Часть 4 Повесть открывается тем, как господин Потемкин просит у барышни Екатерины ребенка. Середина насыщена рассказами о том, как они встречаются, женятся и занимаются любовью.

Недавно Потемкин почувствовал, что у него заложило уши. Подумав два дня, он понял, что это был друг его жены, Плас. Ковя Андреевна вдруг «исчезла». Не успел он спросить у Екатерины, что с ней, как Екатерина вдруг сказала, что они не могут пойти сегодня гулять, потому что «я пойду с Параней». Что она делала с ней посреди ночи? В голове зазвенели тревожные колокольчики, и он уже прокрутил тысячу сценариев, в которых она отправлялась к этой женщине на приватную встречу с каким-нибудь симпатичным молодым человеком. Затем он услышал ее слова: «Параня плохо себя чувствует, и я иду к ней. Сегодня ты должен лечь спать пораньше». А на следующий день он увидел, как жена вернулась, усталая, не видя никакой радости, а только опасения, и сказала ему: «Боже, Параня беременна». Хорошее радостное событие она преподнесла так, словно на горизонте маячила великая беда! Он дернул уголками рта и не удержался от вопроса: «Чей это ребенок?» Она внезапно похолодела, строго посмотрела на него и замолчала. О, ...... он виноват, он забыл, он не должен, тысячу раз не должен при ней сплетничать о ее горничной. Но простите ему еще одно слово, любовников у Пласковии Андреевны, как известно, много. Он искренне извинялся, признавал свои проступки, и когда губы его изнемогали, а выражение лица не ослабевало, он, наконец, иссяк и сказал, что придет в дом и извинится, принеся подарок, и только тогда она купилась: «Да что ты, с твоим ртом, она огорчится». Потом он увидел, как суетится его дорогая жена: во-первых, она больше не разрешала госпоже Пласковии носить корсет, а с нервным лицом заставляла ее надевать это свободное и удобное молдавское платье. Честно говоря, Пласковия выглядит в нем гораздо лучше, чем она сама. Во-вторых, когда бы ни было собрание, она первой тянула Пласковию в кресло. В-третьих, если Пласковию кто-то толкнет, она будет в ярости на того, кому не повезло. Пласковии это явно нравится, но ему льстит, что он слышит, как она хихикает: «Ты заботишься обо мне больше, чем о моем муже», а потом слышит, как его дорогая жена самодовольно отвечает: «Это уж точно, я настоящий отец твоих детей». Боже, отправьте эту женщину в инквизицию! Наконец, он увидел, как она целыми днями шьет маленькие одежки для еще не родившегося ребенка Пласковии и по крайней мере три раза в день повторяет, что ребенок Пласковии должен быть очень красивым, красивым, если мальчик, и красивым, если девочка. Учитывая, что это был последний ребенок Пласковии, а у семьи никогда не было наследника, можно было надеяться, что это будет мальчик, но даже если это будет девочка, неважно, если Брюс посмеет проявить нелюбовь, она будет растить ее вместе с Пласковией. Он и в самом деле гадал, действительно ли она настоящий отец ребенка Пласковии или нет, не иначе как по той причине, что обе женщины часто купались вместе - правда, не сейчас, а во время беременности Пласковии приходилось ограничивать температуру и продолжительность ванн. Что ж, Бог знает, насколько плох был фетиш Екатерины II на чистоту. Он вспомнил, что тогда - шесть месяцев назад, по сути, - он решил, что разжег ее аппетит, и ворвался в ее спальню, в отличие от тех случаев, когда она пыталась сблизиться с ним, а он избегал этого. Вместо этого он неистово целовал ее - от лба до глаз, от голубых глаз до приподнятого подбородка, шеи и груди... У нее не было груди, и он с удивлением обнаружил это, когда прикоснулся к ней. Совсем нет, гораздо меньше, чем его грудь. У него началась эрекция, и он уже собирался взять ее на руки, когда она почувствовала изменения в его теле, но ловко увернулась от него: «Дорогой, сначала нам нужно принять душ». Однако первой задачей, с которой она сталкивается, оказывается не душ, а Роджерсон в очках, который смотрит на него так, словно рассматривает экспериментальный прибор. Озадаченный, он спрашивает ее, зачем он здесь, и она спокойно отвечает: «Он здесь, чтобы проверить ваше здоровье». Проверить здоровье? Он был в ярости и уже собирался выбежать из комнаты, но его остановили и она, и Роджерсон: «Дорогой, это просто знакомство с телами друг друга и честность друг с другом. Я тоже собираюсь сдать анализы, чтобы убедить вас, что у меня нет никаких заразных болезней». Он заверил их, что не ради этой работы ему придется поднимать стол. Итак, он разделся догола, а мистер Доктор взял лупу и осмотрел его со всех сторон, дольше всего рассматривая нижнюю часть тела - он подозревал, что он гей. Потому что он замолчал с выражением изумления на