Часть 5 Екатерина составляет завещание, знакомится со старухой Потемкиной. Господин Потемкин изучает вопросы ухода за детьми.

Первый вопрос, который встает перед Екатериной, - как ей справиться со всем, что она не может контролировать после своей смерти. Поэтому она обращается к Бейкеру - самому надежному врачу Павла, слова которого убедят Павла в том, что все так, как они говорят. Она оставляет завещание, в котором подтверждает, что оба врача должны получить соответствующее вознаграждение и что они не виновны. Деньги она также приготовила заранее. Она должна была оставить достаточно денег и имущества для своего будущего ребенка и Потемкина, но это было нетрудно, у нее уже было много накоплено на руках, предполагалось, что это будет для Алексея -------, но и Богородицк, и Бобрич были уже практически готовы, и не составит труда отдать остальное другому ребенку. Она велела Потемкину присоединить несколько польских, малороссийских и новороссийских имений - после ее смерти они никогда не смогли бы остаться в Петербурге или Москве как отец и сын. Она велела Вяземскому открыть отдельный новый счет и положить на него все частное имущество, которое она успела и смогла нажить. Часть средств была помещена в только что открывшийся Банк Бахрейна. Господин и госпожа Александр Голицыны, как и Елагин, помогали за ними присматривать. Брюша была еще беременна, поэтому она не стала ей ничего говорить, она неизбежно будет помогать с ребенком, как это делали Нарешкина и Матюшкина. Голова должна была болеть о том, что делать с отношениями Потемкина и Орлова - в этом она не разобралась даже после размышлений и могла только надеяться на будущее примирение власти пары Панина и Павла - по сути, подавление. Павел совсем не слушал ее, и их отношения никак не могли быть примирены - но, к счастью, была Наташа, которая была такой хорошей девочкой. После ее смерти она стала ключевой силой, уравновешивающей силы Павла и Панина. В ее письмах к Павлу не было никаких указаний - он бы и слушать ничего не стал, - она просто желала ему добра, извинялась за все скандалы, которые она устроила, желала ему удачи в его правлении, была добра к окружающим его людям и добра к окружающим ее людям. Ее письмо к Наташе было гораздо более откровенным, открытым, тайным - она знала, что эта женщина, хоть и не слишком умная и честолюбивая, но недостаточно политически образованная, чтобы действовать необдуманно, и нелегко влюбленная, обладает умом, и она не отдаст это тайное письмо Павлу. Она имела в виду только одно: что корни ее власти в России все еще лежат на Павле, а Павел зависит в основном от Панина. Поэтому все, что она хочет делать, - ее свобода, но не забывайте об осторожности при распоряжении вещами, связанными с двумя корнями власти, иначе она потеряет все. А еще она просит ее помочь защитить оставленных ею подданных - или хотя бы не дать им испытать позор. Каким человеком была Наталья, она хорошо знала. Про нее всегда говорили, что у нее есть на это зуб, но она насмехалась над этим - в жажде власти для женщины нет ничего необычного. Просто она была немного безрассудной, но она не ненавидела ее, а у маленькой девочки было еще меньше плохих намерений. Когда они разговаривали вдвоем, когда вместе выходили на улицу, когда ходили к ученицам школы для девочек, ей нравилось видеть огонь в глазах девочки - она унаследовала безрассудство отца и ум матери, и единственная причина, по которой она не решалась испытывать с ней удачу, заключалась в том, что она боялась, что маленькая девочка, не знавшая ничего лучше, устроит беспорядок. Она также написала посмертные письма Григорию Орлову и Алексею, выразив первому свою глубокую благодарность, а второму - безграничную любовь. Краткое содержание письма, которое она оставила Потемкину, гласило: «Ты всегда будешь моим единственным мужем, и я всегда буду любить тебя. Она писала письма ребенку в своем животе, пока он пинал ее в живот. Она писала ему много толстых, свободных писем, в которых писала все, что приходило в голову. Когда она была чуть больше чем на пятом месяце беременности, у нее вдруг появилось ощущение, что