I

“Якоже и мы оставляем должникам нашим, да не введи нас во искушение, да избави нас от лукавого, аминь..”  Филипп осенил себя крестным знамением, грудь его вздымалась и тут же падала чуть быстрее с каждой молитвой. Он нервно перебирал четки свои, отчетчивая каждую секунду его пребывания в храме божьем. Ноги его болели стоять на холодном камне, оттого чуть дрожали.  “Дурной ты, зачем четки терзаешь не к месту…”Совсем тихо, дабы не тревожить тишину и покой, но все так же холодно пробурчал ему Митрий, чуть дергая за ухо.  Филипп чуть мычит и морщит нос, отрываясь от своей молитвы и отмахиваясь от рук опекуна. Не маленький же он, что уши оттягивать?  “П-п-полно..” Шепчет он, устремляя взгляд свой назад к иконе Творца. Он тяжело вздыхает, поправляя непослушные волосы. С колен не встает. Сил нет. Руки его ноют еще, припоминая ему утреннюю возню по монастырю со шваброй да наставлениями игумена. Затылок и тот ноет от периодических подзатыльников, по делу и без, так – чтобы закрепить сказанное. Пропустил утреннюю литургию – вот беда!  А про утреннюю трапезу-то пропущенную никто и не припоминает.. Филипп встряхивает головой, да снова склоняет голову в молитве, отгоняя мысли дурные.  Все что не делается, на то - воля Божья.  Полдень. Время обеденной трапезы. Филипп плетется в трапезную, понурив голову да погруженный в мысли свои. Подле него раздается смех двух других послушников - Никифора да Прохора. Прохор (как величает братия – Петя) в монастыре буквально с месяц, два, да уже успел не то что во всей братие, во всей обителей знакомых отыскать! Учится он делу звонаря, приехал чуть ли не с Харькова сюда, говорят в консерватории обучался.. да не закончил. А все равно любимым делом занят.  Никифор, он же Паша, сирота. Воспитывался диаканами, протодиаконами, кем придется. Любят его как родного, да и нрав у него такой, что всем трудникам только и велят равняться на него. Как Прохор говорил - “На него да на Господа нашего.” Как прознал про то игумен – долго решал, высечь али на скотный двор отправлять, животину колить да туши разделывать. Вымаливал прощения Проша, да спустили на неопытность. Хотя все понимали, что такую натуру он пронесет через года. Плеть бесполезна, да и поощрять не стоит. Хотя с последним у послушников и молодых трудников проблемы.   Где-то вдалеке еще медленно, мерно бьют в колокол, знаменуя общую трапезу. Филипп вздымает голову, да глядит на иконы по сторонам коридора. За окном снег валит уже второй час… Иногда Филиппу думается, что и он – посланник лукавого. Уж больно отвлекает от учебы. Руки его невольно теребят четки, что обмотаны были вокруг ладони его. Бьются друг о друга деревянные бусины, да все тише становятся, как они к трапезной подходят.  Пахнет свежим хлебом.. Филипп чуть прикрывает глаза, чуть не врезаясь в каменную стену перед ним. Его за руку хватает Прохор, беззлобно посмеиваясь.  “Рано тебе еще башкой о стены биться, Филька.” – хмыкает он, похлопывая по плечу побледневшего от стыда товарища.  “С-с-с..” Бормотать начал было Фил, голова его чуть закачалась вверх и вниз, Прохор лишь вздохнул да сжал ему плечо. “Ладно тебе. Идем давай.” – Он улыбается, отнимая руку свою, да задерживая взгляд на секунды три, убеждаясь что все в норме.  Прохор хоть и виду старается не подавать, а заботится о Филе больше, чем, кажется, о ком либо другом в монастыре.  Филипп жил в монастыре чуть ли не с пеленок – как мать умерла, так его и пристроили. Тайно. Все не знали куда пристроить, как обучать, не в сельскую школу же возить, некому этим заниматься. Нашли учителей с горем пополам, а там уже и отрочество – к послушникам отправили. Больно раньше времени, зато относились все к воспитаннику, словно к брату младшему. Послушный ребенок был, да отстраненный. Только к воспитателям с лаской и относился.  