лице. Затем доктор сказал: «Преступление!» Рука протянулась и повернула его нижнюю часть тела вверх и вниз. Он усмехнулся: «Я не болен, ты должен проверить ее! У нее было пятнадцать мужчин!» Ему и в голову не пришло, что на самом деле перед ним было больше женщин, чем он мог сосчитать в одной только казарме. Вместо этого доктор тихо прошептал ему на ухо: «Она бы тебя полюбила». Он мгновенно понял язык мужчин - он был больше, чем у Орлова. Он никогда не воспринимал Васильчикова всерьез. В конце концов доктор с укоризненным выражением лица выдал им обоим медицинское заключение, удостоверяющее, что они совершенно здоровы и свободны от «французской болезни». Затем они пошли принимать ванну. В ванной она увидела, что он пристально смотрит на нее, и, похоже, на мгновение заколебалась. Затем она протянула ему презерватив, сделанный из овечьих кишок, и бросилась в его объятия. Он понял, почему у нее было так много мужчин, но не было детей. Он вошел в нее под водой и, не выходя из нее, потащил ее вертикально вверх - до самого одеяла на берегу. Всю дорогу она задыхалась. Ее нижняя часть тела была напряжена: «Ты слишком тугая, чтобы быть женщиной, которая родила ребенка~», - поддразнил он ее на ухо. Ее уши покраснели, и она сделала движение, чтобы оттолкнуть его. Как только она собралась что-то сказать, ее снова прервал его толчок. Ее нижняя часть тела была маленькой и неглубокой, совсем не глубокой. Ее тело было сухим, как у самой сухой женщины, которую он когда-либо видел, и ему было даже больно, когда он укладывался на ее тело, - ничего, что могло бы разжечь огонь. Но, как ни странно, он страстно желал ее и хотел утонуть в море страсти с ней навсегда. Ему казалось, что он сошел с ума. Но после того, как ее нижняя часть тела обхватила его член, прижимаясь к нему, как девственница к сырому телу, а из ее горла вырвался беспорядочный гортанный звук, а из глаз потекли слезы, его желание стало накатывать волнами. Когда она кончила, было уже два часа ночи, и она, задыхаясь, воскликнула: «Как я могла так поздно встать?» Потом она снова заталкивала его в раковину, чтобы он принял душ, и очищала его от овечьего презерватива. И так было каждый раз, когда они занимались любовью: сначала они шли в душ, потом занимались любовью, потом снова принимали душ. Он также знал, что эта женщина - зануда, всегда ханжа в отношении своих неверных представлений о ней. Выбирай только одну позу для секса, занимайся сексом только в спальне или в ванной, даже не думай о столе или еще о чем-нибудь, она строго скажет тебе, что это нехорошо. С кем-то другим он бы счел это бессмысленным, но с ней у него не было никаких проблем, он просто хотел обладать ее телом, которое можно было трогать до самых костей, бесконечно. У него была только одна претензия к ней - она постоянно встречалась с Григорием Орловым. Он жаловался ей, что она всегда строго-настрого запрещала ему говорить что-либо плохое об Орлове («Я предпочитаю этого не делать», - мысленно прошипел он), добавляя: «Я рассказывал ему о нашем сыне». Хех. Издевается над ним за то, что у него нет детей? Он заставил ее рассказать обо всех своих детях, и она призналась. Потом он узнал, что у нее не было больше детей после восшествия на престол, но было трое до него. Теперь у нее только два сына. На вопрос, почему она не завела больше детей - собственно, чтобы объяснить недоверчивому человеку, что четвертого у нее действительно нет, - она ответила: у нее не было времени, а для царствующей императрицы иметь детей - это большой скандал. Отлично, у нее были дети от Орлова, ему нужно было найти что-то другое, чтобы компенсировать это, и он подумал о браке. Это была середина апреля 1774 года, когда он сказал ей об этом, и он достаточно хорошо узнал эту женщину, чтобы понять, что она мягкая и жесткая, но нет ничего плохого в том, чтобы раскаяться в этом. Причина, которую он назвал, заключалась в том, что он так сильно ее любил, что хотел получить Божье благословение и хотел, чтобы они были вместе перед Богом. Чтобы он мог доказать, что принадлежит ей. Она изумленно смотрела на него и молчала. Он тоже не осмелился продолжать, а просто снова и снова неистово ласкал ее под собой, выражая свою самую страстную любовь к ней. Он выражал свою любовь к ней каждый день на ухо. И вот однажды она спросила его с немного грустным и вопросительным выражением в глазах: «Ты делаешь это по любви или ради чего-то другого?» Он уже готов был поклясться Богом, что глубоко влюблен в нее, когда услышал ее глубокий, холодный голос: «Вы должны знать о разговоре о моем браке с Григорием Григорьевичем». Такой тон означал, что она недовольна. Но он был готов к