта вода. Или поползут внутрь, залепляя всё, грязь, ил, от которых не избавиться. Будет ли он биться, пытаясь вырваться из этой трясины, потеряв себя от ужаса? Или уже не будет осознавать этого? Наверно, они должны быть пугающими, эти мысли, но, кажется, он и в самом деле не умеет бояться по-настоящему. Страшно только, что утянет за собой напарника, который ещё жив. Только от этой мысли внутри что-то замирает от страха. Генма вздрагивает, открывая глаза. Холодно под спиной. В сырой водолазке не понять: не то всё-таки задремал, не то лишь кажется, что под одежду затекла вода. Нельзя засыпать. — Знаешь, я боялся подойти к тебе, заговорить, — Генма шепчет, зная, что напарник, скорее всего, его не слышит. Но торопится рассказать. Это кажется важным, успеть сказать всё, пока они оба живы. Может, там где-то это тоже возможно, но надо здесь. — Ты всегда такой серьёзный, правильный, принципиальный. И я боялся, веришь? Я же ничего не боюсь, а вот что ты, зная мою репутацию, пошлёшь подальше, да просто больше даже не посмотришь в мою сторону — это, не поверишь, пугало. Я пытался, но как представлял, с каким презрением ты посмотришь, и двинуться не мог. И знаешь, я решил, что лучше пусть хотя бы по службе буду вместе с тобой. Я же иногда замечал, как ты смотрел на меня каждый раз и как старался не видеть ничего. А потом… Да ты сам помнишь.

***

Шелестит осока, медленно ползут клочья туманной дымки на фоне мутного неба. И тоже хочется спать. Спать нельзя. Забудешься, и топь станет общей могилой. Генма помедлив достаёт сенбон и медленно вгоняет себе в руку. Глубоко, плавно, покачивая. Это можно сделать так, что и не почувствовать, но нужно то, что не даст уснуть. Боль с этим отлично справится. Лёгкий укол, когда остриё иглы только касается кожи, и дальше по нарастающей, когда игла входит глубже в кожу, под неё, в мышцы. Глазами он видит вошедшую в руку иглу, а мозг обманывается ощущениями, если не смотреть, можно подумать, что вместо иглы толстенный штырь. Боль мгновенно разгоняет сонливость, пульсирует огнём. Генма вытаскивает иглу, думая, что Морино, пожалуй, оценил бы. От болота, от спины, да и от задницы, по совести если, ползёт стылый холод. Сверху горячий даже через водолазки и жилеты напарник. А его самого начинает вновь пробирать озноб. Вновь всё плывёт. Но есть проверенное средство. Это сложно, заставить себя раз за разом причинять себе же боль. Заставить пальцы твёрдо держать иглу, проколоть кожу, и вгонять медленно-медленно. Они пытаются разжаться, остановиться, едва остриё касается кожи. Дрожат, не желают слушаться, пытаются отдёрнуться назад, когда игла входит глубже. Но так надо, лишь бы не заснуть. И появляется очередная тёмно-красная капля, когда игла выходит и пляшет в пальцах. Ещё немного, и надо будет подниматься, двигаться, искать выход к своим. Пока Райдо жив — он не позволит ему остаться здесь. Да и после тоже одного не оставит.