Часть 9 Сладкое время в Царицыно

Пишите заранее: Если прочитать письма того времени, то можно увидеть, что Потемкин по какой-то причине (может быть, слишком долго без секса?) был немного возбужден Екатериной. Потемкин был несколько возбужден и нетерпелив с Екатериной, предпочитая играть в карты наверху, выставляя ее «пограничным столбом» и делая что-то такое, что заставляло Екатерину говорить что-то вроде «Меня тошнит от вашего равнодушия ко мне». ------- Я признаю этот факт и укажу его в статье, но все же хочу создать относительно спокойную и уютную атмосферу. Тело: Лето 1775 года наступило необычайно поздно; даже в апреле снег на дорогах не успел толком растаять, и, что хуже всего, в Москве дули и свистели ветры. Это было хорошо для барышни Екатерины, которая могла носить много толстой одежды, укутывающей ее в большой клубок меха, так что никто не мог этого заметить, хотя ее живот был уже очень большим. Скоро день рождения Екатерины, и наступило время ежегодной потемкинской головной боли: Что подарить жене? Жена - последний человек под солнцем, которому чего-то не хватает. Она коллекционер, но он мог бы купить ей картину со всем своим имуществом, и она не была бы так хороша, как ее любимая «Мадонна нежности» Рафаэля. Что касается бриллиантов, то он не мог позволить себе сделать такой же подарок, как Орлов! А его жена никогда их не носила. Да и вкуса у нее к ним нет, - внутренне пробормотал он, - зачем их тратить. В этот момент его дорогая жена лежала перед окном, с тоской глядя на резвящихся детей, и, повернув голову, сказала ему: «Дорогой, я очень хочу кататься на лыжах». Хотя барышня Екатерина могла отказаться от своих любимых танцев и верховой езды ради детей (ради чего она несколько дней бесилась и гримасничала перед господином Потемкиным, что заплесневела от ежедневного сидения в доме), полушутливые попытки Роджерсона остановить ее не смогли погасить ее энтузиазм по поводу лыж. Екатерина также с удовольствием каталась по крутым склонам, увлекая за собой Потемкина, когда спускалась по ним на своих санях. Итак, в феврале 1775 года Екатерина схватила горсть снега и забросала им Потемкина, который пытался уступить ей, слабой, хрупкой царской девушке, пока Екатерина не напала на него сзади большим шаром снега, который она только что скатала, и была так довольна поражением Потемкина, что маленькая девочка, которая дралась с группой крестьянских мальчиков и девочек на пляже у замка Штеттин зимой в тонком снегу, была не маленькой девочкой, а маленькой девушкой. Девочка, с которой она боролась, вернулась к ней, и Потемкин, охваченный торжеством, не дал ей возможности продолжить свою победу, а своими большими руками скатал два огромных снежка и запустил их в шею Екатерине, которая, не уступая, прыгнула к Потемкину на руки и стала тереться о него, как большая кошка. Они вдвоем дурачились до самого дома, а у дверей Потемкин пытался завалить Екатерину большим совочком снега на пороге, а Екатерина вбегала в дом, дергала механизм, и весь снег, скопившийся в ведре, висевшем над дверью, великолепно падал на голову Потемкина. Муж и жена так хохотали, что не могли отдышаться до следующего дня, когда оба простудились и были громко отчитаны Беком с ироничным лицом: «Тебе не страшна лихорадка, если ты набиваешь снегом руки!» «А что, если ты простудишься в снежный день, и даже не наденешь шарф, и все равно будешь дурачиться!» «Как ты смеешь простужаться? Ты даже не можешь принять лекарство, когда простужена, подумай о ребенке!» Однако никто из них не воспринял это всерьез, и пока Бек произносил громкую речь, Екатерина фыркала, подмигивала Потемкину, размахивала руками и втайне подражала лекциям Бека. И вот уже неделю Потемкин разговаривает с Екатериной в «лекционном стиле» Бека. «Как вы смеете кататься на лыжах? А если вы будете кататься на лыжах и перевернетесь?». Больше всех было жалко Федора Ермолаевича, их маленькую Крошку Татьяну, который с любопытством наблюдал за тем, как его хозяин и хозяйка, лишенные чувства юмора, целый день то и дело обманывали их, изображая исчезновение, и учились кричать. Настолько, что в совсем юном возрасте Тиня уже научился «иммунитету» ко всякого рода шалостям. Потемкин огрызнулся: «Дорогая, сейчас апрель, лыж нет». Екатерина сдулась и действительно выглядела немного изящной и капризной. Однако наставления Бейкера напомнили Потемкину, что 21 апреля он с утра тщательно выбирал шарф с буквами «ЕР», чтобы подарить Екатерине, жена была растрогана до слез и, очевидно, очень довольная подарком, с радостью быстро надела его на служителей толпы. Она даже не сняла его для вечерней карточной игры, хотя он держал ее руку смертельной хваткой под столом, так как она все время смотрела на танцующую группу мужчин и женщин и пыталась утащить мужа на пол. В мае, как