этому, начиная с того, что на самом деле он только влюблен, и заканчивая тем, что Орлов занимался этим ради тщеславия и власти, он же был другим, он просто хотел быть с ней навсегда. Она говорит: «Любовь не обязательно должна быть доказана браком. Брак тоже не обязательно означает любовь». На мгновение он замолчал. Он забыл, что она не только женщина и королева, но и самая худшая из женщин, которым можно лгать, опустив глаза в землю. Поэтому он действительно начал говорить от души: «Желание Григория Григорьевича открыто жениться на вас принесло ему бесчисленные беды и тяготы. Он думает о вас совсем не ради власти, он вас не уважает». «Не смейте упоминать о нем!» сопротивлялась она. Он снова последовал своему примеру: «Но я, я только пытался и пытаюсь предстать перед Богом вместе с тобой. Я не хочу причинять тебе неприятности или тяготы - это не повлияет на твой трон, я просто хочу жениться на тебе тайно, и пусть об этом знает только Бог. Больше никто не знает. Признаю, я пытаюсь упрочить свое положение - но я делаю это, потому что люблю тебя и боюсь, что ты оставишь меня. Я не стану ни похищать тебя, ни делать ничего - если ты не признаешься ......, что только Бог и я будем помнить». Она покраснела чуть лучше, но все равно ничего не ответила. Он сказал все, что мог, и с тех пор не смел больше ничего говорить. Екатерина сначала удивилась, услышав его предложение. Они были вместе всего полтора месяца! Это было так неосмотрительно, что она решила, что это один из его капризных шедевров. И только когда он каждый день повторял ей это на ухо, она поняла, что это серьезно. Может, потому, что ее похитил Орлов, может, потому, что они с Питером III каждый день делили постель, а может, потому, что ей было ясно, что полтора месяца знакомства и последующего обустройства - это слишком поспешно. В общем, интуиция подсказывала ей, что он замышляет что-то еще. Но в конце концов она была удивлена его вниманием к ней, его честным объяснением - он признал, что рассуждал не по правилам. Она также оценила его слова и поняла, что это не имеет значения, если все происходит подпольно - при условии, что он держит рот на замке. Она и не подозревала, что каждый день, с каждым его признанием, снова и снова думала о его предложении, и не понимала, что уголки ее рта не поднимаются при мысли о его предложении, пока Брюса не спросила ее, о чем она думает, что ее так радует. Но она нашла его и не переставала изучать его красивое, напряженное лицо с ястребиными глазами, римским носом и медово-розовыми губами, и ее передергивало от его дьявольской смекалки и самых забавных шуток. Я не могла не краснеть и не думать о нем, когда следила за политикой, за каждой прядью волос, сердце колотилось как нож, когда мы не были вместе, сердце бешено билось, когда мы были вместе, радуясь до судорожной боли. Будь на его месте Петр III - она бы безумно влюбилась в него, приняла бы бесконечные страсти своей юности и простоту своей глупости за Салтыкова и совершила бы перед ним все глупости. Пролила бы все слезы ради каждой его улыбки. У нее никогда не было бы даже дома. Не имея даже суверенитета любви среди толпы мужчин и министров - суверенитета любви, который она обрела совсем недавно. Если бы она не была королевой, великой герцогиней, а он - маленькой, обычной дворянской парой, у нее наверняка было бы много детей и большая семья. Если бы отцом детей был он, с легким ужасом подумала она, то было бы здорово пострадать, иметь много красивых сыновей и прекрасных дочерей и каждый день таскать маленьких волшебников играть. И она могла бы шить для них одежду. Павлу не нравилась одежда, которую она шила, и он выбрасывал ее в мусор, говоря, что она некрасивая и неприличная. Алексей уехал учиться за границу, она не видела его очень давно. Если бы он был Орловым. Алексей был бы умнее, красивее, выше. Поэтому, когда он обвинил их в нарушении правил ношения церемониальных лент, она не смогла удержаться от порыва - с застенчивостью незамужней женщины - написать инициалы своего супруга. Он вернулся в полдень и пристально посмотрел на нее, а затем взял ее на руки и обгладывал все лицо. Покраснев и дрожа, она спросила: «Так ты все еще винишь меня?» Это было 22 апреля, через две недели после того, как он сделал ей предложение. Поскольку она выходила замуж, ей не терпелось, чтобы обязательно были свидетели и священник, чтобы была церемония и поход в церковь. Он был непреклонен, что дата свадьбы должна быть 8 июня, самый счастливый день. Раньше она бы только посмеялась, решив, что это Лютер или другой толстяк запудрили мозги ее мужу. Но теперь она действительно становилась суеверной, сладостно наслаждаясь его