Глава 1. «Клуб дыма»

Посвящается всем тем, кто продолжает бороться.

Всем, у кого есть цель.

У вас всё получится.

Клуб сигаретного дыма взлетел к потолку. Матвей затянулся снова. Кончик сигареты загорелся желто-красным. Его мокрые губы пропитали фильтр. Они смаковали, наслаждались и впитывали. Матвей закинул руку за голову, потушил умирающую сигарету. Его длинные и тонкие пальцы скользят по серой простыне, проваливаясь в дырах дивана и всасываясь в его пружинах. По комнате – пустой и холодной, с голыми стенами и облезлыми обоями в углу – прокатился горький запах пота и гари. Матвей приподнялся, зацепил белоснежный лист. Мелкие буквы мельтешили перед глазами. "Сцена первая. Возвышение. Главные герои стоят посередине сцены. Звучит грустная музыка. Девушка ставит на колени парня. Тот, упираясь в пол кровавыми коленками, жалобно смотрит на нее. Из реквизита: бутафорские изделия, разбросанные по сцене мечи, один меч в руке девушки. Свет – темно-синий". Его холодный взгляд впивается в содержание. Девушка разрезает горло парня, из спрятанного под мятой, растерзанной и грязной футболки выпирает узенькая, прозрачная трубочка, готовая превратить деревянную сцену в кровавое поле. Парень падает на пол, подбирая руки, пытается сдержать кипящую кровь. Он дергается, извивается, словно поверженная змея на поле боя. Парень окунается в свою роль, проживает ее, терзает себя. Перед ним никого нет: ни взрослых, ни подростков, которые шли сюда только ради последней кровавой сцены. Им и большего не нужно: никто не будет смотреть утомляющую душу спектакль. Никто не будет тратить деньги, тем более время. Матвей поджигает новую сигарету. Девственная она красуется на тонких губах парня. Комната снова погружает в пелену тумана. Спектакль закончился. Зрители, отрываясь от мягких бордовых кресел, вытягивают перед собой руки и аплодируют. Они сыграли так, как и должны были. Показали страсть: парень кладет руку на ее шею и постепенно – скорее уверенно – притягивает к себе тонкое, мраморное тело девушки. Такое чистое, что ни одна родинка, даже унаследованная от родственников, ни один прыщик – а такое бывает редко – не желали появляться на коже. Он ощущает ее дыхание – сбалансированное и ровное, без напряжения и волнения. Она смотрит на него: высокая мускулистая мужская фигура возвышается, словно массивная горная скала. Тело бьется, кровь внутри бурлит и закипает. Она одной рукой держится за его колено. Стягивает с него футболку и опускает на подушку. За окном – бутафорским – в это время, ударяясь о железный козырек, стучит холодный ноябрьский дождь. Он сливается воедино со стонами людей: удар – протяжный, наполненный страстью и наслаждением стон, удар – слышен учащенный скрип кровати. По его телу стекает пот. Он придавливает ее бедра к кровати, оставляет красные следы от рук. Тело покрывается гусиной кожей и грузом падает на девушку. Но только без Матвея. – Слушай. – Людмила Петровна, маленькая кареглазая женщина с пышной шевелюрой, переминается с ноги на ногу. – Ты вряд ли подойдешь на эту роль. – Почему? – Матвей держится уверенно. Ему хочется выплеснуть весь гнев, злость и обиду за потраченные впустую последние годы его обучения. – Ты не такой, как другие. В тебе нет огня и страсти, а для интимной сцены это необходимо.– Последние слова она проговорила шепотом. Матвей не сразу понял почему. Все и так знали, что они собираются ставить. И к чему же эти перешептывания в многолюдном коридоре университета. – Мы можем ее убрать. Смысл вряд ли поменяется. – Нет. – Ее звонкие каблучки постукивают по полу. – Никто не продержится до конца. Нам нужен полный зал людей, желающих отдать свои последние деньги. Все люди любят секс. И не отрицай этого. – Тогда я могу получить хоть какую-то роль? – Его голос становился тише. Злоба подкипала, но никак не могла вылиться. – Пожалуй, что нет. – Людмила Петровна отвела взгляд от Матвея, пробежалась