Глава 2. «Тимоша»

– Вернусь поздно. – Женщина натянула на себя шарф, провернула его через шею и аккуратно погрузила под согревающую до костей куртку. – Тимофея кормить только тем, что я оставила в контейнерах: красный на завтрак – сваренные яйца, половинка помидора, ржаной хлеб; зеленый на обед. Если проголодаетесь, можете заказать доставку на мое имя. Белесая она закинула в сумку связку ключей, металл громко звякнул. Матвей, провожая ее взглядом, захватил на руки Тимошу и выскочил в коридор. Мальчик брыкался, вырывался, но продолжал висеть на Матвее. Женщина оглядела свое отражение: закрученные и залакированные волосы ручейком стекали с головы, округляя и сглаживая плечи. Она отпрянула от зеркала, прислонила свои масляные пухлые губы к детской гладкой щеке. Тимоша сморщил лицо. Она еще раз огляделась по сторонам и скользнула в парадную. Дверь за ней тяжело захлопнулась. Матвей, опустившись на пол, легким движением высвободил Тимошу. Тот быстро скрылся в глубине зала. Мерными шагами Матвей оказался на кухне: просторная белая комнатка с идеально вписывающимися темными деталями пускай слегка и напрягала его, зато именно здесь он оставался, когда Тимоша засыпал. Он долго и мучительно смотрел на иногда спокойную, а иногда бурную, волнующую каждую свою частичку Неву. Матвей смотрел, как и без того холодный, темный, но такой родной город покрывается белой пеленой. Как люди, не оглядываясь по сторонам и не замечая никого вокруг, спрятались под теплым покрывалом своей одежды. Как застревали машины, потому что тогда зима выдалась слишком снежной, как обезумевшие водители выскакивали из горячих салонов в прорубь застывших улиц. Матвей заливает треть чайника отфильтрованной водой и нажимаем на пластмассовый выключатель. Устройство загорается голубым оттенком. Он достает кружку, ту которую еще после первого рабочего дня, Леонора разрешила оставить себе. Но Матвей не забрал, вещь-то не его, пускай и отданная навсегда добродушной, жалеющей всех женщиной. Он закидывает в нее два кубика сахара, высыпает щепотку травяного зеленого чая с добавками. Уже три года он ходит сюда. Добирается долго и мучительно: сначала на самой ранней пригородной электричке, затем – если есть такая возможность – на автобусе, который довезет его прямо к дому. А если нет, то толпится и прижимается к человеческим телам под землей. Неудобно, но такова жизнь. Хочешь хоть немного прокормить себя – испытывай дискомфорт. Получал Матвей не так много, как изначально ему сказали, но на жилье и похлебку хватало. Но что было бы, если бы Матвей не нашел работу, как только приехал в Петербург? Где бы он остановился хотя бы на время? Об этом он не думал да и не хотел. А вспоминать то, как он уезжал, и подавно. Чайник жалобно издал мягкий щелчок, синяя подсветка, сжимаясь воедино, сплюснулась и пропала на дней кипятка. Матвей наполнил кружку до краев. Он с детства привык обжигать язык, мол, приятно потом водить им по нёбу, чувствовать шершавость. И сейчас Матвей никогда не разбавит, как принято, холодной водой раскаленную жидкость. Выпьет, поморщится да и еще попросит. Тимоша в то время бегал в игровой. Матвей первые полгода пребывал в диком восторге от увиденного: прямоугольная комната с мягкими креслами и одним широкий – и настолько мягким – диваном. По углам, чтобы Тимоша каждый раз не забивался там – была у него такая особенность, – стояли тумбочки из березы, из полочек которой высовывали свои искусственные черные глаза два зайца, одна забытая его подругой куколка в розовеньком платьице с двумя высоко поднятыми, завязанными тонкой голубой резинкой хвостами. Пара комиксов, старые изрисованные книжки – Леонора слишком сильно любила заниматься своим ребенком, – острые карандаши и фломастеры разных цветов. Тогда Матвей смотрел на это все, заглатывая