стремлением к счастью и заботой о ней. Она стала прокручивать в голове список возможных свидетелей, и, конечно, ее брат Фредерик не мог приехать. Протасова скажет брату. Матюшкина ...... Она слегка вздрогнула, а то, не дай Бог, забьет ее до смерти. Нарешкина? Они с Брюшей вмиг расскажут Румянцеву. Нет, нет, нет ...... Мария Савишна, значит? Она так и решила, когда увидела Марию, сопровождающую своего хвастливого мужа. Должно быть, ей очень нравится ее муж, она улыбалась и выражала свое одобрение каждый раз, когда слышала от нее комплименты в его адрес. Конечно, она не знала, что Мария просто счастлива, потому что видит ее счастливой. Еще меньше она знала, что краснеет так сильно, что ей не нужно наносить румяна, и что Мария хотела бы ущипнуть ее дважды, если бы не была королевой. Вдвоем они также провели процедуру исключения из списка по частям, чтобы найти общего свидетеля. В итоге выбор пал на Черткова, которому он всегда нравился. Да, еще нужно было выбрать свадебное платье, которое было бы достаточно официальным, красивым, сдержанным и удобным! И она твердо выбрала традиционный свадебный наряд местных жительниц Смоленска. Это его вдохновило: «Ты же русская, тебе точно не стоит надевать французское платье». Так он прокомментировал ее предложение не надевать французское свадебное платье. Как и положено, муж поговорил с ней по душам! И свадебная корона, сделанная на заказ, с их портретом. Она отдала ее двум разным мастерам, чтобы никто ее не увидел. О да, и кольцо, обручальное кольцо. Она сделала на кольце четкую гравировку «ЕР» и герб его семьи. Когда он женился, то принес ей кольцо с выгравированными на нем инициалами «Верность и любовь». Она чуть не расплакалась на публике. С конца апреля до начала июня она ни разу не отказалась от помолвки, а, наоборот, все больше и больше ждала дня свадьбы. Правда, в тот день она была так взволнована, что позвала господ Александра Голицына, Брюша и Нарешкину - Матюшкина все еще была дома, ухаживая за своим непутевым мужем, и она расскажет ей, когда вернется. Правда, она так и не поняла, что это она поехала в Москву искать Матюшкину - нет, это Матюшкина приехала искать ее, ворвавшись в дом, чтобы увидеть «тяжело больную», трясущуюся новорожденную дочь. Когда Самойлов произнес клятву, она даже не решилась продолжить. Конечно, она помнила, что это такое, она была замужем, и это звенело в ее ушах десятилетиями, особенно в последнее время - не спрашивайте, почему десятилетиями, потому что отец с раннего детства говорил ей: «Считай своего мужа своим отцом, своим Богом, своим Господом». » Ну и зануда же этот Самойлов, как он посмел не прочитать. Ее учитель был абсолютно лучшим мастером в мире. Поэтому она мило улыбнулась и сказала: «Конечно, я перед ним в большом благоговении». И взяла мужа за руку. Брюша притворно вытерла слезы и сказала ему: «Я оставляю свою красавицу в твоих руках, так что обращайся с ней хорошо!» Ее душат. Замечание Брюши: ты превращаешься в смоленскую землеройку. Она балуется словами «Смоленск» и спрашивает его: «Муж, я похожа на одну из твоих смоленских?». «Ты и есть Смоленск». Потемкину и в голову не приходило, что царица - о нет, наверное, теперь ее надо называть ...... Жена? так быстро приспособилась к этой роли. Ведь он полагал, что она нехотя согласилась, и не думал, что она может быть настоящей женой и продолжать обращаться с ней в манере правителя и придворного. Шутя, как он смеет называть ее женой, он говорил эти слова свысока. Пока она не вернулась домой и фактически не обняла его густым рыдающим голосом, сказав, что у нее наконец-то есть муж, у нее наконец-то есть дом. А? В ту ночь у них даже не было секса, потому что он напоил ее - она была слишком мала для алкоголя! недоверчиво подумал он. Она умела пить, а когда напивалась, бросала бокал и хотела спать, но как она могла сразу лечь в постель в брачную ночь? Он обрызгал ее прохладной водой и попытался хотя бы поговорить по душам - он был впечатлен тем, как она вела себя на свадьбе. Но было очевидно, что ничего не выйдет, и он спросил ее, как она была счастлива выйти за него замуж, - что показалось ему невероятным, когда он подумал об этом, - а в ответ получил лишь ответ, что у нее есть дом, и сокрушенное замечание, что она всегда искала дом навсегда, но никто никогда не давал ей его. Боже, как же он плакал, услышав это. На следующее утро она проснулась рано, и он тоже встал рано, потому что ему было нечего делать и он не засиживался допоздна. Оказалось, что она прижалась к нему, как к другому человеку, и сказала, что хочет утреннего поцелуя от мужа к жене. Затем снова крепко обняла и поцеловала его. Потом, улыбаясь, встала, сняла