только потеплело, Екатерина поспешила к Потемкину посмотреть дом, и двор архиепископа Кантемира был так живописен, что Екатерина, увидев бассейн, сняла туфли и побежала в него купаться, а Потемкин, когда не смотрел, швырялся во все стороны, а в ответ Потемкин на ночь клал ей на кровать лягушку... -Как ни смеялась Екатерина, Мария и Федор были поражены - Екатерина вымыла лягушку, а потом тайно спрятала ее под одеялом Потемкина. Конечно, Потемкин всю ночь бродит по ее комнате, чтобы поиздеваться над ней. Потемкин никак не мог понять: «Милая, ты строишь домик за две недели - ты что, хочешь измотать конструктор? Екатерина высунула язык и сказала, что времени у нее в обрез, и что если она родит в начале июня, то ребенок, скорее всего, появится на свет - она не хочет рожать под пристальным взглядом коломенской публики! В начале июня они вдвоем переехали в новый дом, и Потемкина почувствовала, что она действительно дома, в маленьком домике! Однако кровать была еще достаточно большой для них обоих, и Екатерина, лежа на ней непринужденно и не заботясь о своем имидже, восклицала: «Наконец-то я свободна! Никто больше не следит за мной!» Потемкин согласился, ему надоело каждый день подкрадываться к ней во дворце! Лучше быть здесь, чтобы никто не приставал и не мешал. Хотя он и не мог прикасаться к жене, но все равно было очень приятно держать ее в объятиях и ласкать. Еще лучше, когда она тайком уходит из дома в восемь-девять часов, чтобы пообедать у друзей, а украинские повара у Разумовских - настоящее наслаждение. Одним из совершенно невыразимых, вызывающих смущение новых развлечений Потемкина в последнее время были комплименты Екатерины по поводу его очень большой, очень упругой груди, которая прекрасно ее обнимала. Ему казалось, что он стал подушкой Екатерины, и он обязательно отвечал на комплименты, хотел попробовать и на ее груди, но в первый раз ее грудь была слишком мала, чтобы на ней поместилась его голова, а во второй - подушку было больно накрывать! Жена, ты просто кусок ребра! Он потер голову, раздраженно глядя на женщину на кровати, которая смеялась так сильно, что не могла дышать: «Тебе никто никогда не говорил, что твою грудь не очень-то удобно накрывать подушкой?» Она рассмеялась еще веселее: «Никто не осмеливался ее надувать, ты первый». Он умолял полдня жену, он не прикасался к ней полгода, он задыхался, позвольте ему унять аппетит, жена лишь стыдливо краснела и разрешала ему расстегнуть на ней одежду - изначально жена осуждала его за то, что он так поступает, «не стыдно, не стыдно». Он и в самом деле не понимал, жена, ты же у меня касаешься света, да еще и притворяешься такой достойной для чего? Хотя его жена не притворялась, просто она была воспитана ультраконсервативным воспитанием своего отца и терпеть не могла этих «фривольных» вещей, так же как и вообще заниматься любовью только самым стандартным образом. Он хорошо изучил ее тело, ее грудь была очень маленькой, он иногда задавался вопросом, не недоразвита ли она, там почти не было плоти, но в последнее время ее соски, казалось, немного потемнели. Он зарылся головой в ее узкую грудь и тихонько позвал: «Маленькая мама», а она шутливо погладила его по голове: «Хороший сын». Он коснулся всего ее тела, касаясь и касаясь ее тела все той же температуры, но его собственное тело разгорелось, он застонал, она была потрясена, легонько оттолкнув его. Вместо этого он коснулся и погладил ее грудь, затем открыл рот и присосался к ее соску. Болезненное покалывание со жгучим онемением охватило все ее тело, и она на мгновение замерла, легонько толкнув его: «Что ты делаешь, у меня же нет сисек». Он игриво рассмеялся и взял ее на руки: «Хорошая мама, дай мне пососать еще две, чтобы утолить голод». Его жена была так безупречна, подумал он с легким отвращением, это был один из способов занятия любовью, она же не позволяла ему засовывать его в свою киску или задницу! Однако уже после нескольких таких сосаний, которые Екатерина всегда относила на счет того, что он слишком сильно прикладывает руку, она с мокрыми от слез глазами указала ему на два ряда следов от зубов на груди. Однажды ночью он обнял ее за талию и попытался сосать еще два раза, и, как ни странно, молоко все-таки вышло. Молоко было совсем не сладким и не имело свежего аромата молока, но оно было сладким и приятным на вкус. Он замер на мгновение, продолжил сосать еще два раза и снова остановился. На сосках еще оставались капельки молока, не высосанные до конца, и за последнее время она так привыкла к его прикосновениям, что, несмотря на то, что грудь у нее жгло и щипало, а иногда и кровоточила от его укусов, когда он слишком сильно напрягался, она привыкла прижимать его к своей груди и испытывать это чрезвычайно тонкое ощущение растяжения и боли, и все равно эта