тяжелый ком, с некой отстраненностью. Не было у него ни фломастеров, ни богатой палитры тонких, длинных карандашей, ни матери, которая будет лепетать перед своим сыночком, заботиться о нем, спрашивать при каждом его усталом виде, не заболел ли он или может чем-нибудь помочь. А давай я тебе крепкого чая с лимоном сделаю? Без холодной воды как ты любишь. А может забота, конечно, и была, но Матвей этого больше не вспомнит. Мать умерла, когда Матвею было 7 лет. Он в мельчайших деталях помнит тот день: первое сентября, повсюду волнующиеся мамочки, рядом, вонзив свои коротенькие пальчики в букеты цветов, красуются мальчики и девочки – уже не дети, а маленькие взрослые. Все в строгих офисных костюмах, девочки – в пышных бантах, длинных юбка, выглаженных по десять раз рубашках. Тогда Матвей, спрятав тело за спиной мамы, перебирал подол ее платья. Он сжимал его как гармошку. Мать часто ругалась, мол, Матвей перестань, Матвей плохая привычка, сынок, ты испортишь мне платье. Но маленький Матвей ее не отпускал, видимо предчувствовал что-то. – А нам обязательно здесь быть? – Матвей вылезает из-за спины. – Конечно! – Мама осматривается по сторонам. Вокруг уже столпились директор – грузная женщина в синем до земли платье и с короткой стрижкой женщина, – рядом, словно ее собачка, мельтешит женщина средних лет, седина вываливается из ее корней, поэтому она каждый раз перекидывает прядь волос с одной стороны головы на другую. Учителя, медработники – все пришли поглазеть на новобранцев в лучшую, по их словам, гимназию в этом городе. – Не переживай. – Мама опустилась на колени, затянула посильнее галстук сына и стряхнула пиджачок. – Здесь никто тебя не обидит. Матвей не смотрел ей в глаза, но продолжал представлять, как мама умоляюще смотрит на него. Ей тоже страшно, но если всю свою жизнь чего-то бояться, то с чем в итоге ты останешься? Матвей стирал подошву лакированных туфель, очерчивая на бетоне воображаемое замкнутое пространство. Круг в его голове был тонкий и хрупкий, небезопасный и пугливый. Такой круг, в который спокойно может зайти любой желающий. И не с добрыми вестями. – Вы Григорьевы? – Тучная женщина лет пятидесяти сверкнула где-то на вершине, пока мать с сыном с каждой минутой прирастали к земле. – Да-да. – Евгения Николаевна отстранилась от земли. – Плюс один. – Учительница пометила что-то в листе. – Я ваша классная руководительница, Токмакова Алла Владимировна. Собираемся мы через пять минут на главной лестнице. – Плавным движением руки она указала на маленький сквер при школе, где уже толпились родители с детьми. Матвей делает первый глоток: горло начинает обжигать. Он тянется за пачкой сырных печенек. Запах противный, такой, что открыть упаковку будет целым испытанием. Никогда не покупал их и не будет. На вид дорогая упаковка, а пользы нет. Он обволакивает печенье в сладкую жидкость, кусочек отламывается и падает на дно стакана. Матвей пытается вытянуть его, но то, сопротивляясь из последних сил, ускользает от парня, прилипая к стенкам. За первым глухим хрустом раздается нервное вибрирование телефона. Кто-то без устали продолжает набирать номер Матвей. Он вытирает мокрые от чая пальцы концом кофты. – Да…– Нельзя, Матвей, говорить сразу да, ну нельзя. Воспоминания о маме сразу же выталкиваются со дна его сознания. – Григорьев, – Грубый мужской голос раздался на другом конце трубки. – Репетиция переносится с субботы на сегодня. – Мужчина явно перепроверял кипу бумаг, разбросанных на столе. – Сегодня быть ближе к четырем. Матвей прислонил телефон к плечу, захватил кружку со стола и бросил ее в раковину. Та предательски взвизгнула. – Вячеслав Вениаминович, но я сегодня не могу. – Матвей пытался придумать более вескую отмазку, которая не разозлит преподавателя. Работа вне университета, болезнь, плохая