4. Горда быть твоей // Чонин

Платье смято на полу. Сейчас уже неизвестно, сколько времени прошло — час, два или больше, — но каждую секунду можно отследить по собственному сердцебиению, гулко отстукивающему под языком. Он сегодня — на пике своего наслаждения, на высоте своего восхищения: Чонин не даёт ни минуты передохнуть и лишь ласкает, щекочет и целует целует целует, оставляя следы. Тяжело дышать. Воздух грузный, липкий, словно имеющий вес, — он оседает на плечах и груди, а когда Чонин касается раскрытой ладонью живота, тепло от его пальцев опускается ниже… Вяжет, скручивает, почти болит — хватит растягивать каждое мгновение по частицам до бесконечности, кружить голову и добиваться трепета… он словно намеренно, как сущий дьявол, вынуждает просить, умолять сделать ещё хоть что-нибудь. Под спиной чувствуются складки простыни его постели, а лопатки и плечи ноют: Чонин цепочкой с грузными брелоками перевязал запястья и удерживает их над головой у края кровати. Когда он склоняется, чтобы долго задержаться у шеи, груди касается жёсткая ткань рубашки: всё ещё одет, и быть голой перед ним так… Неловко. — Что ты хочешь сделать? — спрашивает совсем рядом; его выдох ощущается кончиком носа. — Увидеть тебя. — Нельзя. Смеётся. Сегодня его день, его правила и целая ночь вместе, похожая на грех и искупление одновременно. Секундой позже слышится резкий, металлический, короткий звук — щёлк! — и сразу — жужжание молнии. Брюки. Резко вдохнуть, пошевелить плечами — хватка Чонина у кистей рук усиливается, и предплечья саднит угол кровати. — Хочешь остановиться? — Нет. Слышен шорох. Секундой после низа живота щекотно касается уголок ткани; мгновением затем — тихий звук у края постели. Он снял рубашку. Чонин проводит по бедру ладонью, слегка царапая кожу браслетом на запястье, отпускает кисти рук и тихо произносит: — Будь хорошей девочкой: разведи ноги. Его шероховатые пальцы — меж коленей; его горячий выдох — у ложбинки груди; а дальше он спускается ниже и ниже — играючи, щекоча губами по линии живота до лобка. Чонин задерживается у внутренней поверхности бедра; внезапно становится холодно, после — снова жарко; а когда он намеренно медленно выдыхает и касается языком головки клитора, все чувства обостряются в стократ. Каждый звук, каждое движение, шорох, запах, каждое касание достигает абсолюта и замирает в грудном стоне, выливаясь в тягучее наслаждение, горячей печатью замершее глубоко внутри… Невольно заерзать, отползти всего ненамного — Чонин подхватывает под бедрами, крепко хватая за ноги, и рывком подтягивает к себе. — Куда собралась? Он не даёт ответить: кончиком языка — меж половых губ, затем — снова, но с другой стороны, а после щипает клитор. Мурашки по коже, странное волнительное ощущение под диафрагмой — как страх, или предвкушение, или обеспокоенность, или волнение… а на самом деле — лишь обезумевшее желание; истома, сводящая с ума до стука сердца под ушами. Чонин гладит ладонью по животу, отсчитывая вдох и выдох, прощупывая напряжение мышц, и целует из раза в раз: порой он слегка покусывает, доводя чувствительность до критической точки; порой лишь медленно, с наслаждением ласкает. Когда он отстраняется, внизу чувствуется холод. Мысль свести колени стучит в висках, и стоит только напрячь бедра, как секундой позже Чонин, подхватив под колени, кладет ноги себе на плечи и, повернув голову и коснувшись губами разгоряченной кожи, разом входит. Он не дал кончить от языка — он не даст так просто закончить и сейчас. Когда кажется, что руки совсем онемели от неудобной позы, Чонин мягко спускает ноги с плеч, склоняется, цепляет связанные цепочкой запястья и ныряет в объятия, поддерживая под спиной. Резко охватывает холодный запах парфюма с цветочными нотками. Садится, меняя позу, и зажимает в зубах ткань своего галстука. Чонин толкается, спуская повязку ниже, и оставляет ее висеть на шее. Он целует у уголков глаз, удерживает взгляд на себе и мажет влажными губами по линии челюсти. Он такой растрёпанный, отчего-то невообразимо счастливый: голубоватый свет от лампы на столе отражается от спинки носа и острой скулы, спускаясь по очертаниям широкой шеи и кадыка. Чонин недолго избегает поцелуя, но всё же сдается, когда видит, как тянутся к нему: склоняет голову, приоткрывает рот и устраивается поудобнее на постели. Приподняться, снова опуститься — внезапно он низко, тихо стонет, не разрывая поцелуя, и что-то трепещет внутри. Вдруг так хочется, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Чонин держит руки на ягодицах, порой поглаживая ниже, и помогает двигаться. Он толкается навстречу, вынуждая работать всем телом, напрягая ноги, талию, спину… совсем скоро поза становится выматывающей, и он со сбитым дыханием шепчет у мочки уха: — Можно? — Мм… — прижимается губами к шее и добавляет: — Разрешаю. Дёрнуть руками — цепочка ослабляется и спадает под тяжестью брелоков. Чонин хватает за талию, выскальзывает, прерывая контакт, и поворачивает спиной. Он неосторожно подкладывает подушку под живот и, шлепнув, говорит: — Сведи бедра вместе. — Целует у позвоночника. — Да… вот так. Его член — меж ягодиц, и после Чонин входит и толкается снова. До дрожи, до чувства насыщения, достигающего конца, — как переполненный бокал, или налитые дождем облака, или вышедшая из берегов река… До тех пор, пока не пробирает трепетом до кончиков пальцев; до тех пор, пока от стона не саднит горло; до тех пор, пока от наслаждения не кружится голова — до тех самых пор, пока единственный язык, который помнишь, не становится его именем. И оно срывается с губ с каждым толчком — Ян, Чонин, Ян Чонин, Айэн — с каждым разом, когда мнется простынь в пальцах; с каждым сдавленным выдохом и волной дрожи, пробирающей от поясницы до лопаток. Уши горят. Щеки, шея, вся спина — тело раскалено до предела, переходящего все осознанные границы. Когда Чонин с усилием сжимает талию и его толчки становятся медленнее и — по ощущениям — глубже, становится невыносимо терпеть — и волна трепета накатывает до головокружения и щекочущего ощущения в горле; сразу после оглушает собственный стон, а когда Чонин, склонившись, называет «своей умницей», окончательно теряется грань разумного и безумного. От затылка до ступней немеет тело — и ровно в этот момент Чонин застывает, с хлопком прижимаясь как можно сильнее, и его напряжённый торс чувствуется сзади… Он кусает хрящик уха, в его зубах скрежещет серёжка — долго переводит дыхание, прежде чем податься назад и опустошить… Нет. Он обнимает, падает рядом, ловит блеск глаз, отсвечивающих голубоватый свет от лампы на столе, тяжело дышит и, улыбаясь, спрашивает: — Ещё раз? Перекинуть ногу через его торс, прижаться, потираясь. — Да. Ещё раз. Он прихватывает за бедра и насаживает на себя снова. Позволяя показать, как я горжусь принадлежать ему.