по списку. – Все роли были обсуждены еще два месяца назад. Тебя, как понимаешь, в тот день не было. Матвей пытался вспомнить почему. Почему его не было? Почему он не показал себя? Почему его не внесли в список? Слишком много вопросов, и ни на один Матвей не получил ответа. Он лишь стоял возле маленькой пухленькой фигурки в строгом костюме, смотрел на нее с умоляющими, но полными ненависти глазами. Матвей выкуривал одну сигарету за другой, сбиваясь со счета и опустошая картонную коробочку. Потратить на следующий день огромной сумму на дозу минутного удовольствия будет неразумно, но хоть это сможет его расслабить. Сырая комната сжимает его тело: она давит на него, вызывая тошноту. Стены старой коммуналки разрушаются с каждым днем и, быть может, через несколько дней эта хлипкая постройка упадет на бедное тельце. Раздавит Матвея, оставив на кровати темно-красный отпечаток. Взорвет голову, вокруг которой образуется каша. Он скидывает с себя одеяло. Хрупкое голое тело покрывается лучами холодного света ночного фонаря. Матвей прилипает ступнями к полу и скользит к туалету. – Парень, – седоволосый мужчина, скидывая объедки с жирной посуды в мусорный пакет, замечает Матвея. – Горячей воды сегодня нет. Его неровные пальцы обнимают холодную от воды посуду. Мужчина, переваливаясь с ноги на ногу, пересекает часть кухни, бережно ставит на отведенную для него часть полки тарелку, два прозрачных стакана, начинающую ржаветь вилку. Вниз, опуская взор и открывая дверцу серого шкафчика, закидывает потрепанную оранжевую губку с дырочками. – Обещали дать ближе к вечеру. – Потирает нос. – Как видишь, опять наврали. Мужчина уже не общался с Матвеем. Последние слова он проговорил возле плиты: провернул ручку, язычки пламени вспыхнули. Он методично поставил чайник и удалился в комнату. Дверь за его спиной со скрипом закрылась. Матвей заперся в ванной. Унылое, побитое, старое — всё смотрело на него. Стены с вздутой краской, будто туда закачали тонну воздуха, грязное зеркальце с выпирающей полочкой, на которой новые зубные щетки соседствовали с пылью. Матвей проворачивает ручку крана, вода выталкивается. Ледяная, обжигающе-неприятная она окутывает руки Матвея. Он набирает в ладошки и протирает лицо. Опускается на разбитый, без подающих признаков жизни кафель. Его колени вонзаются острым лезвием в подбородок. Матвей нащупывает маленький бугорок запекшейся раны на пальцах ног, медленным движениями начинает ковырять. Кусочек отрывается. Он вспоминает дом. Ту шаткую и ветхую постройку в холодном и заснеженном поле, где нет тебе ни друзей, ни бабушек рано утром в автобусах, да и самих автобусов тоже нет. Лишь их тень скользить по мертвому морю. Он вспоминает ванную, испорченный душ, наполовину разбитое зеркало, в которое, по словам дальней родственнице, иногда заглядывающей к ним на проверку, нельзя смотреть. "Матвеюшка, не смотри туда, еще всякую заразу подцепишь. Вон по телевизору что показывали". Он вспоминает свой уголок – спальное место с кислой, пропахшей потом наволочкой. Вот он лежит совсем голый, его тонкое тельце скребется об постель, ноги вздрагивают, а дыхание – прерывистое и неспокойное. Он смотрит в окно: глаза квартир зажигаются, в них кипит жизнь. Кто-то возвращается с работы, кто-то, отдавая последние силы на готовку, накрывает на стол. А кто-то – например он – лежит сейчас здесь, на железной кровати – так ему казалось в тот момент. А высокая волосатая фигура возвышается над ним. Она бьет без промаха, без сожаления. Она оставляет раны на белоснежном теле, причитает, мол, мы тебя не для этого растили, ты не пойдешь по этому пути. Еще удар. Маленькое тельце выдыхает. Матвей прокручивает этот момент в голове. Он теперь не там, не в том ужасе, съедавшем его последние годы. Ему двадцать один, не семнадцать. Он не хрупкий, не костлявый. Любой может позавидовать его стройности, и никто не сможет упрекнуть