6.1

Шиничиро чувствовал себя убитым. Как из одного самолетика Манджиро мог стать инвалидом в свои неполные семь лет? Этот шустрый парень, который скачет в любое время суток, теперь прикован к койке, и врачи не обещают хороших прогнозов. Его жизнь закончена, и Шиничиро винил себя, не найдя ни одного оправдания.  Шиничиро ценит одиночество и тишину, но теперь они его губили. Нет больше вечного родного лепета под ухом, нет громких шагов небольших ножек, казалось он находится под водой, где никак не может захлебнуться, но легкие режет словно тысячами лезвиями.   Он теперь работал как проклятый, чтобы заработать деньги на медикаменты и лечение, учился для помощи теперь немощного Манджиро. Его жизнь окончилась тогда, когда окончилась и младшего брата, но Шиничиро хотя самостоятельно двигался.  Шиничиро часто тлел надежду: а вдруг что-нибудь поменяется? вдруг Манджиро станет лучше? вдруг он сможет хотя бы сказать хоть слово? Но все было бесполезным. Он даже не знал, понимал ли его младший брат, что с ним твориться. Причиняет ли его состояние ему боль? Хочет ли Манджиро так жить? Но даже если и не хочет, то Шиничиро все равно не смог бы его отпустить.  Так и прошло пару лет. Щеки Манджиро впали, мышцы атрофировались, и даже дыхание поддерживалось с помощью аппарата с трубкой в горле. Черные ранее живые глаза стали походить на дохлые глазницы затухшей рыбы. В двенадцать лет он стал овощем без возможности на восстановление. В его возрасте должны быть мечты, желания, друзья, а теперь только каша. И ничего более. Шиничиро часто тащил в больничную палату любимые братом тайяки. Казалось, когда Манджиро очнется, то будет очень расстроен отсутствие сладости, так что возле койки всегда лежала свежая выпечка, ждавшая его выздоровления.  — Дядя-сан.  Маленькая девочка на костылях дернула Шиничиро за штанину в больничном коридоре, заставляя того остановиться. Она была приблизительного возраста Манджиро. Хрупкая, бледная и нездоровая. Пухлые присущие каждому ребенку щечки отсутствовали, черные волосы утратили природный блеск, а светло-карие глаза, походившие на молочный шоколад, не горели детским озорством.  Шиничиро видел много заболевших детей с тех пор, как устроился медбратом. Раковые больные, присутствующие с патологиями, отстающие в развитие. Бог не жалел никого: ни детей, ни взрослых.  — Дядя-сан, можно мне вот это? — Девочка показала пальцем на пакет с вкусно пахнущими тайяки.  Ну а кто он такой, чтобы отказать больной девочке? Его совесть и так уже и так зачернена, ему нетрудно сделать хоть одно хорошее дело. Протягивая ей выпечку, буквально за пару метров выскочил взрослый парень из-за угла, посмешив к ним на встречу: — Хана! — Крикнул он на весь коридор.  Девочка испуганно обернулась, а после быстро схватила тайяки из рук Шиничиро, желая съесть, но незнакомый парень оказался быстрее и выхватил сладость прям из-за рта, подхватив девчонку на руки, пока свободная ухватилась за костыли. Сано заметил между ними некую схожесть; хоть и у незнакомца были русые волосы, но общие черты в виде карих глаз и формы губ проскальзывали.  — Хана, ты чего творишь?! — Закричал незнакомец, но при этом очень аккуратно держа девочку на руках. — Тебе нельзя мучное! Хочешь без зубов остаться?! — Её глаза моментально заполнились слезами.  — Нии-чан, какая разница?! — В ответ разгневалась она. — Хочу гулять! Хочу сладкое! Я все равно умру! Дай хоть съем что-нибудь вкусное! — По детским впалым щекам потекли дорожки слез.  — Что ты такое говоришь?! — Прошипел  её брат. — Маме не вздумай такой сказать, знаешь сколько сил она вкладывает в твое лечение? Никто не умрет. — Хана лишь обняла за шею парня, утыкаясь ему в плече. — Извините нас. — Поклонился он перед Шиничиро. — Мы пойдем.   Смотря на удаляющую спину парня, которого маленькая сестрица обхватила словно обезьянка, Шиничиро думал: будь бы Манджиро в сознании, то тоже бы думал о скорейшей смерти, потеряв последнюю веру? Хана оторвала голову и посмотрела на Сано взглядом полным понимаем своей судьбы, напоследок помахав рукой на прощание. Ответ пришел моментально: да, его младший брат бы потерял последнюю волю к жизни, будь бы разум чист. Когда Шиничиро поинтересовался у другого персонала в больнице о девочке, то все разом твердили один срок: ей осталось не больше года. При врожденной Ишемии и последствие развивающего Остеопороза во общем было удивительно, что та дожила до двенадцати лет. Хане трудно самостоятельно передвигаться, рацион состоял только из пюре и бульонов, и даже при сильном смехе её сердце могло остановиться. Плохое состояние стремительно ухудшалось, и неизвестно, когда её ребра могли сломаться под натиском сердцебиения или один из кровеносных сосудов разорвался бы внутри.  Шиничиро не знал, что им двигало, когда он взял и Хану под свою опеку, пока её старшая сестра заканчивала среднюю школу, а брат и мать были заняты заработком на лечение, точнее на облегчение её постоянной боли. Сано ставил ей капельницы, проверял состояние, приносил вкусовое пюре, от которого Хану уже воротило, и выводил на прогулки вместе с братом.  — Хорошая погодка, правда, Манджиро? — Спросила Хана у вечно молчавшего. Хоть тот не произносил ни слова, но она всегда рассказывала ему что-то или интересовалась, не ожидая ответа.   Хана и Манджи сидели на улице в своих инвалидных колясках, укутавшись в теплые пледы. Младшая Юи совсем недавно лишилась возможности передвигаться на своих двоих. Кости стали слишком хрупки, а ноги отекли, будто органы стремительно отказывали функционировать. Хоть и девочка не показывала грусти, но Шиничиро догадывался, что та лишь хотела поскорее закончить свои мучения.  — Сано-сан, когда я умру, можете сказать Нии-чан и Онэ-чан, чтобы они помогали маме держаться? — С надеждой взглянула на Шиничиро Хана. — Они просто меня постоянно не слушают, все твердят, что я буду жить. Но я то знаю, что мне осталось недолго.  — Конечно передам, Хана. — Парень аккуратно погладил волосы девочки, единственный не отрицавший её скорой кончины.  Хана — цветочная девочка, не успевшая так и расцвести. Честная, прямая как стрела, искренняя. Она до последнего переживала о своей семье, хоть и часто капризничала.  Хана умерла через четыре месяца на тринадцатый день рождение Манджиро, так и не дожив до своего. Умерла в мучениях, уснув вечным сном, когда уже оставалась в бреду от вечной боли. Последний месяц своей жизни, она уже не была похожа на себя. Её зубы выпали, кость в правой руке сломалась всего лишь от поднятия кружки с водой, два ребра не выдержали частой одышки и треснули, но из-за хрупкости Юи, ей даже не позволили надеть корсет для срастания костей, а завершающим были её панические атаки. Хана умирала долго, и последние свои дни лишь в бессознательном состоянии молила о скорой смерти.  Когда Хана испустила свой последний вздох, то Шиничиро лишь с грустной улыбкой проводил ее в последний путь, пожелав долгожданного покоя. Сано исполнил желание девочки, передав слова произнесенные ею пару месяцев назад, под горькие слезы скорбевшей семьи. И только, когда никто не видел Шиничиро смог пустить пару слезинок, признавая свою неожиданную привязанность к почившей.