боль была ничто по сравнению со все более сильным давлением на ее талию. Видя, что Екатерина пока никак не реагирует, Потемкин вытер уголок рта: «Что ты чувствуешь, матушка?» Она замерла: «Что случилось?» Он соскреб молоко с ее груди и поднес к глазам, она мгновенно покраснела: «Что ты делаешь, ты действительно высасываешь молоко -------» Она легонько ударила его кулаком. Очарованный, он продолжал лежать на ее груди, пока не высосал обе ее груди. Мимоходом он дважды куснул ее за шею: «В любом случае, ребенок не может сейчас высасывать молоко, поэтому за него это сделает папа». Пока он говорил, на ее животе снова появились очертания крошечных ножек младенца, он сильно пинал живот мамы, протестуя против того, чтобы отец забирал его еду. Он тоже заметил это: ее тело задрожало, когда он лег на ее живот и, ухмыляясь, легонько постучал по ножке младенца: «Тебе нет смысла сопротивляться, молоко твоей мамы - мое, пока ты не родишься». Он мимоходом поцеловал жену: «Не сомневайся». Она нехотя улыбнулась: удар по ребрам причинил ей такую боль, что она покрылась холодным потом. Единственное, что было не очень приятно, так это то, что по вечерам в Царицыно жена либо читала этот скучный «Комментарий к законам Англии», написанный Блэкстоуном, либо уходила писать, либо просто лежала в постели и спала, а ему было нечего делать, поэтому он стал немного маньяком и всю ту неделю бегал наверх, чтобы играть в карты всю ночь. Чего он не знал, так это того, что Екатерина уже четыре месяца мучилась от болей в спине. Хотя тошнота, которая ее мучила, исчезла, ее постоянно тошнило и она была неаппетитной, но это было все же лучше, чем первые три месяца, когда ее рвало почти всем, что она ела, и хотя она была полна каждый момент, она могла наконец поесть. С пяти месяцев ее живот внезапно перерастянулся, он был так туго натянут, что круг за кругом лопались растяжки, а голова кружилась каждый день, такого раньше не было, ее пятимесячный живот ощущался так, словно она была беременна семь или восемь месяцев назад, а движения плода были гораздо более сильными, он пинался так сильно, что она ворочалась всю ночь напролет, что еще больше усиливало головные боли. Начиная с седьмого месяца ребенок стал таким большим, что давил на нее и затруднял дыхание. Ухудшилось и несварение желудка: каждый день у нее горело в животе, а во рту постоянно было кисло. Единственным плюсом было то, что она все еще могла ходить, и Роджерсон посоветовал ей ходить как можно больше, чтобы поддерживать силы и быстрее родить, когда придет время, а также предотвратить бесконечный и стремительный рост живота - «Ваш таз настолько узок, что ребенок не может быть слишком большим, иначе он вообще не сможет пройти. » Она также была готова выйти на прогулку, иначе, сидя дома, она бы только заплесневела. Просто ребенок все еще рос внутри нее - она чувствовала, что это не один из тех тучных детей, о которых беспокоился Иван Филипович из-за бездействия и чрезмерных пищевых добавок, она совсем не могла есть, он был крепким, твердым и сильным, потому что его фетальные движения иногда были настолько бурными, что зашкаливали, почти душили ее, и самое постыдное из всего этого было то, что иногда она оказывалась посреди собрания, и он пинал ее в мочевой пузырь. Теперь она с трудом могла наклониться, живот был постоянно тяжелым, словно пытался утянуть ее на землю, и ей пришлось сделать бандаж для живота, чтобы он не падал. С девяти месяцев Екатерина уже не могла ходить, лодыжки так распухли, что она старалась держаться большого зала в преддверии Царицыно - он был чуть ближе, чем Кремль, и она могла ходить туда с силой. К тому же он находился достаточно далеко от ее резиденции, чтобы можно было не беспокоиться о том, что ее обнаружат или потревожат. Каждую ночь она могла только лежать на боку в постели рядом со временем. Терпеть ложные схватки за ложными схватками в своем тугом животе. Поэтому, когда она всю неделю не видела перед сном человека Потемкина, она наконец не удержалась и спросила у Марии: «Где он, он все еще занят?» Мария нахмурилась; она только что спустилась вниз и знала, что Потемкин играет в карты. Поэтому она мягко уговаривала: «Он так занят в последнее время, он только что закончил, он наверху играет в карты, чтобы развеять скуку». Но обмануть Екатерину ей просто не удается, хозяйка сразу понимает, что происходит, беспомощно парализованная на кровати, рот издает хныкающий звук, тело болезненно свернулось в клубок, Мария так испугалась, что поспешно говорит: «Вы лежите, я пойду позову доктора -------» «Нет, я не больна! » Екатерина закричала, а потом разрыдалась: «Мария, я знаю, что не должна была вас беспокоить, но я действительно больна». Мария помогла Екатерине дойти до стола и сесть, Екатерина подняла палец, распухший, как репа, и