Часть 7

Холодный ночной ветер бил в лицо Томиоке Гию, но он не чувствовал его жгучего прикосновения. Внутри него бушевало куда более страшное ненастье. Каждый шаг по хрустящему под ногами инею отдавался в висках навязчивым, паническим стуком: время-время-время. Яд распространялся по телу Кочо с каждой секундой, безжалостно отнимая у него самое дорогое. «Держись, — мысленно твердил он, сжимая кулаки так, что ногти впивались в кожу ладоней. — Я всё исправлю. Я найду противоядие. Я не позволю тебе уйти». Его поместье возникло в темноте, такое же безмолвное и пустынное, как и его собственная жизнь до встречи с ней. Оно всегда было для него лишь укрытием, местом, где можно перевести дух между миссиями. Теперь же, переступая порог, он впервые ощутил, насколько это место лишено тепла. Того тепла, что излучала она одним лишь своим присутствием, одной улыбкой. Он механически собрал припасы: флягу с водой, немного рисовых шариков. Движения были выверенными и быстрыми — отлаженный годами ритуал подготовки к выходу. И вдруг взгляд его упал на маленький деревянный ларец, стоявший на полке. Сердце ёкнуло, предвосхищая и боль, и утешение. Гию открыл его. Внутри, аккуратно сложенный, лежал шёлковый платок. Небесно-синий, как вода в горном озере, с вышитой на углу скромной, но изящной веточкой глицинии. Подарок на прошлый Новый год. Она вручила его ему с той своей хитрой, сияющей улыбкой, сказав: «Чтобы ты, наконец, вытирал им лицо, а не рукавом кимоно, Гию-сан. Шёлк куда нежнее к коже». Он поднес платок к лицу и сделал глубокий вдох. От ткани всё ещё веяло едва уловимым, знакомым до слёзы ароматом — терпким, сладковатым запахом цветов глицинии, смешанным с её собственным, уникальным цветочным шлейфом. Запахом, который был для него синонимом слова «дом». Синонимом её. «Моя любимая… — прошептал он, прижимая драгоценный кусок шелка к груди. — Ты всегда будешь со мной. Прямо здесь, у самого сердца». Аккуратно, почти с благоговением, он спрятал платок во внутренний карман своего хаори, прямо над тем местом, где бешено стучало его сердце. Теперь он был готов к дороге. Путь лежал к высокой горе, не к Фудзи, но всё же неприступной и суровой. Именно на её заснеженной вершине, как сказала Аой, рос цветок — единственный ключ к противоядию. Мелодичное название растения вылетело из головы, уступив место единственной важной мысли: спасение. Гию шёл, не щадя себя. День и ночь сменили друг друга, но он не позволял себе ни малейшей слабости. Сон, усталость, голод — всё это было ничтожно по сравнению с образом её бледного лица на подушке. Ноги горели, спина ныла от напряжения, но он не сбавлял шаг. На второй день пути он нашёл маленький ручей, ещё не скованный полностью льдом. Вода стекала по почерневшим от времени камням, звеня тихой, хрустальной музыкой. Гию присел на валун, позволив себе несколько глотков ледяной воды и минутку отдыха. Он смотрел на воду, но видел лишь отражение её глаз. «Ради неё, — твердил он себе. — Ради… нас». Слово прозвучало в тишине его сознания странно и ново, обжигающе тепло. «Нас». Оно рисовало картины, на которые он раньше не позволял себе даже намекнуть. Уютную комнату в поместье Бабочек, где её смех больше не заглушался стонами пациентов. Совместные тренировки на рассвете. Утренний чай, поданный не для того, чтобы отравить, а с нежной улыбкой. Он представил, как будто они и правда молодожёны, а он карабкается на эту проклятую гору не за лекарством, а за букетом для своей любимой, чтобы украсить им её утро. «Я не потеряю близкого человека снова, — внезапно, с железной решимостью, проговорил он вслух. — Нет. Никогда». Сжав кулаки, он поднялся и с новыми силами продолжил путь, оставив умиротворяющий