Мало что с того времени изменилось. Знает он всех в монастыре, все его любят, а он – пару человек из братии только к сердцу подпускает. Да и тех то – сам не знает почему.  ***  Как только троица вошла в трапезную, уши наполнились трещанием посуды, звуками расстилающихся скатертей да треском приборов. Трапезная была большим залом с высокими потолками, которые, как и вся “историческая” часть монастыря, были украшены трескающимися, потемневшими росписями, изображающими различных сюжеты. Длинные, деревянные столы стояли в несколько рядов по всему помещению, с двумя лавками по каждую сторону. Отроки, мальчики 14-15 лет, что жили в интернате при монастыре, бегали и наспех застилали столы белыми скатертями с красными, повторяющимися узорами по всей длине. Освещением служили лампочки, что подражали форму пламени свечи, как факелы, вставленные в стены трапезной на подсвечниках, и большая люстра под потолком.  Все трое замолкают и практически синхронно крестятся. Филипп, как обычно, смотрит себе под ноги, изредка взгляд его поднимается на звук здоровающихся с ним голосов. Он кратко отвечает всем кивком, сильнее сжимая четки так, что костяшки его чуть белеют. Прохор чуть кладет руку свою ему на спину, поддерживая товарища, практически “подводя” его к столу, что располагался в углу помещения, на что Фил поневоле вздрагивает. Усевшись за стол, прежние обсуждения продолжались практически шепотом, прерываясь, когда мимо шныряли мальчишки, спешно накрывая на стол.  “Куда! А ну вернись!” Шикает Никифор, хватая одного мальчонку за рукав, притягивая назад ко столу.  Он выправляет на нем белую, льняную рубаху, которая явно была мальчику велика – свисала с рук и достигала бедер. Он что-то бормочет под нос – не разберешь, пытается донести до слуху смысл своих слов или так, ворчит в пустоту. Он туго затягивает две свисающие веревки у самого воротника, хмуро сводя брови.  “Пусти, сейчас же поймут, что отлыниваю-” Взмолился мальчишка, выбиваясь из рук.  “И правильно все поймут! Потому что нечего, молодой человек, разгуливать в таком неопрятном виде, особенно пока занят делом!” Никифор шипел сквозь зубы, словно боясь поднимать тон… Вероятно испугавшись того, что его голос в свою натуральную громкость не сможет долго держать той напущенной строгости, что была присуща сейчас.  “Гуляй, ты..” Он потрепал его янтарного цвета волосы, тяжело вздыхая, словно разочарованный в отроке отче.    Когда Никифор развернулся назад к своим более старшим собеседникам, те оба одарили его насмешливым взглядом полным недоумения. “Че уставились? Брат это.. Разве не рассказывал?” Он вздымает брови, смотря на парней с недоумением, будто он раскрывает им какую-то совершенно очевидную тайну.  “Не похожи.” Буркнул Прохор, щуря глаза, будто шутливо подозревая товарища в чем-то. Между друзьями тут же возникает уже привычная им словесная перепалка, где один аргумент или шутка – глупее предыдущего. Филипп смеется, наблюдая за действом с интересом, присущим человеку на театральной постановке 16го века. Щеки его чуть впадают, образуя ямочки от широкой улыбки тонких, обветренных губ.  7-8 минут спустя в трапезной уже полным полно народу. Тем не менее зала погружена почти в полную тишину. Она прерывается лишь тогда, когда все хором, полушепотом начинают читать молитву, закрывая глаза и складывая руки в замок.  “​​Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволения..” Голоса гудели со всех сторон, смешивались в один монотонный, мягкий шум, поглощающий разум любого присутствующего за столом – отвлекая от прежних мыслей. В этом, отчасти, и была вся прелесть предтрапезной молитвы.