написала: «Я желаю Вашему Превосходительству всякого благополучия, а в карты сего вечера необходимы В ы должны проигрываться, ибо Вы меня внизу вовсе не позабыли и оставили одну, как будто бы я городовой межевой столб». Мария торопливо запечатала письмо и выбежала, чтобы передать его Федору: «Федя, иди и отнеси это его превосходительству подполковнику, да побыстрее». Увидев нервное выражение лица тети Марьи и поняв, что письмо важное, маленький Федя захихикал и выскочил на лестницу, чтобы увидеть, как хозяин дома, одетый в пижаму, томным жестом бросает кости. Он поспешно сунул ему письмо и прошептал: «Это письмо важное». Потемкин вскрыл письмо и нахмурился: почему она всегда такая в последнее время, угрюмая и плаксивая на каждом шагу, неужели она пытается управлять им с помощью своих слез? Он нетерпеливо нацарапал несколько штрихов наугад: «Если сметь сказать или доложить, что все писанное неправда, ибо Вас сюда нетерпеливо ожидали». «Что плохого в том, чтобы потрогать несколько рук в карты? Ведь не возвращаться же, так нетерпеливо ждать чего, возвращаться можно только спать, ничего не делать! Он отдал письмо маленькому Феде, который вернулся с хихиканьем и вложил письмо в руку Екатерины. Екатерина не заметила, как вернулся Потемкин, с досадой открыла письмо, увидела его нетерпеливые слова, и в голове у нее зашумело, слезы не переставали литься, а в животе снова запульсировало, да так сильно, что она чуть не задохнулась. Она устало опустилась на стол, и тяжесть, навалившаяся на ее тело, поставила ее почти на грань краха. Крошка Катя с тревогой смотрел на свою хозяйку, он не понимал, что происходит, только знал, что она в беде, его сердце переполняла жалость, но он не знал, что делать, он тупо смотрел на нее. Екатерина заметила выражение лица милого мальчика, она не хотела выглядеть жалкой - жалость нужна только жалким. Взяв себя в руки, она села и обняла мальчика, стараясь мягко улыбнуться: «Я в порядке, Федя, уже поздно, тебе надо пойти отдохнуть». Федя бросил на нее неуверенный взгляд, но быстро ушел. На следующий день он ее не видел, она была на собрании, а также обедала и болтала с принцем Прусским, он не любил принца Прусского, а еще больше ему не нравился этот лицемерный случай. Поэтому он продолжал убегать, а в своей спальне продолжал играть в карты или бездельничать. К тому времени, когда она поспешила вернуться, чтобы поприветствовать его после обеда, он был уже вял и намеревался наверстать упущенный прошлой ночью сон. Ему предстояла побудка, и он еще больше ненавидел, когда его беспокоили, поэтому недовольно ворочался под одеялом, не обращая на нее внимания, а когда услышал ее неуверенный вопрос, недовольно крикнул: «Уходи!» Он и не подозревал, что на самом деле уже на следующее утро Екатерина была в лучшем состоянии и продолжала заниматься своими делами. Когда после обеда у нее появилось свободное время, она захотела увидеть его и поздороваться - она знала, что он вчера опять не спал всю ночь, спрашивала Типсию, знала, что он в своей комнате, в ярости, но все еще не спит, и вошла, только чтобы ее выдули. Мария увидела испуганное лицо Екатерины и задалась вопросом, что случилось, но поняла, что ее снова толкнули. Поэтому, разозлившись, она подошла к Федору и спросила, что снова овладело ее госпожой. «Если бы не крайняя необходимость, смогла бы королева позвать его?» Маленький Федор прыснул в лицо и убежал. И вот он снова удостоился второго письма от разгневанной жены: «Ты таков холоден ко мне, что тошно становится». Он продолжал прогонять сон, ему очень не хотелось встречаться с ней взглядом, потому что в этом не было ничего интересного. И это было нормально с его точки зрения, он просто спал - просто в последнее время она становилась все более и более странно чувствительной, сверхчувствительной. Пока Тифья не взмолилась: «Хозяин, сходи к ней». Он даже не потрудился открыть глаза и зевнул: «Она послала тебя». Тифья нахмурилась: «Она плохо себя чувствует, ты должен пойти и проверить ее». Он тут же наполовину проснулся, но все же сдержался: «Ну и что, это работа доктора». «Не надо ее жалеть, она не поправится». Детский голос и искренние глаза маленькой Кати немного смирили его, он ласково потрепал малыша по плечу и, повернув голову, побежал в комнату жены. Екатерина была так зла, что ее живот, и без того не отличавшийся упругостью, стал твердым как камень, и она беспомощно лежала на кровати, тайком проливая слезы. Увидев, что он протискивается в дверь, она поспешно утерла слезы, неуклюже перевернулась и села с кровати, подперев голову руками, - ей совсем не хотелось выглядеть неловко. Потемкин потер переносицу, быстро заключил ее в объятия и заглушил ее сопротивление, оставляя густые поцелуи на ее лице и шее, а когда ей стало лучше, тихо извинился: «Это я