с него пижаму, выбрала одежду и надела ее на него. Он едва успел отскочить от нее. Он вцепился в ее руку, державшую его одежду, - хотя то, что она могла сама раздеваться и одеваться, само по себе пугало. Но то, что она одевала и раздевала его, пугало еще больше. Вместо этого она покраснела до крови и ворковала тоненьким голоском: «Твоя жена выбрала это для тебя, ты должен это носить, и тебе не позволено говорить, что это плохо выглядит». Это было мило, даже слишком мило. Конечно, по сути, она все еще оставалась женщиной, причем очень чистой, с умом, который трудно угадать. Он не думал, что она обрадуется, если он назовет ее своей женой, ведь это было бы грубым неуважением к королеве. Но когда он при ней со всем уважением назвал ее «Ваше Величество», она рассердилась и надула губки, что показалось ему довольно милым, несмотря на ее возраст. Но он не понимал, что с ней не так, а потом услышал, как она со слезами на глазах говорит: «Вы не признаете меня своей женой, думаете, я просто королева? Или вы думаете, что я слишком стара, чтобы быть вашей женой?» Нет, нет, абсолютно нет, он почти поклялся Богом. Он просто сказал немного нервно: «Вы все-таки королева, я не смею ......». Вообще-то, была и другая проблема: он всегда находил это слово странно неловким. Она фыркнула и рассмеялась: «Я ваша жена, чего же я не смею. Я буду счастлива, если ты будешь звонить мне чаще». Но потом они пришли к соглашению, и он стал называть ее своей обычной маленькой мамой. Честно говоря, иногда у него самого возникала странная иллюзия, что она и есть его мама. Например, что его мама - единственная в мире, кто чинит его одежду, а она - вторая. Например, что та, кто терпеливо уговаривала его и вразумляла, тоже была второй, кроме его мамы Екатерины. Конечно, она была лучше, чем его собственная мать, и было бы неплохо, если бы его мать была хотя бы наполовину такой же мягкой, как Екатерина. Иногда он клал голову ей на колени, а она продолжала гладить и успокаивать его. В ней действительно была сильная материнская черта. Это было очень заметно, когда она снимала мерки с его тела и раздумывала, как одеть его в халат. Он наблюдал за тем, как по-матерински она сидела на краю кровати и вязала. Он почему-то представил себе, как она сидит со своим крошечным ребенком. Поэтому его ничуть не удивило, как она нежно целует и обнимает маленьких кукол из школы для девочек, поправляет им юбки после бешеного бега, надевает носки. Сажала одну из них на колени и болтала с ним о том, как было бы хорошо, если бы она была ее дочерью. Самым шокирующим, что он узнал в школе для девочек, было то, что две незаконнорожденные дочери Орлова - не ее дети - тоже учились в этой школе. Он недоверчиво смотрел на нее, а она, как обычно, хвалила их без разбора, поощряла и дарила подарки. Дорогая, ты так терпима к домашнему насилию и незаконнорожденным детям. И это не позволяет ему ругать Орлова? Старшая сестра! Я своими глазами видела, как он тебя бил! Прямо на спине! И вот он все меньше и меньше понимал, как такая прирожденная святая мать, как она, не угодила собственному сыну. Поначалу он думал, что это ее проблема, хотя она часто бывала с сыном и часто упоминала о нем, но они всегда были вдвоем, безвкусные? Но вскоре он понял, что это проблема ее сына. У кого из детей не было других дел, кроме как зацикливаться на том, что носят люди, интересоваться, с кем дружит его собственная мать, и каждый день указывать и проверять все, что связано с ней? Боже, как она, должно быть, терпела его, не кричала, не бушевала. На месте матери с таким непокорным сыном - нет, на месте матери с таким непокорным сыном - он бы не знал, сколько раз его смертельно избивали. Когда она усыновила его племянников и племянниц, он еще больше уверился, что это был сам безумный эрцгерцог. Поведение его племянниц, особенно вначале, было разным, и он не мог не сделать им пару замечаний, а она даже ничего не сказала по этому поводу, наоборот, любила их до безумия. Он много слышал о праздной любви Павла к палке-выручалочке для простых солдат, и не было ни одного офицера в отставке, который не встречал бы его с содроганием, словно боясь, что он в любой момент отхлещет их плетью. Иногда он и сам недоумевал, как она произвела на свет такого ребенка. Алексей, хоть и был похож на своего старого врага, и хоть и был скучен, но не был неприятен. А его дочь Елизавета, какой красивый, живой, умный ангелочек! На самом деле он всегда хотел, чтобы у нее был ребенок. С тех пор как он узнал, что у них с Орловым есть сын, он понял, что ему нужен еще один ребенок, чтобы упрочить свое положение. Потом это желание усилилось - ему очень не нравился