1 глава. Кто этот ваш Макото?

КТО ЭТОТ ВАШ МАКОТО? Он уже подходил к дому. Дом снаружи казался массивным, но это был обман. Потёртая дверь, обшарпанные стены, разбитые окна — казалось, стоит дунуть посильнее, и эта развалюха рассыпется в пыль, не оставив и следа. Она хранила множество воспоминаний. Ни одного хорошего. Ну и «двор» вокруг дома не отличался особой опрятностью. Для полноты картины не хватало только граффити и готовая заброшка. Эта развалюха хранила в себе множество воспоминаний и далеко не самых приятных. Неудивительно, что Макото так и не смог найти в своей памяти ни одного «нормального» такого, связанного с этим местом. Будь его воля, он бы вообще никогда больше не возвращался сюда. Но воля его была ограничена. С большой неохотой поплёлся он к двери так, словно идёт на эшафот. Повернул ключом замочную скважину и дёрнул за ручку, казалось она отвалится. Дверь открылась. С порога в лицо врезалась резкая тошнотворная смесь запахов, слышны были отчётливые нотки плесени, пыли и сигар. Спирт особенно ярко выражен. Ну оно-то и понятно. Неудивительно. После относительно недавнего потопа из-за сильных проливных дождей стены и пол в некоторых местах вздулись, дерево же. А в каких-то местах уже начала зарождаться жизнь. В доме с самого его появления на вид никто и не убирался. Клубы пыли на полу, полки под её толстым слоем, конкретно грязь. И этот сигаретный запашок, ммм, так и веет. Мать, Макото, была заядлой курильщицей, и запах табака впитался в эти стены насквозь. Навсегда. Казалось бы, за столько лет можно было и привыкнуть к этому месиву «ароматов». Но каждый раз, заходя, запах становился всё более и более противным. Мерзким. И каждый раз появлялись новые нотки этой грязи. Пройдя в коридор, он небрежно бросил куртку, зацепляя её за уже практически отвалившийся крючок. Так оглянувшись, он не заметил брошенной поблизости обуви его матери или отчима. Хах. Это даже немного обрадовало. Хотя, скорей утешило. В каждом его шаге сквозила усталость. На лице застыла маска безжизненности, призрачной боли. Бред он в свою «комнату», с позволения сказать. На деле же это был простой заброшенный никому не сдавшийся чердак. Всё же родительница не хотела пересекаться в своём доме с главным её разочарованием. Так что, как бы правильнее выразиться? Ему позволили занять это место для себя. Ну от этого он не превратился в комнату. Также весь хлам складировался там, и вся старая неугодная мебель переходила Макото. Ему приходилось спать на небольшом диване, старом порванном экземпляре. Из которого торчало несколько пружин, обивка вся ободралась, и пятна непонятного происхождения, поставленные давно и очень стойкие. Конечно, парню пришлось ещё долго попотеть над этим чудом. Чтоб подлатать. Зашить, где порвалось, а вот уж с выскакивающими пружинами было сложнее. Каждый раз ему приходилось заталкивать их глубоко под каркас. Не то чтобы это особо помогало, они так и продолжали регулярно выскакивать. В общем, диван был, мягко говоря, изувеченный годами жизни в этом доме. Но Макото это не то, чтобы как-то смущало. Письменным столом выступал большой и широкий подоконник как раз, как обычный стол по размеру, ну или слегка меньше. Приставленная к нему с виду простая табуретка была ручной работой хозяина этого помещения. Если, конечно, он может так зваться. На полу лежал пыльный ковёр. В таких бордовых пыльных оттенках с непонятными узорами. В комнате было лишь одно окно, как раз таки у его импровизированного стола. Также рядом с диваном стоял шкаф. Он уже и не помнил, куда делась дверь от него. Вещей там много просто не могло быть, а все, что были, до единого чёрно-белые. Не тяжело представить. Сстиранные, скатавшиеся майки какие-нибудь. Единственная более-менее яркая, выделяющаяся вещь в его гардеробе — это школьная