виноват, ладно? Больше не злись». Не в силах сдержать слез, она легонько толкнула его, снова задирая рубашку, а он взял ее руку и легонько вбил в себя два удара, напугав ее так сильно, что она бросилась к нему в объятия, чтобы остановить это, и обвила его шею руками. Он был новичком, работа шла не очень хорошо, дела накапливались, и у него начиналось биполярное расстройство. Когда он разгрыз одну из коробок «Короменского» и обнаружил, что марля, намотанная на нее при попытке обкусать ногти, оказалась на месте, он вдруг не сдержался и взорвался, сметая все бумаги на пол и хватаясь за голову, собираясь бежать в монастырь. Вернувшись вечером домой и не увидев его, она задала привычный вопрос: «Он все еще занят?» - и получила ответ: «Генерал сегодня занят». Она получила ответ: «Генерал сегодня в плохом настроении и ушел в монастырь». Она была так потрясена, что попросила племянника Самойлова расспросить его, и узнала, что никто не может его остановить, а Потемкин убежал из кабинета в монастырь, сказав, что хочет уйти от мира и больше не будет задавать вопросов о мире. Она так испугалась, что тотчас же переоделась в монашеское платье и побежала в монастырь в карете. Панфилов не знал, что произошло, и только слышал крики хозяйки дома и гневные и угрюмые восклицания хозяина. В конце концов воздух внезапно смолк, и на улицу вышли двое мужчин с ясным, дружелюбным видом, как будто ничего не произошло. Месье Панфилов насмехался над тем, что человек в его возрасте может быть таким же ссористым, как юноша. Он ссылался на то, что видел, как эти двое, «как ни в чем не бывало», полдня ссорились из-за того, кто первым сядет в карету, и в итоге Потемкин удостоился «чести» ущипнуть жену за мягкую плоть своей талии, а шею Екатерины ущипнули «клыки» Потемкина. Шею Екатерины ущипнули «клыки» Потемкина, и хотя великую императрицу донесли до кареты, она не захотела никого видеть в этот день. Никто из них не забыл о годовщине свадьбы, а Екатерина даже произнесла фразу: «Это мой день, и никто не заставит меня идти на работу!». Потемкин уже собирается заставить ее поклясться выполнять ее слова, но тут выясняется, что в тот день они действительно не работали, потому что у Екатерины болела голова, а Потемкин был болен. Не повезло, - в тайном гневе ругнулся Потемкин. Татьяна поняла, почему хозяин так рассердился, ведь он приготовил для хозяйки «большой сюрприз». Так что супруги были просто больны, Екатерина только что прогнала принца Генриха Прусского и короля Густава Шведского, только что пожаловалась на принца Людовика Гессенского, только что отругала французского посла и только что радостно приготовилась играть в карты с английским послом, когда ее утащил Потемкин. ее утащил Потемкин. Потемкин мимоходом грыз ногти - марля была расстегнута им при входе в аббатство - и все время грозно смотрел на английского посла: - Жена, за что ты так любишь англичан? Этих туманных, лишенных воображения, скучных Альбервинов! Он совсем забыл, что эти туманные Альбервины ему обычно нравились, потому что именно англичане были наиболее мудрыми и разумными, чем строптивые немцы и продажные и тщеславные французы! Английский посол был в смятении и поспешил к господину Панину, сказав, что этот господин Потемкин ведет себя необыкновенно, чего он не может понять, и просит его совета, а затем услышал, как эрцгерцог Павел, который был рядом с ним, ругает свою мать и своего «фаворита». Все трое дружно качают головами и вздыхают о «трагическом падении России». Если вы спросите, где великая княгиня Наталья, то, конечно же, в объятиях Андрея Разумовского, который презрительно смотрит на Павла как на «жалкого прихлебателя Никиты Ивановича». Андрей Разумовский, погруженный в красоту великой княгини, безоговорочно с ним согласен. Великая княгиня возмущается, что он не слушает ее, и гневно отталкивает его от себя. В карете Потемкин надвинул на глаза жены черную вуаль, взяв с нее клятву не снимать ее раньше времени, и Екатерина, очень любопытная, какие еще уловки он придумал, радостно согласилась, и ее руки исследовали карету, так что она коснулась Марии, потом Типси, и была сердито вздернута мужем на руки: «Не трогай больше никого». «Я просто хочу познакомиться с миром слепых», - сказала Екатерина! Екатерина порхала в объятиях Потемкина, а Мария и Тиня опустили головы и не смотрели на него». Хотя лукавые глаза маленькой Фии не могли не капать вверх. Однако перевес в росте и весе не позволил Екатерине сдвинуться с места, и в конце концов ее вынес из кареты муж - он легко нес ее, будучи как минимум вдвое выше, шире и тяжелее ее. Отказавшись от сопротивления, Екатерина обхватила мужа за шею и пошутила: «Ты собираешься сделать из меня воздушный шар? «Потемкин поднял брови, поднял ее высоко в воздух, раскачал по дуге и бросил в