то, что у нее в животе, похоже, будет девочкой - не знаю точно, откуда взялась эта интуиция, но в целом у нее действительно было такое ощущение. В глубине души она тайно говорила: «Малыш, если ты девочка, ты меня пнешь. Если ты мальчик, то веди себя тихо». И она пиналась. Даже маленькие платьица, которые она шила, теперь стали девочками. Но Бек сказала, что ребенок немного великоват, поэтому она специально сшила его большого размера. Маленькие рукава она укрепила по кругу, на случай, если они протекут. Это была девочка! Иногда по ночам она вглядывалась в его лицо, подолгу размышляя о том, как будет выглядеть его женская версия, и как, в общем, она должна быть милой и симпатичной, а потом так мило смеялась, что он недоумевал и спрашивал ее, над чем она смеется. Она не сказала ни слова. И по сей день он думал, что это сын в ее утробе. «Должно быть, так оно и есть, каждый день ластится и суетится, как может девочка быть такой непослушной?» таково было его заключение. Это была теория, но все равно она думала, что это девочка. Не стоит пока говорить ему об этом, она и так знала, что он предпочитает мальчиков - несправедливость, с которой она столкнулась в детстве из-за своего пола, сделала ее чувствительной к этому. Ребенок действительно был сильным и озорным. Она даже не решалась больше носить пояс, чтобы скрыть живот, потому что стоило ей это сделать, как малыш отчаянно пинал ее в живот - впервые она осознала, что даже такая крошечная куколка обладает такой силой, подбрасывая ее вверх ногами, не давая выпрямить спину, кружилась голова перед глазами, а иногда она не могла перевести дыхание. Поэтому ей ничего не оставалось, как носить одежду, достаточно широкую и искусно скроенную, чтобы прикрыть животик. Она была глубоко убеждена, что кушаки вредны для детей, иначе почему бы ее маленькая дочка не пихалась в животике, бунтуя. Ее проблемы заключались в том, что она стала восковой и распухшей - Боже, раньше она не была такой ужасно распухшей. С тех пор она снова засиделась за столом, сочиняя свой указ о реформе - она должна была закончить его до родов, - и вдруг упала на стол в обморок без сознания. К счастью, Мария быстро прибежала, позвала Потемкина и Роджерсона, и, по словам Марии, ее дорогой, великий, самый ангельский муж на свете подхватил ее через стол и отнес на кровать во внутренней комнате, а Роджерсон сказал ей, что это от перенапряжения, но что с ребенком все в порядке. Но с тех пор она распухла, как воздушный шар. И что самое ужасное, ее волосы, которыми она гордилась больше всего! Они не переставали выпадать, не переставали, заставляя ее время от времени сомневаться, хочет ли она больше носить этот проклятый, уродливый, засаленный парик. Она угрюмо смотрела на свой голый скальп, боясь, что не родит маленького лысого человечка. Изначально она думала, что у них двоих родится ребенок с густыми пышными волосами. Он сказал ей, что это необоснованно. Это не было преувеличением, дело в том, что женщина была совершенно непривлекательной, особенно ее подбородок, а одутловатость лица скрывала выпуклость подбородка, который на самом деле стал выглядеть лучше, чем раньше. Что касается одутловатости, то раньше на ее теле вообще не было плоти, и мне было больно прикасаться к ней руками, так разве я не должен радоваться тому, что теперь плоть есть? Что касается волос. На самом деле у него были схожие с ее опасения, но, услышав, как она со всхлипом говорит, что собирается надеть парик, он решительно запретил это делать, потому что ее волосы в любом случае выглядят гораздо лучше, чем этот пухлый уродливый парик. И конечно, Роджерсон не советовал ей пудрить волосы, чтобы скрыть восковой цвет лица или парик, ведь многие женщины умерли от отравления свинцом, напудрив волосы. Когда она узнала, что это может повредить плоду, то в порыве гнева отказалась даже от румян. Она с ликованием выпросила у Грима книгу мадам Эпинэ о воспитании дочерей и проводила дни и ночи, придумывая, как ей следует ее воспитывать, а потом быстро написала инструкцию - ура! Со временем все, кто будет ее воспитывать, должны будут руководствоваться