форма, в таком мутно-болотном оттенке. Он учился в старшей школе, имени которой даже не удосужился запомнить. Вся комната была тёмной, полностью деревянной, а вздутые доски предавали ей особенный шарм, и образовавшиеся щели служили проводниками сквозняков. При дождях покапывало, это жутко раздражает. Лежишь и слушаешь звуки капающей воды, словно разъедающей твоё сознание. Макото ценил тишину, в его мире это было на вес золота. Но... Предположим, может, у него было что-то или кто-то, кто разбавлял это депрессивное настроение. Друзья? Не, друзей у него не было, он... Социофоб, да, не любит общаться, а окружающие не любят разговаривать с ним. Всё взаимно. Ему ничего в своей жизни не нравилось. На данный момент ему точно плевать на то, где он учится и как, что будет в будущем, и что было в прошлом, хотя... Нет. Прошлое, пожалуй, исключение. Наступит ли завтра вообще? На самом деле он просто мечтал, чтобы оно не наступило. Макото провёл пальцем по шраму от ожога. Холодно. Опять. Даже солнце через щели в досках не грело — будто сама вселенная плевала ему в лицо. Послышался тихий голос с раздражением и разочарованием в тоне: «Ненавижу...» — он словно мог продолжить ещё, но не стал. Парень и правда ненавидел свою жизнь и ненавидел людей в ней и в целом, но в то же время не хотел уходить. Он привык...? К одиночеству, к вечным косым взглядам, к побоям от матери и его отчима, к ненависти, к несчастьям, к боли. Он смерился. И просто бессмысленно волочил своё существование на этой планете. Он думал о суициде. Лезвие бритвы лежало под подушкой. Удобно. Всего один резкий взмах — и даже мамаша не заметит, пока не протрезвеет. Единственное, почему он ещё тут, странное непонятное ему чувство... Что-то вроде «бесполезности» любого его решения... Даже если он умрёт, что-то изменится? Он не боялся боли и без особых усилий мог совершить «это». Но почему-то то чувство... Нет... Необъяснимое, призрачное, преследующее его повсюду чувство не могло его покинуть. Не могла отпустить. Хотя проще было закончить с самого начала. Зайдя в комнату, он плюхнулся на диван. Страдалец понимал, что уже завтра ему вновь придётся ступить из одного адского круга в другой. «Выходные», что он сделал за это время? Можно ли это вообще называть так? И ведь придётся завтра вновь идти в одно из самых ненавистных ему заведений, школу. Ему довелось так, мельком, услышать, что с этой недели к ним присоединиться новенький. В голове тут же всплыло, какой же это будет геморрой. Макото знал наверняка, что начнётся вся эта суета вокруг новичка. Все будут с ним носиться, словно своих дел нет. Наснутся все эти «экскурсии», идиотские рассказы, конечно, не ему с ним нянчиться, но всё же. Раздражает. Это явно предвещало много шуму. А он ненавидит шум. Хотя чего его заботит, какой-то буквально левый человек с улицы. Даже не видел его рожи. Ну и смысл тратить время на раздумки о неизвестном, на что уж точно не повлияешь. У самого дел по горло. Например, до сих пор не сделанное ДЗ, что-то с болью нужно будет решить, и возвращение отчима с матерью доставит много проблем. Но сейчас так лень этим всем заниматься. В принципе, всё это он ещё как-то переживёт. Не сил, не настроения, не желания чего-то делать не было. Вообще ничем не отличается от его обычного состояния. Он ничего и не делал, а всё равно устал как собака. И так постоянно. Скука. Настолько знакомое, вевшееся в него из внутри понятие. Заредающее намного сильнее, чем казалось бы. Но развлекать его некому, словно вообще было когда. Чем обычно люди от нефиг делать занимаются? Рисуют? Ммм... Рисовал он давненько, и, к своему удивлению, вполне неплохо, забросил, правда, да и рисовать не на чем. Телефона у него не было, ему никогда не раскошелятся на такой «подарочек». Был лишь старенький полурабочий плеер. Макото