воздух, Екатерина наслаждалась «воздушными качелями» и наконец приземлилась на плот. Фидя, которого хозяева много раз «репетировали», свистнул, и группа крестьян, прятавшихся под стогами сена, вдруг появилась отовсюду и закричала в унисон. Екатерина испугалась, потом глаза ее мгновенно просветлели, она хихикнула и с восхищением посмотрела на мужа. «Это твой шедевр, мой дорогой». Потемкин крепко обнял жену: «Это еще не конец, дорогая, смотри вниз». Как только Потемкин свистнул, крестьянки в ярких солнечных платьях выскочили на улицу и закружились в танце, глаза Екатерины расцвели, словно она увидела пламя, расцветающее на берегу. Заботливая Катя смеялась и гребла так, что картина, которую видела ее хозяйка, была полна движения, и снова она могла видеть все углы. Вдруг выбежала большая группа молодых людей и, делая бравурные жесты, кувыркалась, прыгала, бегала, маршировала и прыгала туда-сюда большими скачками. Сразу после этого высокие, специально отобранные молдавские косари в рубахах с красными угловыми скобами и свадебных шляпах с павлиньими перьями под звуки пения косили траву, а женщины и девушки сгребали сено. Екатерина, преисполненная любопытства, собиралась подойти и посмотреть. Когда Тиня выплыла на берег, Потемкин поднял ее и потащил к косарю, который с восторгом показывал ей, как косить траву. Когда она собралась взять грабли для стрижки, муж зажал их: «Они слишком тяжелые, тебе нельзя их брать». Екатерина высунула язык и взволнованно огляделась по сторонам. Несколько женщин посмеялись над ее невиданным появлением. Потемкин неожиданно исчезает, оставляя Марию и Федю, чтобы они отвезли Екатерину в соломенный домик на послеобеденный чай. Екатерина сидит на каменной скамейке и гадает, что за шедевр опять придумал Потемкин. «Он такой фокусник, умный, как дьявол!» восклицала она и продолжала расхваливать его, а Крошка Катя, довольная тем, что ее хозяйка хвалит свою хозяйку, продолжала смотреть в окно, ожидая сигнала от своей хозяйки. Увидев, что он «расправил крылья», как орел, Тиня воскликнула «Смотрите, ваше величество!». Екатерине нетерпеливо помогли выйти, и Потемкин, взяв косу, встал среди рядов газонокосилок, демонстрируя свою ловкость и силу, принимая причудливые позы для прополки. А издалека доносится крик: «Дорогая, у меня для тебя сюрприз! Считай, что это наш подарок на годовщину!» Она была растрогана до слез и, утирая слезы, быстро подошла к нему и прыгнула в его объятия: «Это самый лучший подарок на свете! Дорогой, ты подарил мне все это». Он погладил ее по волосам и, опустившись на колени, заключил в объятия, многократно целуя ее: «Моя богиня, ты все еще довольна?» «Это будет мой самый заветный и счастливый праздник!» Вечером она откинулась в его объятиях, пока Типия раскачивала весла, и лодка лениво плыла по воде, провожая взглядом небо, усеянное фейерверками, которые освещали глаза пары. Он погладил ее по шее: «Раньше фейерверки были только для церемонии, а сегодня они расцветают только для тебя». Ее глаза увлажнились, когда она попыталась прижать его ближе, и, подумав о чем-то, она снова накрыла его руку своей на животе: «Это также подарок малышу на день рождения, и смотри, малыш тоже любит папины подарки». Он почувствовал, как маленькие ручки и ножки ребенка продолжают двигаться, время от времени переворачиваясь, и рассмеялся: «Тебе тоже нравится? Тогда выходи поскорее, а когда придешь, папа устроит для вас с мамой праздник!» Она слегка улыбнулась: «Он счастлив, как может быть, он все время кувыркается и радуется». Он засмеялся, приподнял ее и поцеловал в животик: «Папа будет играть с тобой каждый день, если ты захочешь!» В тот вечер они смеялись всю ночь, и, возможно, это был единственный раз, когда они втроем провели счастливый праздник всей семьей, но пока он был, он был самым счастливым на свете, а что касается будущего, то те, кто жил, будут идти по жизни с любовью и счастьем. Шел июнь, Потемкин занимался организацией церемонии, а пара становилась все более и более неразлучной. Но ни тот, ни другой не чувствовали проблем. Екатерина довольствовалась болтовней и сплетнями с родственниками Потемкина - мадам Дарья, решительно не позволявшая Екатерине «бегать по окрестностям, когда она собирается рожать», сама каждый день бегала в Царицыно, а Самойлова, который только и делал, что ходил за дядей по пятам, бабушка таскала к дочери, но к дочери его не пускала. Самойлов, кроме того, что выполнял за дядюшкой поденную работу, таскался с бабушкой к императрице - время от времени держа на руках маленького Александра Раевского и маленького Николая Раевского. Два мальчика, ровесники маленькой Кати, постоянно кривлялись и бегали по лужайке или барахтались в лужах, и трое взрослых всегда с облегчением наблюдали за игрой детей, а Екатерина с нетерпением складывала