этот ублюдок ее сын, а она должна была быть очень хорошей матерью. Наблюдая за тем, как она каждый день вяжет маленькие платьица для детей Пласковии, он еще больше желал, чтобы у нее тоже был ребенок. Если бы у них двоих был ребенок, он мог бы представить, как она откидывается в кресле и вяжет джемпер для своего ребенка, а малыш проказничает рядом с ней. Она умела заботиться о людях и по-матерински относилась ко всем, в том числе и к нему. Она всегда была теплой и нежной, даже когда расчесывала его беспорядочные волосы. Это желание усилилось в тот момент, когда он узнал, что Пласковия беременна. Неразлучные сестры, Пласковия носила в своем животе одного, она тоже должна была родить. Однако он знал, что она немного сопротивляется и что в последнее время она была очень занята, и она ясно дала понять, когда только начала с ним встречаться, что она занята и нуждается в том, чтобы он поделился с ней - ему придется подождать, пока война закончится, прежде чем он будет вести с ней медленные переговоры. И вот в августе 1775 года он наконец заговорил с ней об этом, и повод был такой: она поехала с ним к Самойловым повидать маленького Раевского. Она обожала мальчика, качала его на коленях и дарила ему множество игрушек. Болезненный, застенчивый ребенок тоже сблизился с ней, качался рядом и махал ей рукой, когда она уходила. Он смотрел, как она откидывается в кресле, как шьет третье платье для ребенка из Пласковии, и «Ты хорошая мать». Он нежно взъерошил ее волосы: «Ты тоже можешь быть хорошей матерью». Он опустил глаза и поцеловал ее в живот. Она замерла и неподвижно посмотрела на него: «Ты ...... хочешь детей?» «Милая, все, что мне нужно, - это ты и мой ребенок. Я знаю, что тебе нравится быть матерью, ты можешь стать матерью своего собственного ребенка». «Но я слишком стара ......». «Пласковия свободна». Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В ту ночь он все еще был в овечьей шкуре. Она потеряла сон в ту ночь, а он не знал об этом в своей комнате внизу. Она открыла ящик, и там оказались два портрета: крошечный, в изысканной рамке, мальчик, невинно улыбающийся и смотрящий вперед. И крошечная девочка без рамки, у которой не было ровных линий, а рисунок был немного размыт. Она тоже хотела стать матерью, но не могла стать матерью для собственного ребенка. Боже, она даже не знала, как выглядит живая Анна, она видела только тело. Крошечное дитя было неподвижным, тело - холоднее мрамора, губы - бескровными. Но она так хорошо помнила ее лицо, ее закрытые глаза, все ее тело, свернувшееся в клубок, - она даже не знала, какого цвета были ее глаза. Это Понятовский нарисовал ее по своему вкусу, и она могла только вечно смотреть на эту картину и представлять, что ее дочь жива. Тогда она впервые почувствовала лютую ненависть к Елизавете - ей казалось, что она еще увидит ребенка. Но Анна умерла, а телосложение Павла стало калекой. Она больше никогда не увидит их. Она смотрела на фотографию и втайне обещала Понятовскому, что после смерти Елизаветы они уедут вместе и заживут своей жизнью. После смерти Елизаветы она вдруг перестала ненавидеть, взглянула на лицо женщины и потеряла всякое чувство ненависти. Она никогда не забудет, как эта женщина заботилась о ней в те дни, когда она была тяжело больна и умирала! Тогда, когда она ждала, чтобы отправить Алексея, она была в полном отчаянии. В ее жизни никогда не было и не будет любви между матерью и сыном. Десять дней, которые она пролежала в постели, приходя в себя, были далеки от той депрессии, которую она испытывала, когда рожала Павла. Ей нужно было бояться за свою жизнь и жизнь Павла. Но она не могла не думать о ребенке, завернутом в мягкую бобровую шкуру, его маленьком личике, сморщенном и издающем громкие крики. На самом деле у нее не было времени увидеть его, она была занята работой, восстановлением отношений со старшим сыном и реорганизацией его беспорядочного и неоцененного образования ....... К тому времени, когда она уже совсем потерялась в осознании того, что эти потерянные семь лет могут оказаться непоправимыми, принесли портрет Алексея, она посмотрела на него и вдруг не смогла сдержать слез. Она спрятала его в ящик стола и впоследствии смотрела на него днем и ночью. Именно тогда она бросила все и потащила Григория Орлова к себе. Мальчику был всего год, он шатался и учился ходить, спотыкался и падал к ней на руки, а она брала его на руки, гладила и целовала, и сначала он нервничал и плакал, но вскоре сам захотел, чтобы его держали на руках. Орлов, которого отвлекло незваное присутствие Павла, тоже широко улыбнулся от восторга, увидев сына, желающего прокатиться на его плечах. А когда они