Последняя надежда

Возвращение в Поместье Бабочек стало для Гию смутным, размытым кошмаром. Время спрессовалось в единый порыв: бежать быстрее, не останавливаться, не дать хрупкому цветку в его руке увянуть. Он не помнил пути, его ноги, израненные о камни и льды, сами несли его вперед, ведомые одной лишь всепоглощающей целью. Он ворвался в поместье, засыпанный снегом, с обмороженным лицом и диким взглядом. Младшие охотницы в ужасе шарахались от него, но он не видел их. Он видел только Аой, выбежавшую на шум в главный зал. — Держи, — его голос был хриплым, почти звериным рычанием. Он протянул ей маленькую, бережно сохраняемую коробочку. — Готовь. Немедленно. Не дожидаясь ответа, он, как одержимый, помчался в лабораторию. Он отшвырнул дверь так, что та затрещала по косякам, и замер на пороге. Шинобу лежала на том же столе. Она была так же бледна, почти прозрачна, но ее грудь поднималась и опускалась ровно, пусть и с трудом. Казалось, сама смерть отступила на шаг, выжидая. Гию рухнул на колени у ее изголовья. Он не плакал. Все его чувства были выжжены долгой погоней за надеждой. Он просто сидел, уткнувшись лбом в край стола, сжимая ее холодную, неподвижную руку в своих, и тяжело дышал. Запах глицинии с платка, прижатого к его груди, смешивался с едкими химическими ароматами лаборатории, создавая причудливый коктейль — борьба жизни и смерти, нежности и боли. Часы, пока Аой и ее помощницы готовили противоядие, показались ему вечностью. Он не шевелился, застыв в немой мольбе. И когда, наконец, Аой осторожно ввела прозрачную жидкость в вену Шинобу, он почувствовал, как по его собственным жилам проходит ток — смесь безумного страха и последней, иссякающей надежды. Сначала ничего не происходило. Потом легкий, едва заметный румянец тронул щеки Шинобу. Ее пальцы в его руке дрогнули. Слабый, прерывищий вздох вырвался из ее губ. Гию замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое возвращение. Ее веки затрепетали и медленно, мучительно медленно приподнялись. Взгляд был мутным, неосознанным, блуждающим по потолку. Он задержался на его лице, на его глазах, полных такой немой, животной тоски, что, казалось, должно было испугать ее. Но нет. В глубине ее лиловых глаз, сквозь туман боли и слабости, промелькнула искорка. Узнавания. И чего-то еще. Невыразимой нежности. — Г… Гию…-сан… — ее голос был тише шелеста крыльев мотылька. Он не смог издать ни звука. Он лишь сильнее сжал ее руку, кивнув, и по его щеке, наконец, скатилась единственная, обжигающая слеза. Он не смахнул ее. Кризис миновал. Долгие дни, последовавшие за тем, были наполнены тишиной и медленным исцелением. Гию не отходил от нее. Он спал урывками, в кресле рядом с ее постелью, просыпаясь от каждого ее шевеления. Кормил ее с ложечки бульоном, когда у нее появились на это силы. Молча сидел рядом, пока она, обессиленная, снова погружалась в сон. Стена, которую он годами выстраивал вокруг себя, рухнула. В ней не было нужды. Она видела его насквозь. Видела его страх, его отчаяние, его абсолютную, безоговорочную преданность. И это знание меняло что-то между ними. Воздух в комнате стал густым и звенящим от невысказанного. Однажды ночью, когда луна заливала комнату серебристым светом, она проснулась и увидела, что он не спит. Он сидел, глядя в окно, его профиль был резким и печальным в лунном свете. — Ты здесь, — прошептала она. Он обернулся. — Я всегда здесь. Она слабо улыбнулась. — Я знаю. Подойди. Он встал и подошел к кровати. Она была все еще слаба, но сознание ее было ясным. Она медленно, будто преодолевая боль, протянула руку и коснулась его щеки. Ее пальцы были теплыми. Живыми. — Ты нашел меня, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Ты пошел за мной и принес меня назад. — Я чуть не опоздал, — его голос сорвался. — Я… — Тш-ш-ш, — она легонько провела пальцем по его губам, заставляя его замолчать. — Ты сделал это. Ты всегда делаешь то, что должно. Мой надежный, сильный Гию-сан. Ее взгляд упал на край платка, выглядывающий из-за ворота его кимоно. Улыбка стала мягче. — Ты сохранил его. Он кивнул, не в силах говорить. В ее глазах вспыхнула та самая, знакомая ему игривость, смешанная теперь с чем-то глубоким и серьезным. — Я так близко видела его, знаешь ли. Ту тьму. И единственным светом, единственным, за что можно было ухватиться, чтобы вернуться… был ты. Твое сердцебиение. Твое дыхание. Твои руки. Она приподнялась на локте, ее лицо оказалось совсем близко к его. Ее дыхание, сладкое от микстуры, коснулось его губ. — Я не хочу больше терять ни секунды, Гию-сан, — прошептала она. — Я чуть не ушла, так и не