ивы, чтобы сплести для них шапочки. Дарья также всегда обсуждала с Екатериной вопросы воспитания детей, а когда увидела, как Екатерина любит маленьких Сашу и Николеньку, мягко пошутила: «Когда малыш появится из твоего животика, ты тоже сможешь с ними играть». Увидев, что верхняя часть ее живота овальной формы, а нижняя - округлая, до самого таза, Дарья рассмеялась и сказала: «Этот ребенок обязательно вырастет большим и сильным, у нас в деревне каждый живот такой формы рождает большого, толстого мальчика». Екатерина рассмеялась: «Так сказал врач. Ребенок особенно энергичный, шумит целыми днями». «И Гриша тоже!» Его сестры были добрыми и ласковыми, пикнут два раза и засыпают, а Гриша такой молодец, ему не терпелось каждый день делать по десятку сальто назад, и я подумала: «Что же мы будем делать, если родим короля демонов? В итоге после рождения Гриши вся деревня прославилась тем, что в нашей семье есть непослушный мальчик: каждый день он таскал десятки детей в деревне в каждый дом на «грабежи» и валялся в грязи, а несколько женщин в семье каждый день стирали и чинили его одежду, иначе он порвал бы десятки дыр меньше чем за неделю.» Крошка Цзя всегда с любопытством смотрел на живот своей хозяйки и был заинтригован, узнав, что внутри находится маленький братик, а заодно приготовил несколько подарков - пистолет, который ему уже дарила хозяйка-мужчина, и крошечного игрушечного солдатика, чтобы подарить его. Получив разрешение хозяйки, он с удовольствием поглаживал ее живот и пытался поймать маленькие ручки и ножки брата, чтобы поиграть с ними: «Бабушка, я вижу своего братика! Посмотри, как он переворачивается на левый бок!» Ее живот был уже тонким, как бумага, почти прозрачным, и сквозь него виднелась даже тень малыша. Дарья взяла Федю на руки, обнажив рукава и показав гладкие запястья: «Только трогай и гладь, все время тяни за животик, королеве будет больно!» Екатерине была приятна забота матери о ней, и, заметив отсутствие часов на ее запястье и зная, что приходящие посетители будут смеяться над матерью, она поспешила попросить Потемкина отдать Дарье ее собственные часы. У Потемкина же было другое дело. Задержка в те дни, когда он только начал встречаться с Екатериной, не была преднамеренной, но Елизавета Разумовская и Петр Апраксин, стоя перед ним почти на коленях, просили его о помощи в ходатайстве перед стариком Кириллом Разумовским. Почти наэлектризованный, он поспешил помочь Елизавете Кирилловне подняться и попросил ее сесть, сердце его наполнилось нежностью. Прошло двенадцать лет, но он никогда не забывал, как эта нежная, добрая, очаровательная девушка - теперь уже беременная - попалась ему тогда на глаза и вытащила его из черной дыры отчаяния, где он ослеп глазами, позволила родителям утешить его и дала надежду на новую жизнь. Именно благодаря ей старый Кирилл Разумовский относился к нему почти как к родному сыну и обещал стать для него сватом и помочь жениться на собственной дочери - тепло, которое навсегда осталось в его сердце, хотя в итоге так и не оформилось. «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, обещаю, Лиза - Елизавета Кирилловна». торжественно пообещал он. Елизавета Кириловна смахнула слезы, навернувшиеся на глаза: «Спасибо вам, Григорий Александрович». Он до смерти испугался, узнав, что старый Кирилл Разумовский умолял Екатерину наказать Елизавету и бросился к ней, умоляя пощадить голубков, а Екатерина вздохнула: «Не беспокойтесь, я видела, как растет Лишинька, и не позволю, чтобы с ней что-нибудь случилось, - но я должна оказать Кириллу -Григорьевичу, я ему слишком многим обязана. А что касается этого негодяя Петра Федоровича, - нахмурилась она, - то он не умрет, он должен платить Ягуренской пенсию». Он пытался убедить ее, что в России такие вещи обычны и что ничего страшного не случится, если Ягуренской только разрешат поскорее уйти в монастырь, он даже привел в пример своих родителей: «Так было с моими мамой и папой». Екатерина пристально посмотрела на него, словно хотела что-то сказать, и, подумав полдня, сказала без обиды: «Я, конечно, понимаю, что это не очень важно, но это создает серьезный скандал, и это обижает Разумо Вского, Ягуренскую и ее сына - если не будет матери, если они разведутся, то у этой матери и сына не будет выхода, Гришенька, и я должен сделать все, чтобы защитить всех. Петр Федорович - старый человек, можно ли быть уверенным, что Лишенька действительно его любит? Будут ли они действительно счастливы? Не предаст ли он ее? Не волнуйтесь, я буду защищать Лисиньку, несмотря ни на что». Он потерял дар речи, но сдаваться ни за что не собирался, и Екатерина сердцем понимала, что его действительно волнует, и знала, что он будет добиваться своего, не останавливаясь, поэтому просто оставила решение вопроса в его руках - она не хотела ввязываться в эту заварушку, ее просто вынудили вмешаться и занять выжидательную позицию. Она считала, что этот Петр Федорович - такая же сволочь, как и Макартни, но она не могла обидеть родителей Потемкина, девочку было жалко, она могла бы остаться, как девочка, которую обидел Маркартни, и сделать вид, что ничего не произошло, - но у нее был оккупационный юридический ее могущественного отца, ее благодетеля. Не могла она закрыть глаза и на Ягоринскую, ее мать и сына - неужели она скажет, что Петр III вполне обоснованно и законно пытался подвергнуть остракизму ее и Павла? Потемкин не знал, что именно было на уме у Екатерины, но он утешал Елизавету Кирилловну: «Не волнуйтесь, мы с императрицей вас защитим, все будет хорошо». В сердце девушки был только Апраксин: «Григорий Александрович, скажите, как там Петруша, все ли с ним в порядке?» Потемкин вздохнул: «Не волнуйтесь, это всего лишь полгода в крепости...» Елизавета Кирилловна вскрикнула и закрыла руками живот, по лицу текли слезы. Пожалуйста, Григорий, позвольте царице отпустить его, хорошо, Григорий -------- « Потемкин был так напуган, что быстро обнял ее: »Осторожно, не волнуйтесь, не волнуйтесь, я пойду уговаривать царицу, а также пошлю кого-нибудь тайно позаботиться о Петре Федоровиче, с ним все будет хорошо, не волнуйтесь. » Потемкин лоббировал любую здравомыслящую женщину из окружения Кирилла, которая могла бы иметь на него влияние, Наталья Кирилловна прикрывала рот и обмахивалась веером: «Вы действительно в ударе!» И, между прочим, с подначкой: «Мой отец, стало быть, слушает Софью Апраксину, бесполезно вам меня искать». Потемкин пытается и дальше убеждать Екатерину: «Маленькая маменька, Елизавета Кирилловна действительно влюблена в Петра Федоровича ------» «Маленькие девочки всегда совершают глупые ошибки». Екатерина была бесстрастна. Потемкин продолжал: «Но у них двоих есть ребенок, Екатерина, и мать ребенка не может родить его без отца, а отец не хотел его -------». Екатерина подперла лоб больной головой: «Гришенька, я императрица, а императрицы должны быть справедливы и беспристрастны, но ты волен делать все, что хочешь». Потемкин понял, что Екатерина соглашается. Прыгал от радости. Пока не увидел, как в дом пробираются Елизавета и Петр, умоляя его и дальше оказывать им услуги. И рассказал, что и Наталья Кирилловна, и Софья Осиповна готовы помочь им тайно обвенчаться, единственное препятствие - отсутствие исповедующего священника. Потемкин, естественно, вызвался. Пока несколько человек обсуждали, когда же им тайно обвенчаться, Потемкину пришла в голову блестящая идея: «Вы обвенчаетесь 10 июля, а вечером 10 июля, когда бала не будет и все будут смотреть фейерверк, я отведу вас в церковь в своем доме». Так после банкета Потемкину удалось скрыться под предлогом, что у него готовится церемония, а на самом деле он тайно перевозил супругов из дома Долгова в свою домашнюю церковь, и к вечеру Наталья Кирилловна и Софья Осиповна проделали этот путь в разных направлениях. Увидев счастливую улыбку на прекрасном лице Елизаветы Кирилловны, Потемкин почувствовал, что все это того стоило, и обнял ее после церемонии: «Пусть ты всегда будешь счастлива». Как раз в тот момент, когда несколько человек собирались улизнуть домой, Крошка Катя внезапно обезьянничала - к счастью, несколько оставшихся мужчин быстро спрятались, а Крошка Катя, неузнаваемая, спешила и не успела сделать стандартный реверанс группе дворянок, как притянула Потемкина к себе, чтобы поговорить наедине: «Мой господин, наконец-то я вас нашла, вы Идите сюда скорее!» Потемкин все еще наслаждался красотой последнего момента, не понимая, что заставило Типси Цзя так волноваться, однако Типси Цзя жестко оттащила его в сторону, заставила пригнуться, приложилась к его уху и сказала несколько слов. Оставшиеся четыре человека вообще не понимали, что происходит, они видели только, что человек, который все еще был полон нежности, вдруг напрягся, и, казалось, был немного удивлен, но поспешно оттащил Фэйцзя и пошел вперед, они не знали, что происходит. Они знали только, что Потемкин, забыв даже поприветствовать их, затащил маленькую Фейю в конюшню и через некоторое время ускакал на своей лошади. На следующий день они получили известие, что церемония отменена, а царица тяжело больна. Чувствуя, что Бог помог ему, Петр Апраксин сжал руку Елизаветы Кирилловны: «Не поедешь ли ты со мной в мое смоленское имение?». Елизавета, не раздумывая, кивнула, и в полночь 11 июля Елизавета Кирилловна бежала с Петром Апраксиным. На следующий день Кирилл Разумовский, искавший дочь повсюду, был в такой ярости, что подал три прошения подряд, только вот у Екатерины к тому времени ничего для него не осталось. Все, что сказала Крошка Катя: «Ты должен вернуться, императрица рожает!»