любил музыку. За долгие годы жизни в этой скуке он научился понимать, слышать каждый звук, и это распространялось и на восприятие окружающего его мира, помогало и находить его по-своему красивым. В один момент он мог сесть на свою кровать и увидеть в щели половика что-то новое, и в своём некотором извращённом роде красивое, а звук сквозняка как превратиться в причудливую мелодию в его восприятии. Нибудь у него таких способностей, он бы и не сидел здесь. Это помогало хоть как-то держаться. Но после того как в порыве злости его отчим разбил плейер, делать стало совсем нечего. Приходилось просто бесцельно лежать на потрёпанном диване и таращиться в потолок. В голове пробежал короткий бессвязный поток мыслей, того, что будет, когда они вернутся, от того, как избавиться от этого противного шума капель, того, как он устал от всего этого, того, как в школе он увидит очередные, испуганные и презрительные взгляды. Но это промелькнуло мгновение, а после душераздирающая тишина. Абсолютно ничего, полная пустота. Ему начинало казаться, что он сходит с ума, и, возможно, он даже был в чём-то прав? Рука сама потянулась под подушку. Лезвие — холодное, знакомое. Солнечный луч упал на него, разрезая тьму комнаты пополам. «Сделай это», — прошептал внутренний голос. Но пальцы вдруг сжались в кулак... Где-то в глубинах памяти, будто из другого мира, донёсся жалобный писк. «Не сейчас...» — прошептал Макото, но было поздно — образ жёлтой ленточки невольно плыл перед глазами... И тут эта тяжёлая, густая тишина закончилась. Послышался слабый щелчок двери. Звук еле-еле доходил до него, поскольку Макото сидел на самом чердаке. Но по громким нечленораздельным звукам, доносящимся оттуда, можно было догадаться, что его «любимая мамаша» и «дорогой отчим» набухались в хлам. Настроение и так не было, а сейчас... Ну, в принципе, ситуация хуже не стала. — В очередной раз нажрались... Ц — цокнул он. Мысль, отчётливо явившиеся в голове, тут же выскочила наружу, произнесённая чуть ли не шипя от злости. Выходить к ним он, конечно, не собирался. А то ещё огребёт. Но... Одним глазком, насколько всё плохо? Привстав с кровати, он осторожно, крадучись подошёл к двери, ну, мало ли. И едва приоткрыл. Скрип, пронизывающий уши. Предательски громкий. Внизу виднелись силуэты фигур или их теней, и какая-то дичь делась из их уст, и они, казалось, повернулись в его сторону. Или просто показалось? Ну нахрен. Аккуратно, медленно, дверь защелкнулась обратно. Как же на самом деле давно, его достали вечные похождения этой суки и как же его бесил этот гребанный отчим. Макото был, так скажем, домашней грушей для битья. Часто приходилось получать. И в большинстве своём из-за ерунды, вроде лишнего скрипа или вовсе из-за ничего. У его матери или приёмного отца, без разницы, оба монстры, могло быть просто плохое настроение. И Мокото мог оказаться ни за что побитым. Иначе откуда на его теле взяться стольким шрамам, порезам, ссадинам, синякам и гематомам? Вот вот и оно. Конечно, он не настолько тупой, чтобы светить ими, так что прячет как может. Но самый болезненный шрам был ожогом. Тогда после ухода очередного «любовничка», а точнее сказать «клиента». Мать со всей своей злостью пошла кипятить чайник. Вода, бурлящая в нём, закипала так же, как и её ярость. Видимо, в тот день её кинули на бабки... И, судя по всему, очень большие... И она была крайне зла. Такое частенько случалось, до того момента, как она стала требовать предоплату за свои «услуги». Одно только упоминание о том периоде времени сейчас заставляло кровь закипать от ненависти, как тот самый чайник. В общем, до того момента естественно были те, кто этим пользовались. Макото не было её жалко ни в коем разе. Ведь всего лишь жалкая мысль о нескольких моментах процесса её работы вызывала рвотные позывы