этой брошюрой. Конечно, она добавила в книгу много личного и обогатила ее феминистским чтивом из самых разных сфер жизни. Она воспитывала собственную дочь, не приемлющую власть, свободолюбивую, обеспеченную пикси. Интуиция подсказывала ей, что эта кроха так ненавидит быть привязанной и так озорничает, что в будущем ей будет не до одежды, поэтому она должна найти способ сшить ей платье так, чтобы она вообще не чувствовала, что оно на ней. Она рисовала эскизы и обсуждала их с ним, а он мысленно плевал на ее линии, как ползущая собака, и давал ей советы, основанные на механике тела, и в конце концов, когда она была на седьмом месяце беременности, у нее получился комбинезон. К счастью, малышка тонула в ее животе, и с течением месяцев кости девочки стали тверже, вплоть до того, что ей иногда было больно, когда ее пинали по ребрам, но она радовалась тому, что девочка растет здоровой. Все это не влияло на ее способность свободно ходить. Все было в порядке, просто она не могла стоять на месте целый день! Бек обеспокоенно посоветовал ей следить за питанием, но она отмахнулась - да ладно, она вообще мало ела и не могла есть много, когда малышка отягощала ее желудок. Еще немного - и девочка будет недоедать. Бек посмотрел на нее пытливыми глазами: «Ты уверена, что не съела больше?» Она озорно высунула язык: она все еще ела, когда он обгладывал куриную ножку и давал ей кусочек, ну и что, он заботился о ней и ребенке. Бек был озадачен: «Значит, ты не слишком много ела ------- Почему ребенок такой большой?» Где он большой, - ответила она, - мой живот совсем маленький, где же он большой? Ты же никогда не видел по-настоящему больших животов». Бек хмыкнул: «У них у всех такие пушистые толстые животы, а ребенок совсем не больше, у тебя твердый живот, который занимает ребенок». Она почувствовала себя счастливой. Ей стало легче, она знала науку и никогда не стала бы переедать во время беременности, как это обычно делали невежественные женщины. Сейчас она ела столько же, если не меньше, чем раньше, когда была беременна: долгая война сделала ее ненасытной. То, что ребенок вырос крупным, означало лишь то, что она повторяла телосложение своего отца, не более того. Она знала, что Бек беспокоился о том, как трудно ей будет рожать, но ее это нисколько не волновало. Да ладно, это же Москва, виновница двух выкидышей, место второго несчастливого случая - она удивится, если сможет благополучно родить! Она и сама в это не верила. Она знала свое здоровье как никто другой: частые потери сознания от головных болей, больная спина и бурные реакции на беременность говорили о том, что ее тело больше не пригодно для рождения детей. Но пока ребенок жив, ей было все равно. Ее мать умерла бы в ее возрасте, а ей не понадобилось бы больше нескольких лет, даже если бы она не была беременна. Она глубоко чувствовала, что Потемкин был бы хорошим отцом, но только если бы у него был здравый смысл. Допустим, он задавал доктору восемьсот вопросов в день, но это были, как правило, нелепые детские вопросы о том, что ребенок ест, какает и тому подобное. Он ухватился за возможность следить за движениями плода с тех пор, как узнал, что доктор собирается спросить ее о частоте шевелений плода. Конечно, она с радостью согласилась, но было обидно, что когда она попросила его лечь ей на живот и послушать, он спросил с недоуменным выражением лица: «А разве ты не должна его трогать? Как ты можешь его услышать?» Она объяснила ему: «Ребенок находится в амниотической жидкости, и эта жидкость шумит, когда он шевелится». Он, однако, испугался и спросил: «Вы хотите сказать, что он движется в крови? Он пьет вашу кровь?!» Она убедилась, что мужчина, который не боялся звуков выстрелов, мгновенно задрожал. Она поспешила удержать его на месте и успокаивающе похлопала по плечу: «Нет, околоплодная жидкость прозрачна и заключает его в себе». «Как вода может заключить в себя человека, разве она не должна плавать?» «Эмм ......, потому что вокруг околоплодных вод есть слой амниотической мембраны». «Эту воду не меняли 9 месяцев, разве она не воняет?» ............ Подобные фантастические дискуссии не прекращались между ними, и она все больше понимала, что он, при всей своей эрудиции, не имеет ни малейшего представления о воспитании детей. Самый неловкий вопрос, который он ей задал и на который она впервые хотела отказаться отвечать, касался того, откуда появится ребенок: «Возможно ли, что у тебя в животике есть большая щель, которая закрывается сама по себе?» Она мгновенно покраснела, на полсекунды заикаясь, и бессвязно ответила: «Откуда приходит, туда и уходит». Он наполовину понял смысл, но твердо верил, что она ему лжет: «Как это может быть, ты же такая маленькая ......, твой живот больше, чем там». Вкратце итог ее обмена мнениями был таков: во-первых, она строго-настрого запретила врачам и всем, кто в курсе, сообщать ему о каких-либо неудобствах, связанных с ее беременностью, поскольку он будет до смерти напуган, если она покажет хоть малейший дискомфорт. Во-вторых, она теперь очень скептически относилась к тому, что он возьмет на руки новорожденного ребенка. Ее подозрения оказались совершенно правильными, он действительно не сможет его удержать, и он оживился: «Я же никогда раньше не держал ребенка! И ты не знаешь, как!» Он вспомнил, что она не держала на руках ни одного из своих детей. Она легонько толкнула его локтем: «Ты не стесняешься быть отцом! Мой брат может держать ребенка! Конечно, я могу, моя сестра выросла, когда я держал ее на руках!» Со своей стороны, он был поражен тем, что у нее есть младшие братья и сестры, о которых он никогда раньше не слышал. Она тихонько рассмеялась: «Мой брат Фредерик, а сестра - Элизабет Ульрика, моя сестра особенно мила, мясиста и, хотя ей меньше двух лет, могла петь еще в колыбели. Просто моя сестра ......». Ее голос стал низким: «Она умерла, когда ей было меньше пяти лет». Он открыл рот, понимая, что она грустит, но не зная, как ее утешить. Внезапно его осенила идея, и он коснулся ее живота: «Теперь вам не нужно беспокоиться об имени вашей дочери - это Элизабет». Она уже пыталась выяснить, как он хочет назвать ребенка, и все, что он мог придумать, - это то, что мальчика назвали Константином. Настолько, что она долгое время боялась даже упоминать ему о такой возможности, если вдруг это будет дочь... Вечно любимый мальчик и вечно пренебрегаемая девочка! Успокоив его, она снова поинтересовалась его семьей, и тут поняла, что он смущен до глубины души: «У меня пять сестер. Мария, Елена, Надежда, Пелагия и Дарья. Сестра Надежда умерла, когда она достигла совершеннолетия. Двоих детей сестры Марии вы видели - Александра Николаевича и Екатерину Николаевну. У сестры Елены, ......, кажется, было много детей, верно? Я помню двух сыновей, и, кажется, ...... было две или три дочери?» Простите его за то, что он не помнит, он давно не видел эту семью, ах, последний раз он видел их перед поступлением в колледж! Тайком пробормотав, что он что-то путает, она снова спросила: «Кроме вашей матери, в Москве есть еще кто-нибудь?» Ответ был отрицательным. Она поняла, что мужчины действительно ненадежны в этом вопросе, и решила посоветоваться с их матерями. Она как раз забеременела, когда спросила о его маме в Москве. И сразу же купила для нее Лопухинский дворец, выделив большую сумму денег на ремонт. Позже, приехав, она сказала, что должна нанести визит почтенной даме. Ему велели сначала пойти и переговорить с матерью, но в результате, вернувшись, он заявил: «Матушка сказала, что это она должна прийти во дворец поблагодарить вас за визит, и спрашивала меня, какой стиль соответствует этикету и на какие правила ей следует обратить внимание». Она пришла узнать свою мать, а не стать королевой! Она решила быть невежливой и «набежать». Так, в свой «духовный день рождения» в 1775 году она побежала к мадам Далии. Старушка была бодра и весела, но, увидев ее, так испугалась, что тут же отбежала от камина и собиралась упасть на колени. Екатерина поспешила помочь ей подняться: «Мадам Дарья Васильевна, вы сначала сядьте». Старушка, однако, упрямо не смела грубить, и только когда они обе продолжали убеждать ее, что это только легкий визит, что нет нужды соблюдать весь этот