услышали, как Алексей, ведомый Шкуриным, зовет маму и папу, то расхохотались еще сильнее. В это время она с позитивом думала о том, что будет жить с Орловыми, что их дети постепенно вырастут, а Павел сблизится с ними. Она знала, что задумал ее муж: его не интересовала передача фамилии, он хотел быть уверенным, что всегда будет важен для нее. А еще он просто не представлял, насколько опасно для нее иметь ребенка в это время. Но Гришенька, Гришенька, ты понимаешь, что тебе не нужно даже думать об этом, мне осталось жить совсем недолго, а ты - последний в моей жизни и будешь только последним. Ты будешь со мной до конца. Она подперла рукой лоб, голова кружилась от боли. Могла ли она действительно зачать ребенка? Здорового ребенка, сильного, как он? Она позвонила доктору и попросила его оценить состояние ее здоровья. Роджерсон непонимающе поднял очки: «Это нормально для вашего возраста, просто у вас слишком большой стресс, и вам нужно отдохнуть». Он повторял эти слова много раз. «Значит, я все еще могу иметь детей?» Роджерсон вскочил в шоке и закричал: «Нет, мэм, абсолютно нет!» Он зашагал взад-вперед, читая ей лекцию: «Как вы можете так думать, вы слишком стары, чтобы иметь детей, вы слишком стары, чтобы иметь таз .......». Она нетерпеливо прервала его: «Мне нужно, чтобы вы сказали мне, могу ли я еще забеременеть, могу ли я еще иметь здоровых детей». Роджерсон сглотнул: «У вас все еще идут месячные, так что теоретически, конечно, все в порядке. Ребенок, естественно, тоже не является большой проблемой, если его хорошо кормить. Но ......». Она снова прервала его: «А теперь скажите мне, что требуется от меня, что требуется от Григория Александровича, и не лгите мне, я ничего не знаю о медицине, но я могу разобраться в основных вопросах». Роджерсон настороженно сказал: «Вы должны попросить ее превосходительство подполковника прекратить пить и вернуться к нормальному образу жизни, чтобы снизить вероятность внематочной беременности. Занимайтесь сексом во время овуляции. Вы должны отказаться от кофе, который негативно влияет на детей». Затем доктор, практически не говоривший по-русски и по-французски с сильным шотландским акцентом, продолжил читать ей длинную лекцию. Потемкин и представить себе не мог, как легко удалось убедить женщину. И в конце концов человеком, которого нужно было убедить, стал он сам. «У вас есть недвижимость в Москве?» «У меня там мама живет». Оказалось, что вероятность того, что она родит своих детей в Москве, была велика. Но проблема была не в этом, а в том, что она недвусмысленно заявила ему, что во дворце находятся только королева и наследник престола, что у их ребенка не может быть ни статуса, ни имени, что он будет неизвестен и будет расти в чужом доме. И он сам сможет выбрать, в чьем доме ему расти и кто будет опекуном. Надеяться на то, что он снова будет похож на ее младшего сына, который родился, но его нельзя было увидеть? Но он не мог возразить на ее слова. Затем она сказала ему, что, хотя он и является ее мужем во всех смыслах этого слова, ребенок от них двоих будет ее единственным законным ребенком (так что Павел действительно не был сыном Петра III!). Но по соображениям конфиденциальности ребенок не может взять его фамилию. Если он согласится на все три вышеперечисленных пункта, то у них будут дети, если нет, то переговоры на этом заканчиваются. О, 🙃. Господин Потемкин, он действительно сойдет с ума. Все его материнские фантазии на ее счет разбиты, потому что она не может быть с ребенком, а ей нравится быть мамой, что не помогает. Насчет фамилии он не особо беспокоился - но все равно было немного обидно, что ребенок взял не его фамилию. Но ему нужно было сделать себя важнее всех остальных - и как мужа, и как отца своего ребенка. Он согласился, а она предложила дать каждому по месяцу на то, чтобы привести себя в форму к рождению ребенка. Так что оба были в ....... в агонии! Для зависимого от алкоголя человека бросить пить сложнее, чем заставить его рано ложиться спать. Для тяжелой кофеиновой и табачной зависимостей отказ от курения приносил ей не только усталость, но и бесконечное психическое напряжение. В конце сентября они начали готовиться к беременности. На самом деле все сводилось к тому, чтобы снять с козы презерватив и убедиться, что он должен кончить в нее в течение часа с 10 до 11. Потому что теперь она не могла засиживаться допоздна без кофеина и табака для поддержки. Он вливался в нее как сумасшедший, и, честно говоря, секс казался гораздо более комфортным, когда козлиный презерватив был снят. А она так болела и распухала от него, что ее спина и ноги каждый день сводились лишь к задыхающимся вздохам в