познав… не познав, каково это — по-настоящему быть с тобой. Ее слова висели в воздухе, густые и тяжелые, как мед. Гию замер. Весь его мир сузился до ее лица в лунном свете, до блеска в ее глазах, до тепла ее руки на его щеке. Все запреты, все условности, вся его стоическая сдержанность рухнули под натиском пережитого ужаса и обретенного чуда. Он наклонился. Их первые поцелуй был нежным, осторожным, полным невысказанных лет чувств и недавнего страха. Это было не столкновение, а соединение. Слияние двух душ, которые прошли через ад и нашли друг друга на другом его краю. Он чувствовал соленость своих слез на ее губах и сладость ее ответного поцелуя. Это был глоток воды после долгой жажды, тепло после лютого холода. Он оторвался, тяжело дыша, прижав лоб к ее лбу. — Шинобу… ты еще слаба… — Я достаточно сильна для этого, — она возразила тихо, но твердо. Ее руки дрожали, когда она потянулась к завязкам его кимоно. — Я хочу чувствовать. Я хочу чувствовать жизнь. Тебя. Докажи мне, что я жива, Гию. Пожалуйста. Это была не просьба. Это была мольба. Мольба исцелиться не только телом, но и душой, стереть память о боли и смерти через любовь. Он больше не сопротивлялся. Осторожно, бесконечно бережно, как будто она была сделана из того самого хрупкого стекла, он помог ей лечь, снимая с нее тонкое ночное кимоно. Лунный свет озарил ее бледную кожу, следы недавней битвы, хрупкость ее тела, скрывавшую невероятную силу. Он замирал при каждом ее вздохе, при каждом вздрагивании, готовый остановиться в одно мгновение. Но в ее глазах горела не боль, а жажда. Жажда близости, подтверждения жизни. Его прикосновения были ритуалом, молитвой. Он касался ее губ, плеч, изгиба талии, словно заново узнавая, составляя карту живого, дышащего тела, а не того холодного изваяния, что лежало на этом столе несколько дней назад. Каждым прикосновением он словно говорил: «Ты здесь. Ты спасена. Ты моя». Она отвечала ему тем же, ее слабые пальцы развязывали пояс его хаори, касались шрамов на его груди — свидетельств его собственных битв. Она тянула его к себе, и в ее движениях была не ее привычная игривая настойчивость, а глубокая, серьезная потребность. Когда они стали единым целым, он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как бьется ее сердце в унисон с его. Это было не страстное и яростное соединение, а медленное, плавное танго двух израненных душ. Каждое движение было наполнено нежность и благодарностью. Он шептал ей на ухо слова, которые никогда не решался произнести: о своей преданности, о своем страхе потерять ее, о своей любви, такой же глубокой и безмолвной, как океан. Она отвечала ему поцелуями, тихими стонами, и слезами — слезами облегчения, счастья и прощания с пережитым кошмаром. В ее объятиях он перестал быть Столпом Воды, неукротимым и недоступным. Он стал просто мужчиной, который чуть не потерял свою любовь и теперь держал ее в своих объятиях, клянясь себе никогда больше не отпускать. Они двигались вместе в лунном свете, медленно, не спеша, превращая боль в наслаждение, память о смерти — в праздник жизни. Ее слабость растворялась в волнах накатывающего удовольствия, его скованность — в ее нежных прикосновениях. Когда волна наконец накрыла их, это было тихо и глубоко. Он не кричал, а лишь сдавленно выдохнул ее имя, прижимая ее к себе так сильно, как будто хотел вобрать ее в себя, спрятать от всего мира. Она, в свою очередь, вскрикнула тихо и пронзительно, вцепившись пальцами в его спину, и затем обмякла в его объятиях, беззвучно плача от переполнявших ее чувств. Он не отпускал ее, оставаясь внутри нее, чувствуя, как ее сердце постепенно успокаивается. Он укрыл их обоих одеялом, продолжая мягко гладить ее волосы, ее спину. Она прижалась лицом к его шее, к платку, который все еще пахнул глицинией и теперь — ими обоими. — Я здесь, — прошептала она, и это было самым главным признанием. — Я никуда не уйду. Он поцеловал ее в макушку, закрыв глаза. Впервые за долгие дни в его душе воцарился не просто покой, а глубокая, безмятежная гармония. Они не говорили о будущем, о демонах, о долге. Все это могло подождать. Сейчас существовали только они — два одиноких воина, нашедших друг в друге пристанище. Две половинки, наконец-то сложившиеся в единое целое. Лунный свет продолжал литься в окно, озаряя их переплетенные тела, омывая их чистым серебром, смывая следы прошлой боли и обещая новое начало. И когда Гию наконец погрузился в спокойный, исцеляющий сон, его рука по-прежнему лежала на ее талии, а ее дыхание было ровным и глубоким у него на груди. Они были живы. Они были вместе. И этого было достаточно.