этикет, что это слишком утомительно для нее и что она должна уважать старых людей, старушка Потемкина поднялась и подождала, пока ее усадят, прежде чем сесть. Тогда она остро заметила, что муж ее, бесстрашный и капризный, боится матери и опускает брови, а мадам Дарья на его уговоры только озирается. Таким образом, фрейлина Екатерина прониклась уважением к величественной даме. Она обладала природным умением сближаться с людьми и сначала соболезновала старику о его здоровье, спрашивала, доволен ли он своей жизнью, а потом похвалила Потемкина, хотя старик заметил, что он не умеет ладить с делами и ведет себя самонадеянно. Затем разговор перешел на обычную жизнь и народные обычаи Москвы. Так старик перешел от чопорных манер к относительной душевной открытости. Затем Екатерина подарила ей множество вещей, включая тщательно подобранную прислугу (но старик отказался), табакерки, часы и прочее. Конечно, Екатерина не знала, что ее дорогой, замечательный муж, который до этого более десяти лет не общался с собственной матерью, получал новости от своего благовоспитанного племянника Самойлова. А ее любимая матушка, государыня Дарья Васильевна, получив известие о том, что Потемкин стал любовником царицы, чуть было не поехала в Петербург, чтобы побить голубков и предупредить его через Самойлова, что он не может совершить такой бесстыдный поступок. Самойлов, конечно, не сказал дяде, а, выступив свидетелем на их свадьбе, тихонько кашлянул бабушке: «Бабушка, они в хороших отношениях, дядя очень хороший, и императрица очень добра к нам». Дарья почитала монарха и не смела ее обижать, но никогда бы не обрадовалась, если бы ее сын оказался в таком неприятном положении. Однако первое впечатление, которое произвела на нее королева, было впечатление достойной женщины. Дарья не осмелилась высказать свои возражения. Получив стопку, она лишь сочла ее нелепой и, отказавшись от нее, отбросила в сторону, полагая, что рано или поздно заберет все обратно и наградит кого-нибудь другого. Пока ее сын вдруг не спросил, нет ли в доме еще каких-нибудь бездельников, от которых ей нужно избавиться. Она подумала, что у сына опять неприятности, но оказалось, что у него большие неприятности: «Мама, у меня будет ребенок, и я прошу тебя помочь вырастить его, когда он родится». Она едва не упала в обморок. Она ругалась: «Ты относишься к человеческим жизням как к детской забаве! Гулять и проводить время - это прекрасно, но если ты сообщишь об этом королеве, то дождешься, что твоя голова отвалится!» Как оказалось, сын сказал ей, что на самом деле все было еще страшнее - ведь мать ребенка была королевой. Она замерла всем телом, а потом схватила сына за ухо: «Ты ввергаешь империю в скандал!» Сын так разозлился, что уже собирался убежать, но она снова притянула его к себе и спросила «Сколько месяцев?». Потемкин почувствовал, что его дорогая матушка слишком страшна. Он поспешно вскинул руки: «Шесть месяцев, и ребенок родится в Москве, поэтому мы и обратились к вам за помощью». «Тогда почему я не вижу живота?» «Если бы вы его увидели, то весь мир бы узнал!» Так старушка Потемкина увидела Екатерину еще раз, поздно вечером, когда та вошла в дом, сняла широкое платье и увидела широкие очертания ее живота. Сдержанная старушка не подумала, что это хорошо, но в животе был ее внук. Но достойная старушка была почти до смерти напугана своей «мамочкой». Объяснение, которое она получила, заключалось в том, что она - мать ее сына, и, естественно, она также является ее матерью. Что в этом плохого? Но старой мадам Потемкиной ничего не оставалось, как подчиниться Ее Величеству. Екатерина дала ей деньги на ремонт старой церкви, а она прилепила туда ангелочка своей дочери, и вот тогда-то она и была искренне благодарна за щедрость. Она объяснила, что это тоже ее сестра, и много расспрашивала о близости дочери. А вскоре после этого леди Дарья хорошо запомнила тот день. Екатерина неожиданно подошла и сказала, что ее долго не было и она зашла к ней. Дарья поинтересовалась, почему она так долго идет, ведь она старше ее на несколько месяцев, и сказала, что так у нее разболится спина