у мальчика. Но ещё больше отвращение появлялось от того, что она даже не пыталась как-то скрыть подобную «деятельность». Бесило то, что ей было плевать, увидит ли её собственный сын её же за мерзкой «работёнкой». Мамаше было плевать на него, она его ненавидела. Она считала, что именно Макото разрушил её жизнь. Из-за него она не может вырваться из этого вечного круга ада. Поэтому решила утянуть его за собой... Конечно, вскоре она смогла включить свои мозги и что-то требовать. Но не тогда, не в тот момент... В тот злополучный день, Макото подошёл к ней, хотел передать просьбу учителя. Он уже и сам не помнил о чём. Зато отчётливо отложилось что, было страшно подходить. Но в него, тут же прилетел чайник с кипятком... Крик... Брызги... Спадающая клочьями кожа... Кровь... Вот так и появился шрам от ожога. Прям на левом боку, растягивающийся от бедра до груди — такой корявой небольшой линией, тянущийся вверх. Если и взглянуть с другой стороны, то его не сказать что видно. Но Макото всегда его замечал, как бы не скрывал. Для него он всегда был виден. Как и любой другой шрам, ему казалось, что их всегда видно. Все. Он никогда не убежит от прошлого. И он это понимал, но не хотел верить. Хотел сделать невозможное и забыть... И этот шрам был. Доказательством, что он не забудет. Он как клеймо повис на нём. Шрам не болел. Не чесался. Он молчал — и это было хуже. Как немой свидетель, который мог в любой момент закричать. Макото ненавидел эту часть тела больше всего: плоть, сожжённую не огнём, а равнодушием. Даже отчим, лупивший его всем, что под руку попало, хотя бы злился. Мать же просто «не заметила», что чайник попал в сына, а не в стену. — Красиво, — хрипло усмехнулся Макото, глядя на шрам. — Прямо как её душа. Чёрная, корявая и воняющая гнилью. Даже спустя годы кожа на шраме немела при касании, будто кипяток всё ещё стекал по телу. Иногда Макото ловил себя на том, что яростно трёт это место — как будто мог стереть память вместе с повреждённой плотью. Он застёгивал рубашку до последней пуговицы, но, казалось, все сквозь ткань различают это клеймо. «Смотрите, — шептали их взгляды, — это тот, кого даже мать ненавидит». Тело Макото напоминало старую карту — все «достопримечательности» отмечались шрамами. Этот ожог был особой меткой: «Здесь была мать». Каждая отметина хранила воспоминание, но лишь одна кричала беззвучно. Поразмыслив, Макото решил, что раз нечего делать и не хочется погружаться в старые травмы, то лучше лечь спать, ведь никаких решений получше ему в голову так не приходило. Он переоделся в очередное рванное тряпьё и в обычные затёртые серые шорты. А после прям так не расстилаясь завалился на диван. Он долго так лежал, ворочался, но сон никак не приходил. Ещё периодический шум и грохот снизу ему очень мешал. В итоге он просто погрузился в свои мысли и размышления. «Как мне всё это надоело... Нахрена она вообще меня рожала!? — и тут понеслось: «почему? Просто за что мне это... Хотя... Что тут думать, она ведь по залёту и женилась... Я вообще ей не сдался. Главное разочарование и разрушитель её жизни - вот кто я! Но... Блять. Нахрена ты не избавилась от своей "главной проблемы"?! Может я бы был намного "счастливее"... Какое непривычное слово... Ну скажем, сдай она меня в детдом!... Она никогда не была готова исполнять какие-то там ещё «родительские обязанности»... Где логика? Или муж ей не позволял... Хотя... Он то...? Даже вспоминать жутко... Может, из-за проблем с... Нет... У меня нету никаких предположений!... Просто... Законченая эгоистка. Тварь...» Спустя некоторое время, несмотря на паршивые мысли и неудобства в виде "соседей", он всё же смог уснуть. В бок слегка покалывала пружина, которую он не смог полностью задвинуть. Это вызывало боль и дискомфорт. Ещё несколько раз просыпался от этого...