Часть 8

                    Примечание к части Внимание! Закомфортили.       Глава двенадцатая. Друзья и рисунки              

***

      Маринетт поудобнее устраивается в кресле, делает глоток из своей кружки и снимает блокировку с планшета. Она смотрит на Габриэля, что-то рассеянно листающего в телефоне с кружкой кофе в руке, и улыбается, даже не пытаясь скрыть глупую нежность, наверняка проскользнувшую в чертах ее лица. Она может себе это позволить.       Маринетт смотрит на него еще немного, такого увлеченного и       сосредоточенного, невероятно прекрасного в этой его открытости перед ней, и нажимает на иконку приложения для рисования, неохотно опуская голову. Она пару раз проводит кисточкой по бумаге, проверяя, как та рисует, и по-быстрому накидывает стопку книжек со стола Габриэля, дорисовывая рядом с ними кружку.       На глаза попадается массивное кольцо на среднем пальце Габриэля, и Маринетт прорисовывает его вместе с частью кисти. Его руки для нее произведение искусства. Следом она рисует маленькие детали — ручку, лежащую на его столе, телефон, руки, все, что попадается взгляду, и в конце концов замирает, чуть поднимая глаза. Габриэль все еще на нее не смотрит, поэтому она принимается быстро накидывать его образ, надеясь, что успеет до того момента, пока он не заметит, чем она занята.       Она выводит парой рассеянных линий его волосы, любуется результатом несколько мгновений, а затем, добавив листу размера, увеличивает свободное пространство и принимается рисовать его заново, на этот раз по памяти. Это очень легко, потому что она думает о Габриэле почти каждое мгновение своей жизни, потому что она уже знает наизусть все его выражения лиц и позы, и наклоны головы. Маринетт знает каждую его морщинку, каждую веснушку, до которой может дотянуться глазами, хоть и понимает, что и этого будет недостаточно, чтобы узнать его полностью — она думает, что ей понадобится вся жизнь, чтобы запомнить каждую черту его тела за каждый проведенный вместе день.       Когда ей удастся стать к нему еще ближе, она нарисует тысячи его изображений просто, чтобы каждый миллиметр его тела остался в ее памяти навсегда.       Она поднимает голову и внезапно встречается взглядом с его глазами. Он всегда смотрит на нее так, словно все в мире, кроме нее, внезапно перестает существовать, и от этого взгляда ей становится жарко. Маринетт проводит рукой по волосам и мельком смотрит на свои рисунки, чтобы хоть немного успокоится.       — Вы не устали работать? — спрашивает Габриэль с нежностью ей улыбаясь.       Она качает головой и улыбается ему в ответ.       — Я просто рисую, — произносит Маринетт, поглаживая стилус кончиками пальцев и представляя, что на его месте пальцы Габриэля. — Вы ведь сами сказали отдыхать.       — Разрешите посмотреть? — спрашивает он, откладывает телефон и, отодвинув от себя кружку с кофе, протягивает Маринетт руку ладонью вверх. Когда он так на нее смотрит, полным любви взглядом, она не может ему отказать. Маринетт опускает глаза, видит на экране планшета себя и Габриэля едва не целующимися и, решив, что после их невинных поцелуев будет не так уж и плохо намекнуть, что она не против продолжения, отдает Габриэлю планшет.       Он замирает и пару мгновений — очень-очень долгих мгновений — просто смотрит, не меняясь в лице и все так же улыбаясь. Но миг проходит, и он внезапно чуть сильнее сжимает пальцы, явственно дрогнувшие, опускает планшет на стол и проводит рукой по волосам, стремительно краснея.       — Когда… когда вы смотрите на меня, вы явно видите лучшую мою версию, — сиплым голосом говорит Габриэль, но поднимает голову и очаровательно ей улыбается.       — Один человек однажды сказал, что художник рисует реальность такой, какая она есть, а не приукрашивает ее, — медленно отвечает Маринетт, разглядывая его лицо, и упирается локтями в согнутые колени, опуская на ладони подбородок. Она улыбается, чувствуя себя влюбленной до глупости девчонкой, и почти уверена, что именно так и выглядит со стороны. — Так что я вижу вас вами. Вы уже лучший.       — Вы меня смущаете, — очень тихо признается Габриэль, неловко фыркнув, и касается ладонью пылающей щеки, отворачиваясь обратно к планшету.       — У меня это стало хорошо получаться, — говорит Маринетт, разглядывая его лицо, не способная и не желающая отвернуться. Он смотрит на их изображение такими сияющими глазами, что ей хочется податься вперед, упереться руками в стол и поцеловать его, немедленно, в эту же секунду. У нее немного кружится голова, когда она думает об этом. — Достаточно говорить вам правду.       — Это особенная правда, дело в ней, — он снова протягивает к ней руку, и Маринетт, поняв намек, поднимается и обходит стол. Она опускается рядом с ним на ручку его кресла и легко упирается щекой в его голову, зарываясь лицом в мягкие волосы, пахнущие знакомым парфюмом. Она вкладывает руку в его ладонь, и он переплетает с ней пальцы. — Вы ведь не против?       — Почему должна? — тихо спрашивает Маринетт и смотрит через сетку его растрепавшихся от ее движений волос на рисунок, где они едва-едва касаются друг друга губами. Любому будет очевидно, что она совершенно не против.       — Вдруг вы не хотите, чтобы кто-нибудь из коллег видел вас в моем обществе, — он гладит ее по пальцам невесомым ласковым жестом и чуть поворачивает голову. Габриэль почти прижимается губами к ее подбородку, и в конце концов все-таки целует, так невесомо, что ей приходится чуть податься вперед, чтобы пришедшийся в уголок губ поцелуй стал чуть серьезнее.       — Конечно, именно поэтому я хожу с вами ужинать и сижу в вашем кабинете, — с улыбкой говорит Маринетт, — чтобы никто не узнал, что у меня к вам особый интерес.       — А у вас ко мне особый интерес? — спрашивает Габриэль севшим голосом, и она гладит костяшками пальцев его щеку. Его серые глаза, когда он так смотрит на нее — самое прекрасное, что она видела в своей жизни. Она словно смотрит в серое небо после летнего дождя, такое теплое, что солнечные лучи проходят сквозь него и оседают на коже. Он улыбается ей, потому что уже знает ответ.       — Разве это не очевидно? — отвечает Маринетт вопросом на вопрос и неловко щурится, прижимаясь к его плечу. Он крепче сжимает ее пальцы, и она опускает их сомкнутые руки на свое колено. Порой она не может понять, чего он хочет, потому что любой другой уже попытался бы зайти дальше.       — Очевидно, — тихо говорит Габриэль и касается губами ее плеча, открытого легким рукавом платья. Маринетт коротко вздыхает, потому что его сухие горячие губы на ее коже — то, о чем она мечтает с тех пор, как увидела его. Ее мгновенно бросает в жар. — Простите, что снова завожу об этом разговор.       Маринетт, не выдержав, приподнимает его за подбородок. Впрочем то, как он смотрит, нисколько не помогает ей справиться с собой. Она опускает ладонь на его щеку и целует в лоб — долго, ласково, так, как целовала бы в губы.       Когда она чуть отстраняется, Габриэль сидит с закрытыми глазами, прислоненный щекой к ее ладони, как к единственной реальной опоре. Сердце ее щемит от невыразимой нежности к нему, но вместе с тем ее смущает все, что происходит между ними в этот миг. Это что-то намного большее, чем прежде. Что-то, о чем она могла только мечтать еще месяц назад.       — Если вам нужно, вы можете говорить об этом сколько угодно, — уверяет его Маринетт. — Я не буду против.       Габриэль улыбается ей, и она медленно поднимается на ноги, выпуская его руку. Он снова смотрит на рисунок. Маринетт любуется им, потому что никогда не видела у него такого взгляда прежде. Она не сразу может понять, что именно видит, и лишь вглядевшись, понимает — он смотрит в будущее, которое ему нравится. Его взгляд полон мечтаний и фантазий, таких красивых, что у нее замирает дыхание, когда она это понимает.       — Я могу вас кое о чем попросить? — спрашивает Габриэль после секундной заминки. Он поднимает на нее взгляд и прикусывает губу в едва заметном волнении. Маринетт поспешно кивает. — Я хочу этот рисунок. Вы могли бы… могли бы подарить мне его?       — Он ваш, раз вам он так понравился, — говорит Маринетт, окончательно растерявшись, потому что это было последнее, что она ожидала от него услышать. — Я отправлю вам его на почту.       — Спасибо, — Габриэль облегченно улыбается и протягивает Маринетт планшет. — Какие у вас планы на вечер?       — Сегодня ко мне должен зайти Нино, помните, я о нем рассказывала?       — Маринетт дожидается, пока Габриэль кивнет, и продолжает: — Мы пообедаем, я еще немного поработаю и потом я полностью свободна.       — Я мог бы отпустить вас на сегодня, — тихо говорит Габриэль и опускает голову, неловко притягивая к себе полупустую кружку с кофе, чтобы занять чемнибудь руки. — Если вы хотите провести время с другом. Я понимаю, что работа порой занимает слишком большую часть жизни.       — Я была бы не против уйти пораньше, если и вы пойдете со мной, — мягко говорит Маринетт, улыбаясь, и склоняется, касаясь кончиками пальцев его запястья. — Мне кажется немного несправедливым, что пока только вы везде меня водите. Я бы тоже хотела показать вам Париж.       — Но я живу здесь с рождения и хорошо знаю Париж, — говорит Габриэль немного удивленно. Он перехватывает ее руку и целует кончики пальцев прежде, чем она выпрямляется.       — Но вы не знаете мой Париж, — говорит Маринетт очень тихо и склоняется еще сильнее, коротко целуя его в губы. Она едва успевает отстраниться, как в кабинет врывается Мишель — как всегда в кресле и отталкивая дверь ногой, когда она начинает закрываться.       — Простите, что отвлекаю от важных дел, но, мышка, там тебя ждет какой-то молоденький красавчик, — Мишель подмигивает ей и указывает на Габриэля кончиком трубочки, которую почему-то держала в руке без стаканчика. — Берегитесь, месье.       — Это Нино, — говорит Маринетт, поворачиваясь к растерявшемуся Габриэлю, и прижимает к себе планшет крепче. — Так что насчет вечера?       — Я согласен на все, что вы готовы мне предложить, — говорит Габриэль и кивает на оставшуюся открытой дверь, после того как Мишель, что-то напевая, укатилась обратно работать. — Вам не стоит заставлять вашего друга ждать.       Маринетт коротко ему улыбается, кивает и выходит из кабинета Габриэля, очень надеясь, что он правда не видит ситуацию так же, как Мишель. Нино ее лучший друг, они знакомы всю жизнь с пеленок, для нее быть с ним все равно, что испытывать романтические чувства к брату — так же нелепо и неприятно даже подумать об этом. Маринетт очень надеется, что Габриэль это понимает и не расстроится из-за слов Мишель.       — Надо же, кого выпустила работа, — говорит Нино, идя ей навстречу. Они останавливаются синхронно, и Маринетт, потянувшись к Нино, коротко обнимает его за руку и целует в щеку одновременно с его поцелуем, пришедшемся ей на скулу.       — На самом деле, у меня сейчас обед, — Маринетт на мгновение прижимается к его уху, чтобы шепнуть. — И держала меня там совсем не работа.       — Не хочу ничего знать, — смеется Нино и приподнимает перед ней пакет с обедом. — Я вообще скромный курьер, который принес тебе еду, потому что уверен, что ты совершенно ничего не ела со вчерашнего вечера.       — Гениально, если не вспоминать, что это я тебе пожаловалась, — фыркает Маринетт и тянет Нино к своему столу, чтобы расположиться поудобнее. Она опускает пакет на стол и садится, не выпуская руки Нино. — Спасибо. У вас с Альей такие разные методы помощи, но они оба работают идеально.       — Ты же знаешь, я не умею красиво говорить.       — Зато всегда рядом, — Маринетт умиротворенно улыбается и целует его в запястье. — И принес мне вкусной еды, бо-оже… — Маринетт открывает пакет и закатывает глаза, почуяв запах. — Я сделаю все, что ты захочешь, ты мог бы мне даже человека сейчас заказать — честно.       — Нет, спасибо, сис, лучше ешь, пока не остыло, — он быстро целует ее в волосы, и Маринетт кивает. Два раза ей повторять не нужно. Она сразу же хватается за вилку и открывает контейнер полностью, наслаждаясь каждым мгновением. Она съедает большую часть того, что ей приготовил Нино, в два счета, а затем умиротворенно вздыхает и наваливается на стол.       — Итак, ты знаешь, что я люблю тебя?.. — довольно говорит Маринетт, которая едва не мурчит от удовольствия, когда она замечает любимый батончик среди салфеток. Если день мог бы стать еще лучше, то Вселенная наверняка бы снова схлопнулась в сингулярность, не выдержав такого явного нарушения баланса сил.       — Прости, можешь повторить? — притворно удивившись, спрашивает Нино, касается пальцами уха и вздыхает. — Тиннитус уже замучил.       — Ага, конечно, — фыркает она, тычет его в бок, отстраняясь, и вытягивает из пакета свою любимую термокружку, которую постоянно забывает у них с Альей дома. — Повторить, что я люблю тебя или что ты дурак?       — Не было второго, — возмущается Нино.       — Как и твоего тиннитуса, — Маринетт показывает ему язык и открывает крышку, чтобы отпить чая. Нино всегда заваривает его как-то по-особенному, в нем всегда идеальный баланс трав, сухофруктов и сахара, и Маринетт готова душу продать за то, чтобы пить его вместо того чтобы дышать кислородом. — Может быть, ты всегда будешь приносить мне обед? Так будет вероятность, что я доживу до конца лета и династия Дюпен-Чен на мне не прервется.       — В угол бы вас, последняя из рода Дюпен-Чен, — недовольно тянет Нино и вдруг щелкает ее по лбу. Маринетт удивленно проглатывает чай, едва им не подавившись, и распахивает глаза. — Ты всегда можешь мне написать, если что.       — Алья сказала, что ты брал много ночных на этой неделе, — Маринетт вытягивает руку и щелкает Нино в ответ, правда, дотягивается только до его щеки. — Так что, нет, не могу, пока ты так халатно относишься к своему здоровью.       — Ночные в два раза дороже, — Нино чуть толкает ее и садится на край стула, в конце концов после непродолжительной, но жестокой борьбы, занимая примерно равную половину. — И это не важно, я всегда успею что-нибудь для тебя приготовить и отправить той же доставкой. Раз уж здесь больше некому следить за твоим питанием, чушка.       — А вот и есть, — Маринетт показывает ему язык и отворачивается, чтобы прибрать со стола и отставить термокружку чуть в сторону. Она быстро смотрит в сторону кабинета Габриэля, невольно пытаясь представить, что он сейчас делает. Она немного жалеет, что не предложила ему познакомиться с Нино и пообедать всем вместе, теперь это кажется ей более правильным, чем просто сбежать. — Кажется, мы выходим на какой-то новый уровень.       — Ты говоришь это каждые два дня, — Нино несильно щипает ее за бок. — Могу поспорить, что слова «новый уровень» это не о страстных поцелуях.       — Ты же не хотел ничего знать, — говорит Маринетт, и они смотрят друг на друга, чуть прищурившись, а затем Нино склоняется и быстро клюет ее в уголок губ.       — Думаешь меня задобрить?       — Я тебе еду принес! — Нино прижимается к ее плечу и хлопает глазами за массивными стеклами очков. — Да ладно тебе, сис, не дуйся, мне важно знать обо всем, что происходит в твоей жизни. Так он тебя поцеловал или нет?       — Ну, мы, конечно, целуемся, но…       — Брось, серьезно? Тебе пора самой сделать следующий шаг, так вы никогда ни с чем не разберетесь, — Нино чуть отодвигается и смотрит на нее с таким искренним непониманием, что Маринетт и сама на мгновение задумывается, насколько нормально то, что между ними происходит. Она искренне верит, что норма — понятие растяжимое, и что если Габриэль чувствует необходимость постоять на одном месте подольше, она не должна попытаться на него надавить, но она уже почти на грани.       — Я же не могу сделать что-то против его воли, — замечает Маринетт, в глубине души понимая, что дело вовсе не в желании, а в каких-то искусственных барьерах, в нерешительности, в страхах — в чем угодно, что они действительно легко могут переступить, если хоть кто-то из них наберется смелости на следующий шаг.       — Он просто боится, — пожимает плечами Нино. — Ты его подчиненная, стажерка, он может переживать, что неправильно считывает твои сигналы, даже если ты скажешь ему прямо. И потом, перед тем, как что-то сделать, ты всегда можешь сначала спросить, как это делают нормальные взрослые люди, так ведь?       — Когда это ты успел стать таким рассудительным? — щурится Маринетт, выкидывает фантик от батончика в мусорное ведро под столом и притягивает к себе планшет. Она снимает его с блокировки, заходит в мессенджер и открывает переписку с Габриэлем, чтобы отправить ему все-таки рисунок. Немного подумав, она набирает в сообщении смайлики с сердечками и поспешно отправляет, боясь передумать.       — Возраст, — смеется Нино, опуская голову на ее плечо. Они вместе рассматривают ее рисунок, но он никак не комментирует то, что видит. — А еще Алья заставила меня пройти курс лекций по новой этике. Она сказала, что это мне пригодится, если я хочу и дальше заниматься своим делом. Я теперь столько ужасных вещей замечаю, ты бы знала…       — Я знаю, бро, в этом и смысл, — бормочет Маринетт и со вздохом берет в руки стилус. Ей нужно еще хоть немного поработать, но в голове пустота и мысли только о Габриэле и об их отношениях. — Ты торопишься?       — Сегодня у меня «день Маринетт», — Нино прижимается губами к ее волосам и чуть тянет на себя, чтобы ей было удобнее сидеть. — Твой тебя ревновать не будет?       — Понятия не имею, — рассеянно отвечает Маринетт, открывая новый файл и добавляя нужные макеты. Она и правда не знает, как он отреагирует, но и проверять не очень хочет. За время их общения она поняла, что под той внешней маской, которую он носит в обществе, невероятно ранимая душа. — Расскажешь мне что-нибудь?       Нино кивает, вытягивает перед собой ноги и тихо откашливается, готовясь вещать. Маринетт очень любит его слушать. Из всех ее друзей даже Алья не может похвастаться таким умением рассказывать истории — у Нино они всегда были органичными и забавными, даже если Маринетт не всегда понимала, говорит он правду или придумывает. Он тихо рассказывает ей последние новости, какие-то истории из клуба, и под его мирный голос она немного расслабляется и за полчаса набрасывает сразу несколько эскизов. Не то, чтобы получилось что-то выдающееся, но хотя бы что-то — в последнее время Маринетт очень нервничает из-за того, что может подвести Габриэля, если не справится с доверенной ей задачей.       Устало проведя рукой по затекшей шее, Маринетт выпрямляется и потягивается, откладывая в сторону планшет. Она поднимает голову как раз в тот момент, когда Габриэль выходит из кабинета. Маринетт наблюдает за тем, как он что-то говорит Патрику, поймав его на полпути к кулеру, и невольно улыбается. Габриэль выглядит немного растерянным, немного в своих мыслях, погруженным в работу — он сует в руки Патрику выкройки и экспрессивно взмахивает руками в сторону двери.       Патрик кивает, быстро сжимает руку Габриэля, потому что он едва не заехал ему в глаз в порыве чувств, и поспешно направляется выполнять его указания. Габриэль пару мгновений смотрит в пространство, а затем поворачивается и переводит взгляд на Маринетт. Она улыбается ему, и он улыбается ей в ответ, направляясь в ее сторону.       — Встань, — шепчет Маринетт и несильно толкает Нино в бок. Он недовольно что-то ворчит, но поднимается, отступая ей за спину, но все еще оставаясь достаточно близко, чтобы это не выглядело бегством.       — Маринетт, — Габриэль кивает ей и переводит взгляд на Нино, коротко ему кивая. — Месье Лияф, очень приятно познакомиться.       Нино пожимает протянутую руку, переваливаясь через плечо Маринетт, и бормочет ответную любезность, но Габриэль больше не обращает на него внимание. Его взгляд сосредотачивается на Маринетт, и она думает, что в самом деле не сможет больше ждать — еще немного и она сойдет с ума от неопределенности.       — Вы что-то хотели, Габриэль? — Маринетт ласково ему улыбается, даже не пытаясь притворяться, и он склоняется к ней ниже, осторожно касаясь руки, но притворяясь при этом, что хочет посмотреть ее эскизы. У нее голова идет кругом, когда он упирается в ее стол локтями и смотрит в планшет, который она переворачивает перед ним, чтобы занять чем-нибудь руки.       — Просто хотел узнать, как у вас дела, — рассеянно говорит Габриэль и рассматривает ее работы. Пару минут он молчит, внимательно глядя на эскизы, а затем поднимает взгляд, улыбнувшись ей на мгновение дрогнувшими губами. — Это очень хорошо, Маринетт.       — Правда? — она невольно смотрит на его губы и проводит языком по своим. Габриэль тихо прерывисто выдыхает.       — Я никогда не лгу, — говорит Габриэль и выпрямляется. Маринетт почти физически чувствует, как ему не хочется это делать, потому что и сама она готова подняться следом за ним, лишь бы он не оказался так разочаровывающе далеко. — Мне нужно будет сейчас ненадолго уехать. Подождете меня или мне лучше написать вам после того, как я освобожусь?       — Конечно, подожду, не переживайте, — Маринетт улыбается ему и все же поднимается на ноги. Он подхватывает ее руку и внезапно, не обращая внимания на то, что кроме них в кабинете есть другие сотрудники, целует пальцы. — Что-то случилось?       — Все замечательно, просто непредвиденные рабочие вопросы, — Габриэль выпускает ее руку и немного устало улыбается. — Я постараюсь как можно быстрее.       Габриэль смотрит на нее с такой нежностью, с таким интересом и восхищением, так, будто никого, кроме нее внезапно в этом мире больше не существует, что у нее невольно начинает быстрее биться сердце. Она чувствует, что он хочет ей что-то сказать, но не может, и от этого ей одновременно хорошо и волнительно, в том особом, восхитительном волнение, как перед чем-то невероятно важным. Маринетт опускает взгляд. Габриэль так ничего и не говорит, но она и не ждет, что это случится — слишком много вокруг посторонних людей.       Габриэль кивает Нино, улыбается вновь поднявшей голову Маринетт, и, мельком взглянув на стол Мишель, но впервые никак не прокомментировав то, что он там увидел — а даже Маринетт замечает, насколько вызывающая у Мишель идея в этот раз, — устремляется в сторону своего кабинета.       — Ух ты, — говорит Нино, когда дверь за Габриэлем закрывается. — Я буквально видел между вами разряды. Я уж думал, вы сейчас друг на друга кинетесь… Ни секунды не сомневайся, сис, он тебя хочет.       — Нино, — возмущенно шипит смущенная его замечанием Маринетт, но не успевает высказать ему то, что думает, потому что к ее столу одним ловким движением подкатывается Мишель.       — Эй, мышка, — говорит Мишель и прижимается к боку Маринетт локтем. — Можешь так почаще делать?       — Что? — удивленно переспрашивает Маринетт, и Мишель приподнимает брови. Маринетт смотрит на Нино, но он притворяется, что ничего не понимает. — Вы что, сговорились?       — Ой, да ладно, всем все известно, — говорит Мишель и, снова оттолкнувшись ногой на этот раз от стола Маринетт, откатывается обратно к своему рабочему месту, по пути сделав пару кругов на кресле. — Ты когда-нибудь видела, чтобы он не сделал мне никаких замечаний? Мы должны беречь тебя, как зеницу ока.       — Дело наверняка не во мне, — слабо отпирается Маринетт и смотрит на Нино, но тот лишь пожимает плечами. Всем все известно. Кого она пытается обмануть? Очевидно же, что между ними что-то есть, и в этом нет ничего такого, за что она вообще должна стыдиться. А если кому-то это не нравится… Маринетт мельком смотрит на остальных сотрудников, но никто больше на нее не обращает внимание. Что ж, если кому-то это не нравится, то это уже не ее проблемы.       Габриэль уезжает по своим загадочным делам, и офис как-то сам собой погружается в легкую вакханалию, потому что каждый, кроме Маринетт, почувствовал это особое послабление, когда вроде как никто обязанности не отменяет, но и с мечом над головой не стоит. Маринетт так и вовсе почти перестает работать, и они с Нино довольно долго еще разговаривают, негромко, чтобы никому не мешать, делясь новостями и обсуждая проблемы. Но когда Нино тоже уходит, она все-таки поддается чувству вины и добавляет еще несколько набросков к тем, что уже есть.       Сегодня ей совершенно ничего не нравится. Такое бывает, поэтому она решает переключиться и возвращается в кабинет Габриэля, чтобы закончить выкройку, которую начала создавать еще с утра, когда Габриэль посоветовал ей посмотреть, как ее идея будет выглядеть на ткани. Шить Маринетт любит куда больше, чем создавать новые наброски, поэтому хватается за эту мысль при первой же возможности.       В кабинете без него как-то неправильно и, одновременно, она чувствует его присутствие во всем, в каждой вещи и безделушке. Маринетт забирается в кресло, пропахшее его парфюмом, и погружается в работу, исчезая на время из реальности, в которой только томительное ожидание. Она очень хочет поскорее его увидеть, хочет, чтобы уже наступил вечер, но изменить ход времени ей неподвластно, поэтому она смиряется.       За несколько часов до конца рабочего дня телефон Маринетт внезапно оживает, оповещая о входящем сообщении. Она с удивлением тянется к нему, едва не роняя на пол слишком длинную ткань, на которую переносит схему, и порывисто выдыхает, когда видит, что сообщение от Габриэля. Маринетт тут же бросает все, что делала, переключаясь на телефон.       Г: Спуститесь вниз?       Маринетт пару мгновений сидит, немного удивленная этим лаконичным сообщением, и ждет, что будет какое-то объяснение или продолжение, но ничего за ним не следует, поэтому она поднимается и идет к двери, на ходу набирая ответное сообщение.       Уже иду. Вы прямо у входа?       Г: Да, я вас увижу. Очень вас жду, Маринетт.       Она выдыхает, чувствуя прилив нервного возбуждения от одного этого сообщения. Маринетт требуется очень много терпения, чтобы вынести поездку на лифте, который, как назло, останавливается на каждом этаже. Когда чего-то очень ждешь, время течет так медленно и неприятно, словно мироздание проводит когтем по стеклу. Маринетт не самый терпеливый человек в мире, поэтому для нее это почти пытка — она выскакивает из здания навстречу вечернему прохладному ветру, словно за ней гонится что-то страшное.       Она сразу замечает Габриэля и мгновенно замирает, не успев даже до конца спорхнуть со ступеней крыльца. Он стоит чуть поодаль, с другой стороны дороги, а в руках держит небольшой, похожий на самодельный, букетик. Габриэль поднимает голову, встречает ее взгляд и очень светло ей улыбается. Для Маринетт эта улыбка словно солнечный луч, ворвавшийся в темную пыльную комнату — она погружается в нее, и больше ничего для нее не существует: ни этой улицы, ни этого мира, ни людей, ни офиса за спиной. Она видит только Габриэля, его улыбку и этот маленький букет в его пальцах.       — Офис моих инвесторов здесь недалеко, — говорит Габриэль, подходя ближе, и смущенно цепляясь за букет, но не отводя взгляда от глаз Маринетт. — Так что я шел пешком. Проходил мимо метро, увидел женщину, которая торговала цветами, подумал о вас, и вот, — он протягивает цветы ей, и Маринетт берет их онемевшими пальцами. Она тут же прижимает букет к носу и вдыхает просто невероятный, пьянящий запах. — Не стоило мне все это рассказывать, да?       — Нет, по-моему, это очень мило, — выдыхает Маринетт и тянется к нему, осторожно касаясь губами его губ. Он замирает, прикрывая глаза, но тут же отстраняется, лишь мимолетно погладив Маринетт по плечу. — Спасибо большое.       — Я рад, что вам нравится, — говорит Габриэль и протягивает Маринетт руку. Она с легкой улыбкой опирается на нее и спускается с последней ступени, на которой так и оставалась все это время стоять. Он чуть тянет ее на себя, почти обнимая, касаясь губами ее волос, и, к ее сожалению, выпускает ее руку, галантно склонив голову. — Вы, кажется, обещали познакомить меня с Парижем?       — Прошу вас, влюбляйтесь, — Маринетт взмахивает рукой, показывая вокруг себя, и делает один оборот вокруг своей оси, едва не падая, но Габриэль со смешком успевает ее подхватить. — Мой Париж просыпается за несколько часов до заката солнца и ранним утром, знаете, когда открываешь балкон, а мир словно светится снаружи.       — Вам стоило бы писать стихи, — мягко говорит Габриэль. В его словах нет ни малейшей насмешки, он смотрит на нее с искренним чувством, он действительно так думает, что не может не удивлять Маринетт, которая всю жизнь прожила с мыслью, что у нее нет никакого писательского таланта. — Мне тоже нравится вечерний Париж, он совершенно особенный.       — Вы меня понимаете, — с нежной улыбкой говорит Маринетт, прижимая букет к себе и задумчиво глядя в высокое, светло-зеленое небо, уже немного подернутое фиолетовой синевой у горизонта. — Он словно в эти мгновения принадлежит только вам.       — Хочу разделить его с вами.       Маринетт смотрит на него с таким невероятно сильным чувством, что у нее ком в горле встает. Он настолько невероятный, потрясающий человек, что она не может найти слов, чтобы попытаться описать его хотя бы про себя. Она так сильно влюбилась в него: в его глаза и голос, в ощущение безопасности рядом с ним, в нежность, которой он ее окутывает, не жалея и не боясь показаться слабым.       — Для этого мы здесь, — говорит Маринетт, когда понимает по приподнятым бровям Габриэля, что молчит слишком долго, и прячет взгляд, опуская голову, чтобы понюхать цветы.       — Так куда вы меня поведете? — спрашивает Габриэль, каким-то волшебным образом в который раз за время их знакомства поняв, что для нее это слишком много эмоций, и поспешно переводя тему диалога. — Я не переставал думать об этом все время на встрече с инвесторами и даже сказал случайно пару глупостей. Дополнительный балл в копилку моей эксцентричности.       Маринетт тихо смеется и опускает букет.       — Боюсь спрашивать, за что вы получили остальные баллы, — говорит Маринетт, незаметно придвигаясь к нему чуть ближе. Габриэль смотрит на нее, улыбаясь, когда их взгляды встречаются, и пожимает плечами.       — Уверен, что-то да нашлось за всю мою карьеру, — смеется Габриэль, быстро смотрит на ее губы — она чувствует этот взгляд, жаром отразившимся в солнечном сплетении, — и снова ей в глаза. Маринетт крепче сжимает в пальцах букет, шестым чувством ощущая, что он сейчас спросит что-то важное, что-то, имеющее значение для их отношений. — Я хочу взять вас за руку, можно?       Маринетт вместо ответа сама берет его ладонь в свою и переплетает их пальцы. Она не понимает, почему он все еще спрашивает, но это приятно — с ней никогда не обращались так, словно ее чувства важнее всего на свете, словно любое ее слово станет законом. Порой ей кажется, что таких людей просто не может существовать на свете. Маринетт чувствует, что влюбляется в него все больше и больше.       — Если не считать этого инцидента, о котором вы упомянули, встреча прошла хорошо? — тихо спрашивает Маринетт и улыбается в ответ на его сияющий взгляд. — Вы выглядите умиротворенным.       — Так и есть, — говорит он, крепче сжимая ее пальцы и чуть поглаживая тыльную сторону ее ладони большим пальцем. — Все прошло отлично, потому что я знал, что вы меня ждете. Это воодушевляет больше, чем желание правильно выполнить свою работу.       — Ожидание свидания? — Маринетт не может отвести от него глаз, не может даже подумать о том, чтобы отвернуться. — Вот, значит, какой у вас мотиватор.       — С недавних пор, — признается он довольно тихо, с легкой, спокойной улыбкой, смотря на нее из-под полуопущенных ресниц. — Вы умеете мотивировать. Ради вас хочется быть лучше.       — Лучше, чем вы уже есть? — Маринетт откровенно флиртует, но не может остановиться, буквально наполненная своим чувством к нему. Она может себе позволить легкий флирт, может позволить себе увлечься этим вечером, пока он ее не останавливает — все хорошо. Маринетт чувствует себя самой счастливой девушкой в мире.       Приятный летний вечер, клонящийся к закату, и этот свет словно бы отовсюду сразу, который бывает только в такие особые дни тепла после дождя, и парижские огни, и воздух, будто бы принесенный порывом ветра из самого Рая — все это делало этот момент особенным. Незабываемым. Маринетт знает, что никогда не сможет забыть этот вечер.       — Вам это кажется невозможным?       — Но так и есть, это невозможно, — смеется Маринетт и позволяет себе опустить голову на его плечо. — Если вы станете лучше, то у меня уже не останется ни одного шанса.       — Ну, они все у вас, — немного помедлив, произносит Габриэль, и Маринетт, глубоко вдохнув, жмурится и прижимается щекой к его плечу, обнимая крепче.       Она не знает, что ответить, потому что наполнена изнутри светом от одной мысли, что он уже отдает ей все шансы и все возможности, которые она только могла попросить. Значит, все, что ей нужно — это сделать последний шаг, если он не решиться сделать его первым. Но почему-то ей кажется — он не решится. И дело не в том, что у него нет стержня, а скорее в его глубоком понимании выбора, который они делают. Маринетт тоже не хочет торопиться, но ей кажется, что любила она его гораздо дольше, чем знала саму себя, и в этом их главное отличие.       — Тогда я заранее их все забираю, — выдыхает Маринетт, все еще прижимаясь к Габриэлю. Он в ответ внезапно чуть сдвигает руку и обнимает ее за талию. — Вы знаете городскую легенду?       — Смотря о чем вы говорите.       — О мороженщике Андре, — Маринетт приподнимает голову и смотрит Габриэлю в глаза. — Говорят, если пара попробует его мороженое, они всегда будут вместе.       — Неужели? — улыбается кончиком губ Габриэль, внимательно рассматривая ее лицо, и Маринетт останавливается, замирая посередине тротуара. — Вы бы хотели быть вместе всегда?       — Если так велит мороженое, — нарочито снисходительно фыркает Маринетт, и Габриэль улыбается шире, собираясь наклониться и поцеловать ее, но останавливаясь буквально на полпути и возобновляя ходьбу так быстро, будто они куда-то опаздывали. Маринетт удивленно оборачивается. — В чем дело?       — Камеры, — коротко бросает Габриэль и не очень охотно. — Простите, Маринетт, не поймите неправильно, просто… Адриан ещё не знает о моем интересе к вам, и я бы не хотел, чтобы эта новость до него дошла из сплетен в газетах.       — Придётся немного воздержаться от проявлений чувств на публике, поняла, — с готовностью откликается Маринетт, ни капли не обидевшись на его бдительность, и Габриэль смотрит на неё с благодарностью. — Ну, думаю, прогулка под руку не ставит вас в невыгодное положение?       — Мы во Франции, Маринетт, — Габриэль чуть ведёт плечом и тихо усмехается. — Не думаю, что этим можно кого-то удивить. Разве что, конечно, гуляющий по городу Габриэль Агрест — это из ряда вон выходящее событие, но я уповаю на то, что за несколько лет почти безвылазной работы в офисе и отсутствия фотографий в прессе, все забыли, как я выгляжу.       Маринетт тихо смеется, это действительно кажется ей забавным. Ей нравятся его шутки, ей нравится его улыбка, когда он пытается сдержать смех, ей нравится, что он настолько расслаблен с ней. Она готова осторожничать и прятаться сколько угодно, если все у них будет так замечательно, если он будет продолжать доверять ей свою душу.       — Боюсь вас разочаровать, — с притворным расстройством говорит Маринетт. — Но вы слишком хороши собой, чтобы вас можно было бы так просто забыть.       Габриэль смотрит на нее сверху вниз и приоткрывает губы, тихо выдыхая. От его взгляда у нее под ногами плывет земля.       — Это и правда грустно, — говорит Габриэль и мимолетно гладит ее по волосам, почти сразу снова опуская руку на ее плечо. — Ведь я хотел бы, чтобы только вы об этом помнили.       — Я помню, очень хорошо, — Маринетт смущённо отворачивается, не знаю, куда себя деть, и торопливо заправляет за ухо выпавшую челку. — Знаете, это все так… замечательно, — внезапно признается она очень тихо, быстро смотря на Габриэля, и тот приподнимает брови, заинтересованно подаваясь ближе. — Вы меня очень волнуете. Во всех смыслах. Я не помню, чтобы кто-то вызывал во мне столько чувств.       Габриэль касается своей щеки, проводит пятерней по волосам и отводит взгляд, но почти сразу возвращается им к ее лицу, словно не может не смотреть.       — Я думал, что больше не способен испытывать что-то такое, не способен столько ощущать и так желать кого-то слышать и видеть, — говорит Габриэль и склоняется, прикасаясь мимолетно губами к ее волосам. — Но вы все изменили. И я очень хочу съесть с вами это мороженое.       — И я, — довольно лепечет Маринетт и, не сдержавшись, снова крепко прижимается к его плечу, рассеянно ведя по нему губами. Они подходят к мосту довольно быстро — к вечеру там все больше людей, но Маринетт совершенно не обращает внимания на заинтересованные взгляды со стороны тех, кто, очевидно, все-таки узнал Габриэля. В первый раз, их то свидание в кафе, они были рядом с офисом, и вряд ли кто-то удивился присутствию Габриэля в кафе, даже если редко его там видели.       — Понимаю, что это немного глупо, — говорит Габриэль, на мгновение сильнее сжимая Маринетт в объятиях, когда их тянет вперед толпа. — Но я волнуюсь о том, что скажет мороженщик. Вдруг он скажет что-то недоброе?       — Уверена, он сразу все про нас поймет, — говорит Маринетт и осторожно накрывает его пальцы, сомкнутые на ее плече, ладонью. — К тому же, Габриэль, это всего лишь мороженое и оно не определяет ничего из того, что мы чувствуем. Это просто забава и милое подтверждение того, что мы и так знаем. — Какая прекрасная пара! — слышат они голос Андре, не успевает Габриэль даже ответить, а в следующее мгновение их касаются теплые, осторожны руки мороженщика, тянущего их ближе к фургончику. — Вы замечательно выглядите вдвоем! Я хочу угостить вас мороженым.       — Я ведь говорила, — одними губами шепчет Маринетт, улыбаясь ему с такой нежностью, которой могла бы объять весь земной шар. Но все — для Габриэля.       Андре щебечет о том, какие они милые, как хорошо, что они пришли, рассказывает, что его мороженое, съеденное вдвоем, сделает их союз не таким хрупким, говорит про их особенности и общности — не замолкает ни на мгновение, увлекая своей плавной и уверенной речью. Габриэль слушает его с нескрываемым интересом, как ребенок, которому только сегодня удалось выйти в большой мир. Маринетт мысленно спрашивает себя, как давно он позволял себе такую маленькую шалость, и ей становится немного обидно за него, за те годы, которые он провел в одной лишь работе. Для него это даже, наверное, не больно, для него это привычка, для него это шаг за шагом в этом дне сурка, удобном, если хочешь перестать жить. Идет лишь второй месяц, а Маринетт уже чувствует, что погружается в эту западню.       — Мне нравится эта идея, — поворачивается к Маринетт с улыбкой Габриэль, когда Андре принимается за работу. — Это так романтично. Я никогда не был романтиком, но это хороший повод начать.       — Пробовать новое, когда искренне готов открываться — самое прекрасное чувство на свете, — говорит Маринетт и прижимается к его плечу. Габриэль забирает рожок и они отходят к скамейке, садясь так близко друг к другу, что любой, кто увидел бы их, решил, что они вместе. Она точно знает, что ничего не испортит им этот вечер. Ничто не помешает им съесть мороженое, ничто не нарушит эту хрупкую гармонию между ними.       Габриэль обнимает ее за плечи и мимолетно касается губами ее волос. Они замирают, позабыв обо всем на свете в объятиях друг друга. Маринетт смотрит, как медленно и неохотно садится за Сену солнце, и думает, что в жизни не чувствовала себя счастливее.       