погода – ничто не волновало тех людей, у которых учился Матвей. – Я в отъезде на пару дней, бабушку надо проведать. Соврал. Баб Нины не было уже 3 года, а последний раз они виделись, когда Матвей, весь потный и с тяжелой одышкой, влетел в квартиру. Он держался уверенно, что не заставило бабушку переживать и задавать гору вопросов, не пытался рассказать, зачем ему набитая до краев сумка с вещами. Матвей крепко обнял ее, хрупкие косточки вонзились в мягкое тело бабушки. Последняя встреча, последний взгляд, ласка и запах сладких духов. Последняя выпечка в желтоватом завернутом пакете, долгий вдох, прикосновение к старческой ладони. Теперь ее нет. Матвея тоже. – Матвей, если так будет продолжаться, то тебя снимут с постановки. – Вячеслав Вениаминович опустился на кресло. – Я понимаю, но даже и эта роль…– Матвей попытался подобрать нужные слова. – Второго плана вряд ли подорвет вашу концепцию и видение спектакля. На лице преподавателя выступил пот, на правой стороне головы и лбу вырвались вены. Он дышал так, что воздуха в его легких оставалось на последний вдох. Сущий бред уговаривать человека, который не видит своего потенциала. – Слушай. – Слава поднес телефон ближе к уху. Голос стал немного тише. – Я до сих пор верю, что ты отобьешь эту роль у Кирилла. Этот паршивец мне сам не нравится, но его мамка заставила нас поверить в то, что ее сынишка может поднять наш театр с колен. На сцене загорелся свет. Вячеслав отпрянул от кресла, захватил в одну руку четыре экземпляра сценария и поплыл к выходу. – Если тебе действительно дорого твое место в университете, то ты не будешь придумывать липовые отмазки и приедешь сегодня к четырем в театр. – Он повернул ручку двери и вытолкнул себя в свет. – Я попытаюсь. – Проговорил Матвей, склоняя голову над раковиной, и выключил телефон. Бывает же пиздец в жизни. "Думай, думай, Матвей". Он закидывает телефон в карман, тот прилипает к мягкой ткани штанов. В игровой скука одержала победу: Тимоша, свесив ноги, щелкал маленькими пальчиками по выпирающим из пластмассы кнопкам. На телевизоре мелькали новостные сюжеты, затянувшиеся надолго многосерийные сериалы, где счет любого может сбиться, и мультики. Тимоша остановился на последнем. Он слегка прикусил нижнюю губу, наблюдая за тем, как непонятная субстанция расползается по городу, засасывая в себя машины, людей в машинах, вывески магазинов. Впрочем всё, что попадалось тому монстру на пути. – Тим. – Матвей присел к нему на колени. – Давай сыграем в одну игру. – Какую? – Не отрывая взгляда от быстро сменяющихся картинок в коробке, сухо проговорил Тимоша. – Экспедиция. Условия просты, но о том, что мы в неё играли, никто не должен знать. – Чуть тихо протараторил Матвей. – Даже мама? – Тимоша уже смотрел на Матвея. – Она в первую очередь. Тимоша нажал на красную кнопку на пульте, телевизор жалобно померк. Он спустился с дивана, теперь они были на одном уровне. – Ну. – Тимоша скрестил руки на груди. – Какой план? – Времени у нас слишком мало. – Матвей огляделся по сторонам в поисках часов. Большая стрелка предательски перевалила уже за двойку. – Тебе надо продумать, в чем ты пойдешь в экспедицию. После этого мы тихо, ведь это тайная экспедиция. – Матвей стал говорить еще тише. – Выйдем из квартиры, а дальше я расскажу. – Мама же будет против этого? – Повторяю: мама об этом не должна знать. – Матвей взял его за локти. – Она запрещает выводить тебя на улицу, когда я за тобой присматриваю. Детский интерес был сильнее маминых запретов: все няни, с которыми Тимоше доводилось проводить время, никогда не перечили, никогда не нарушали закон Леоноры. Но не сейчас. Кто-то же додумался исправить эту ситуацию, пускай, возможно, плачевную в недалеком будущем. – Я согласен. – Тогда в бой и только тихо. – Проговорил Матвей и обнял Тимошу.