постели. Днем в офисе они вдвоем обсуждали перспективы будущих детей. В доме никого не было, а за пределами ...... дома он должен был быть в порядке, за исключением одного раза, когда он был немного громким, и в тот раз он использовал французский язык. Вскоре Екатерина заметила, что октябрьские месячные прекратились. Она не могла поверить, как быстро появился ребенок. Роджерсон проверил ее пульс и подтвердил, что она беременна. Она прикрыла рот и хмыкнула, намереваясь удивить его: «Доктор сказал, что пульс необычный». Она написала ему. Вечером он всех ошеломил, обгладывая ее шею и целуя все еще плоский животик. Только одного он не ожидал, и в ту же ночь он снова попытался совокупиться с ней, но она ловко уклонилась от него с лукавым взглядом: «Господин Гришенька, с беременной женщиной нельзя заниматься любовью». А? А? А? А? Нельзя заниматься сексом с беременной женщиной? Разве он не должен быть ...... вегетарианцем в течение целого года? Боже упаси, он никогда раньше не был вегетарианцем так долго. Он неистово перекрестно допрашивал доктора, но тот лишь сердито отругал его: «Ваш ребенок важен или это дерьмо важно?». Он с горечью оправдывался: «Нет, я просто хотел понять, ...... не раньше». Мистер Бейкер, с присущим ему германским хладнокровием, стереотипно заявил: «Теоретически секс не всегда приводит к выкидышу, но вероятность этого очень велика. В среднем периоде это относительно безопасно, но ради ребенка лучше этого не делать. Определенно не трогайте ее на поздних стадиях, иначе у вас начнутся преждевременные роды». Бек, конечно, не сказала бы ему, что многие молодые пары на самом деле не могут удержаться от секса в середине периода и что нет ничего страшного в том, чтобы контролировать интенсивность - но она намного старше, а он, по словам Роджерсона, хорошо ...... силу абсолютную. Роджерсон рассказал об этом Беку и притащил к ней, и тот едва успел напугать ее до полусмерти, рассыпая по лицу слова об опасности. Она медленно слушала, наблюдая за ними, и вдруг ...... рассмеялась? Бейкер наконец подытожил главную мысль: «Ваше величество, еще не поздно сделать аборт». Она слегка коснулась живота - кушака на ней не было, а толстая русская юбка не выдавала никаких физических изменений: «Я от него не откажусь». У нее все же хватило ума пошутить: «Не беспокойтесь, с вами все будет в порядке, если я умру. Это также приведет к появлению взрослого законного мужчины-императора». Бек почти не читал перед ней клятву Гиппократа. Обычно он никогда не верил врачам, но сейчас ему было противно донимать их по восемь раз на дню вопросами о ребенке. Врач всегда спокойно отвечала: «Ребенок здоров и хорошо развивается». Доктор был спокоен, потому что она предупредила его, чтобы он ни словом не обмолвился о том, что у нее могут начаться роды. В противном случае им пришлось бы подговаривать его, чтобы он склонил ее к аборту. Невозможно было игнорировать чувства Марии Савишны, которая внешне была в порядке, но за спиной надолго застыла. Не стоит винить ее в пессимизме, жена брата, именно так она и умерла. Реакция на беременность была тяжелее, чем на предыдущие, и Марии приходилось постоянно похлопывать ее по спине, молясь, чтобы это поскорее прошло. Ее раздражало, что из-за этого она не успевает сшить одежду для ребенка. Министры не замечали этого, благодаря ее потрясающему актерскому мастерству, и, если становилось слишком тяжело, она просто облокачивалась на стол и подпирала голову. Или притворялась, что у нее расстройство желудка. Она откладывала поездку в Москву как могла - во время поездки в карете у нее случился выкидыш первого ребенка. Только после полных четырех месяцев, когда плод был относительно твердым, они решились на поездку. Из всех своих старых друзей она теперь говорила только господину и госпоже Александре Голицыным, что пытается уговорить Дарью Голицыну стать крестной матерью ребенка. Эти супруги были бездетны, и они сделают все возможное, чтобы позаботиться о том, кого она оставила после себя, когда ее не станет. К моменту отъезда в Москву ее живот стал заметен. Он явно рос быстрее, чем у первых трех детей. Доктор сказал, что ребенок последовал за своим отцом и стал немного больше. Это хорошо, что он следует за отцом и растет вместе с ним. Она думала так каждый раз, когда молилась перед Богом. Она старалась замедлить ход коляски, но спина болела. Единственное, что было хорошо, - это то, что в коляске она впервые почувствовала движение плода, жаль только, что он пропустил это, сказала она ему без сожаления. Что ее порадовало, так это то, что он не мог удержаться от того, чтобы не погладить ее по животу, желая, чтобы ребенок снова зашевелился.