его. Матвей сдирает оставшийся кусочек раны, капелька крови набухает и разливается по пальцу. Он делал это каждый раз, как только ему становилось плохо, жутко и старшно. Страшно за свою жизнь, за отца, за тоску по матери. Матвей запирался в ванной, – удобного места больше было не найти – раздевался догола и резал себя. Он резал те части, которые не нравились отцу. Матвей хотел одним разом полоснуть себя так, чтобы косточка, выпирающаяся из того места, где не должна быть видна, сама выскользнула из его тельца, и ему не пришлось бы самому вынимать ее. Она бы выскочила чистая и без крови, – так представлял себе ее Матвей – а он бы побежал к родителям. "Пап, смотри. Все как ты и хотел". И протянул бы ее. Но этого не случилось: ни одобрения от отца, ни лишней косточки из тела, ни надежд на перемены, ни отсутствия грубого мужского тела на хрупким тельцем. Ровным счетом ничего. Матвей шаркает по ноябрьской каше, когда деревья скинули с себя груз, а с тяжелого низкого неба сыпятся хлопья снега. Матвей зарывает пальцы в карманы, вынимает избитую коробочку сигарет. В голове перемешивается всё: дом, родители, белоснежный листочек со сценарием, лезвие, запекшаяся рана. Он минует сквер — маленький парк с разбитыми качелями, пожелтевшими горками, лавочками, от которых осталось лишь ничего. Сигарета обжигает пальцы, и Матвей рывком скидывает ее в заледенелую лужу. Когда-то он также делал: шел через разбитый парк, докуривал последнюю сигарету, незаметно украденную у Колика, затем бежал без оглядки, без особых мыслей, какая дверь тебе откроется первая. В какой ты найдешь хотя бы тепло, где отогреешь ледяные руки, где захочешь остаться до того момента, пока не накопишь деньги. Это было в январе. Пустынные улицы, безумная, сметающая все на своем пути метель и легкая осенняя курточка. Тогда Матвей впервые решил сбежать. Он дождался, пока отец выключит телевизор, перевернется на бок, а из-за закрытой двери будет разноситься и отбиваться от стен протяжный храп. Тогда он быстро нащупал вещи на полке, накинул их на себя и тихо – на тонких побитых пальчиках – скользнул к выходу. Он проматывал в голове, у кого можно остановиться. У Лерки? Нет, та точно не впустит. Не подруга же она ему, всего лишь одноклассница. У Жени? Вряд ли он дома. Может быть, у Коли? Он вбил в телефоне его адрес, вспоминая точный номер дома, и шагнул в его сторону. Тот открыл сразу: невысокий парень в растянутых трусах и с голым торсом, с родинкой чуть выше пупка и с острым орлиным носом провернул дверной замок и впустил Матвея. – Че так поздно? – Протирая глаза, процедил Коля. – Извини, другого момента бы не было. Матвей снимает куртку, скидывает сырые кроссовки. – Я могу у тебя перекантоваться пару дней? – Матвей делает руки домиком и запускает туда теплый воздух. Ладони обжигает. – Опять родаки? – К сожалению. Его неряшливость, потрепанность и вид испуганного паренька заставляет сжалиться. Коля кладет руку на его плечи и ведется в свою комнату. В квартире пахнет сладко, даже приторно, что заставляет Матвея лишний раз не вдыхать. – Мамы как раз до субботы не будет. Бабку поехала провожать. – Сон брал над ним вверх, заставляя медленно проговаривать слова. – Я постелю тебе в зале. – Я буквально на пару дней, хочу, чтобы все утихло. – Хоть где-то полезное дело сделаю, а то ходят слухи, что я подсел на что-то или хуже – продаю. – Коля понимал, что не в силах сейчас поддерживать Матвея, поэтому решил разбавить атмосферу тем, что само его волновало. Превратить проблему в шутку – лучший вариант, не так ли? Матвей заснул практически сразу: его костлявое тело извивалось, искрило, как оголенный провод, напоминало, что скоро все повторится. Порезы, отцовский ремень, воспоминания о маме. Он надеялся, что вскоре время все вылижет, загладит и пустит по спокойно текущей реке. А Матвей будет выше и сильней тех, кто издевался над ним последние несколько лет.