шепот ручья позади. Чем выше он забирался, тем свирепее становилась стихия. Небо затянуло свинцовыми тучами, посыпалась колючая крупа, переходя в слепящую пургу. Ветер выл, рвясь сорвать его с горной тропы. Видимость упала до нуля. Он пробивался сквозь снежную мглу, спотыкаясь о скрытые под сугробами корни и камни, сотни раз падая и снова поднимаясь. Лёд покрывал его ресницы, забивался в складки одежды. Каждое движение требовало титанических усилий. И вот, сквозь белую пелену, ему померещился силуэт. Тот самый цветок. Он рос на самом краю скального уступа, такой же хрупкий и прекрасный, как она. Казалось, стоило лишь протянуть руку — и спасение будет в его власти. Это была иллюзия. Измождённый мозг рисовал желанные миражи. Его пальцы содрали кожу о голый лёд, а цветка там и не было. Волна отчаяния, холоднее всей окружающей его зимы, накатила на него. С тихим стоном он рухнул лицом в снег, чувствуя, как последние силы покидают его. И вдруг сквозь вой ветра до него донесся другой звук. Тихий, добрый, успокаивающий. Женский голос, знакомый до боли, проникающий прямо в душу, словно из самого далёкого, светлого уголка его детства. «Внучек… Иди сюда… Помоги бабушке». Гию медленно поднял голову. Из вихря снега проступал силуэт. Невысокая фигура в простом кимоно, седые волосы, убранные в пучок, и самое доброе, самое любящее лицо на свете. «Б-бабушка?.. — прошептал он, и голос его предательски дрогнул. — Не может быть…» Она умерла, когда он был ещё ребёнком. Ушла слишком рано, оставив в его душе пустоту, которую позже смогла заполнить лишь один человек. Но вот она стояла перед ним, улыбаясь своей мягкой, морщинистой улыбкой, и манила его за собой. Не в силах сопротивляться, он покорно пошёл за призрачным видением. Оно вело его в обход утёсов, по неведомой, но безопасной тропе. И с каждым шагом в память возвращались давно забытые ощущения. Ему было четыре года. Жаркий летний день, звонкий смех его старшей сестры Сабто. Они играли в прятки, и он, маленький Гию, юркнул во двор к бабушке, спрятавшись за раскидистым вишнёвым деревом. И тут его взгляд упал на ягоды. Они висели тяжелыми гроздьями, рубиново-красные, сочные, обещающие непередаваемую сладость. Он знал, что бабушка вот-вот соберёт их, чтобы сварить самое вкусное на свете варенье, которое потом добавит в моти или польёт им праздничные данго. И тут раздался тот самый голос, полный ласковой мудрости: «Внучек, поможешь бабушке? А я тебя научу готовить моти. Настоящие, с вишней». Видение было таким ярким, таким реальным, что он почувствовал тепло летнего солнца на коже. Он видел каждую морщинку на её лице, каждый лукавый огонёк в её глазах. И в этот миг он споткнулся и рухнул в снег. Ледяной удар шокировал его, вернув в суровую реальность. Снежная буря стихла ровно настолько, чтобы можно было что-то разглядеть. И прямо перед его лицом, в скупом луче лунного света, пробившегося сквозь тучи, рос тот самый цветок. Не мираж. Не обман. Хрупкие, почти прозрачные лепестки цвета утренней зари тихо колыхались на ветру. Дрожащей от холода и переизбытка чувств рукой он осторожно сорвал его, положив в специальную коробочку, чтобы не помять. И тогда на самом краю слуха, словно эхо, прозвучал тот самый ласковый голос, полный любви и гордости: «Спасибо, внучек… Я всегда знала, что ты станешь великим человеком. Сильным и добрым. Теперь иди… спасай свою любовь». Томиока Гию глубоко вздохнул. В его глазах, обычно пустых и отстранённых, загорелся новый огонь — огонь надежды и непоколебимой решимости. Он встал, крепко сжимая в руке драгоценную коробочку, и приготовился спускаться вниз. Обратный путь казался уже не таким страшным. Он нёс с собой спасение. Он нёс с собой её жизнь.