и опухнут лодыжки, и что ей лучше отдохнуть дома, предложив вызвать карету, чтобы отвезти ее обратно. Неожиданно она едва успела сесть за стол, Далия так испугалась, что бросилась нести ее от головы до живота, она была очень маленького роста, по крайней мере 180 см, госпожа Далия несла ее меньше 160 см, словно маленького ребенка - ее собственные дети не были такими короткими с 12 лет. Так получилось, что маленький друг в ее животике беспокойно пинался о живот матери - и тут началось чтение одной из немногих общих тем для женщин XVIII века, о воспитании детей. Госпожа Далия продемонстрировала редкий взгляд любви и заботы: «Этот ребенок такой сильный, вам больно, он так сильно пинается. Если у вас болит живот, вы можете съесть какую-нибудь другую закуску и сменить положение». Облачко, она много читала. Потому что, по ее мнению, королева слишком беспечна, чтобы заботиться о своем теле, и у нее нет опыта беременности - какой смысл выходить на улицу, когда месяц большой, а не лежать дома? Леди Далия не могла понять, почему на лице королевы отразилась глубокая благодарность, которую она не должна была выражать, и вдруг ласково обняла ее - конечно, она могла быть ошарашена эмоциями на ее лице - короче, она подсознательно обхватила ее руками. Она прижалась к ней, как щенок, которого она ей подарила, короче говоря, и наклонилась, чтобы прошептать ей в мочку уха: «Мамочка, я открою тебе секрет, и ты никому не должна его рассказывать». Она подмигнула ей, и миссис Далия как раз собиралась отказаться слушать - государственные тайны министру, пожалуйста! Она ничего не понимала в политике. И тут леди Далия услышала: «Мама, я на самом деле замужем за ним, я не осмелилась сказать тебе раньше». Леди Далия подумала, что она так стара и запуталась, что у нее галлюцинации, и попросила собеседника повторить: она была глуховата и отвлеклась. Оказалось, что королева - ах нет, если бы она могла так сказать, то есть новая невестка - показала ей свое кольцо. Тогда леди Дарья подумала, что небо рушится. Потом она услышала, как эта невестка с некоторым трепетом объясняет, почему они не сказали ей раньше - не то чтобы Далия понимала, что ее удивленный взгляд очень похож на гнев. Поэтому госпожа Дарья несколько мгновений пробормотала «Бог». Затем ее обняла новая невестка и услышала, как она прошептала: «Мама, ты благословишь нас?» А? Дарья подумала, что Бог сошел с ума. Когда она оправилась от удивления, то обнаружила, что ее дорогая невестка по-прежнему умоляюще смотрит на нее одним глазом. Тогда Дарья обняла ее. Она бессвязно выражала свое потрясение и, кажется, говорила что-то вроде: «Простите, что мой сын доставил вам столько хлопот своими недостатками» и «Он самый лучший». И «Он самый лучший». И так далее, и так далее в диалоге. Дарья не знала, откуда у нее взялась смелость признаться невестке в тот день, что раньше она не очень-то радовалась тому, что они вместе, но теперь благодарит ее за хорошее отношение к ней и ее сыну и надеется, что сын ей понравится. В результате ее дорогая невестка с растроганным выражением лица сказала, что она действительно хорошо к ней относится. Далия:? Ее дорогая невестка сказала, что она заботлива и искренна по отношению к ней и что ей повезло иметь такую мать, как она. Далия замерла, не в силах понять, где она проявляет заботу. Конечно, Дарья не понимала, что первые три беременности невестки прошли в спальне, где вода доходила ей до бедер, когда никому не было до этого дела, и когда ее маленькая жизнь была в опасности. Впервые она получила от старших то, что казалось заботой о ее теле - по крайней мере, в ее глазах. Поэтому они вдвоем провели еще одну небольшую церемонию в Успенском соборе святого Ницкого, с той лишь разницей, что в тот день было всего три человека, один из которых - его мать, и, возможно, четыре - потому что она держалась за живот. Но с тех пор пани Далия снова получала свои подарки, тщательно, вплоть до любимых мелочей, вырезанные самой невесткой маленькие камушки, и была от души благодарна и писала ей письма, чтобы выразить свою признательность. Госпожа Дарья также выступала в роли советчика через собственного сына или Самойлова, призывая ее позаботиться о своем здоровье. Конечно, она не знала, что ее невестка с радостным лицом выражает сыну свою радость от того, что мать заботится о ней: «Мамочка так добра ко мне!» А сама с перекошенным лицом сына мысленно думала: «Ты так и не узнал суровости и ужаса моей матери». Когда Екатерина спросила госпожу Дарью о разных сестрах Потемкина и их детях, госпожа Дарья наплела ей о ненадежности сына: «Он ничего не знает, когда его спрашиваешь! Он весь в Петербурге, где же сестрам его найти?». Позже она узнала от госпожи Дарьи много нового о ее великом муже. Она вернулась и стала наблюдать за ним. Она возвращалась и смотрела на него и смеялась, заставляя его чувствовать, что его славный образ с ней был почти полностью разрушен матерью. Он пожаловался матери: «Пожалуйста, вылепите из меня образ вашего сына перед королевой!» Леди Дарья окинула его пустым взглядом и откинула манжеты: «Она починила твои рукава, а ты все еще притворяешься, что она почти наполовину твоя мать». Господин Потемкин от удивления потерял дар речи. Он вернулся домой и сказал жене: «Мама, она любит подливать масла в огонь, она должна быстро соображать» ....... На что она хихикнула: «Что значит клясться на стоге сена, чтобы стать великим полководцем, когда я был ребенком, я тоже кидался грязью в деревенских детей». Он рассказывал, что, по словам матери, ему пришлось поваляться в грязи в пруду и, превратившись в куклу, вернуться обратно, чтобы мать хорошенько его отругала, и попросил ее не принимать это всерьез. Вместо этого она равнодушно рассказала, что в детстве тайком спустилась к морю, чтобы поиграть, и была схвачена и раскритикована мисс Бабеттой, которая сказала, что у нее нет внешности аристократки. Еще больше его смущало то, что его собственная мать ничуть этого не скрывала и рассказывала ей о его детской любви задирать женские юбки и воровать женскую одежду. Боже, как ему было не стыдно. В свою очередь, она радостно заявила: «Ты тоже хорошо выглядишь в женской одежде, лучше, чем подавляющее большинство женщин». Жена не станет делать комплименты, пожалуйста, не надо, он очень мужественный и не женщина. Эти двое на тему ранних детских неловкостей болтают в полном разгаре, она вдруг «ИО» звук, он был занят спросить ее, как она, но она улыбнулась и потянула его руку, поглаживая свой живот: «и пнул меня ногой, посмотри, с нами в детстве как озорники, нет конца суете. » Она не сказала ему, что на самом деле это был удар по кости, и не могла не вскрикнуть от боли. Она промурлыкала: «Наш ребенок определенно будет озорным и причудливым». Он взглянул на нее: «Кажется, ты довольна?» Она ликовала: «Мы оба - кожаные обезьяны, и если это не так, разве он не подведет своего отца-генерала и свою озорную мать?» По ее логике, маленьким куклам весело быть непослушными. С другой стороны, он боялся, что если она будет такой же шумной, как он... Он вдруг понял свою мать, которая была строга с ним самим и нежна с его сестрой. Он постучал ей по животу, играя в прятки с ребенком внутри, который продолжал бить и пинать его: «Брат, посмотрим, что я с тобой сделаю, когда ты вылезешь». Он поклялся, что если его сын осмелится быть непослушным, как тогда, то он обязательно применит к нему три миллиона способов, с помощью которых он в детстве властвовал над детьми в своей деревне! Как бы то ни было, его мама строго-настрого запретила ему бить и ругать его! Она сказала: «Этого сына слишком трудно контролировать, но его дочь ведет себя гораздо лучше, чем он». Конечно, ему это и в голову не пришло. Его дочь не могла даже уверенно ходить, когда, хихикая, забиралась на дерево семьи Самойловых, а кошки и собаки семьи Самойловых боялись этой маленькой девочки, сидящей на них или дергающей их за хвосты, чтобы «помучить» их. Хотя Самойлов не мог простудиться, он был похож на вьюна, который копается в пруду, чтобы поймать мелкую рыбешку. А еще она любит набрасываться на людей, как сэр Том Андерсон, который на него лаял. Озорство не знает пола, и она происходит от двух величайших королей-детей всех времен!