***

             Примечание к части       Зайки мои любимые, поддержите нас, пожалуйста, копейкой       4276 3000 4648 4070       Или можете зайти на мою страницу в твиттере (ссылка в контактах аккаунта) и заказать рисунок/фанфик! Очень нужны денюжки♥️       Примечание к части Сейчас мы немного заняты личной жизнью и заказами на фанфики, но стараемся радовать и вас тоже! Так что поддержите нас копейкой♥️       Глава тринадцатая. Загрузка отношений (40%)              

***

      — Знаете, о чем я думаю? — доносится до Маринетт голос Габриэля, когда за окном становится уже совсем темно, а в мастерской и коридорах наступает блаженная тишина. Она вытаскивает наушники из ушей, чтобы слышать его лучше, и поднимает голову. Взгляд ее, все еще немного рассеянный, сосредотачивается на его лице, оказавшемся внезапно невероятно близко, так, что когда она чуть сдвигается, разминая затекшие плечи, ее нос скользит по его щеке. Она улыбается и прикрывает глаза, прислушиваясь к запаху, который сводит ее с ума, и накрывает ладонью руку Габриэля, которой он упирается в подлокотник ее кресла.       — О чем же? — она смотрит на него из-под ресниц.       — О том, что я просто ужасный начальник, — говорит он и склоняется еще ниже, потянувшись, чтобы выключить ее планшет. Маринетт чуть приподнимает бровь и отодвигается назад, чтобы получше разглядеть Габриэля. — Мы с вами пропустили обед, и вы совсем не отдыхаете.       — Как и вы, — она касается указательным пальцем кончика его носа. — Это намек?       — Пожалуй. Куда бы вы хотели сходить? — он смотрит на нее, внимательно и прямо, и Маринетт подается вперед, торопливо его целуя. Габриэль раскрывает губы, отвечая на поцелуй, и она рассеянно, привычно гладит его волосы, заправляя их за уши. Он чуть отстраняется, медленно, неохотно, смотря на нее внимательным взглядом. — Я отведу вас куда угодно.       Маринетт чувствует такой эмоциональный подъем от каждого их поцелуя, что ей даже становится легче дышать, когда он улыбается ей.       — А я пойду за вами куда угодно, — говорит Маринетт с едва уловимой улыбкой, от волнения дыша часто и поверхностно. Она очень надеется, что не выглядит смешной, когда пытается флиртовать, но Габриэль и не смеется — он смотрит на нее почти постоянно, и так, что у нее подкашиваются ноги. — Я никогда не была на Эйфелевой башне. Внутри, я имею в виду.       Маринетт прикусывает губу, понимая, как это нагло. Рестораны там очень и очень дорогие, и ей почти стыдно за то, что она просит его, пусть и завуалированно, туда ее сводить. Но взгляд его становится таким радостным, таким счастливым от того, что она попросила, от того, что ей хочется куда-то сходить с ним, что она тут же забывает о выученной привычке стыдиться желаний, которые не соответствуют ее положению в обществе. Если Габриэль посчитает, что это ему не подходит, он скажет, Маринетт знает это, поэтому успокаивается, глядя в теплые серые глаза.       — С удовольствием свожу вас туда, — отзывается Габриэль с нежным акцентом, и в это мгновение Маринетт хочется обхватить его шею руками, притянуть к себе, поцеловать и не выпускать никуда до утра, потому что иначе она уже просто не может. — Открою для вас что-то новое. Как вы для меня.       — Вы каждый день открываете для меня что-то новое, — говорит Маринетт с такой широкой улыбкой, что у нее сводит скулы, но она продолжает ему улыбаться. Она касается его щеки костяшками пальцев и гладит, тая от нежности, когда Габриэль в немом удовольствии чуть прикрывает глаза. — Не стоит недооценивать это.       Габриэль наклоняется чуть ближе и прижимается губами к ее виску, а затем соскальзывает ниже и замирает в миллиметре от ее губ. Маринетт прерывисто выдыхает. Она чувствует через ладонь, которая лежит на его плече, как по телу его проскальзывает мелкая дрожь, видит, как дрожат его ресницы. Почему он до сих пор не преодолел этот барьер? Она спрашивает себя об этом раз за разом, но никак не может прийти к единому выводу. Ей не верится, что он просто боится, и она не может не думать по ночам, что Габриэль слишком сильно травмирован.       Маринетт так страшно сделать что-то не так, но она все же целует его, медленно и долго, лишь на одно короткое мгновение раздвигая его губы — когда отстраняется.       — Я ценю все, что между нами происходит, поверьте мне, — шепчет Габриэль, не отодвигаясь ни на миллиметр. Он тоже желает большего, она знает. Она бы сделала этот последний шаг, если бы так не дорожила его душой, если бы не боялась ранить его, ступить туда, где еще слишком мягко и нежно, чтобы кто-то попытался дотронуться — она не хочет оставить неосторожные следы на этой новой, непротоптанной тропе, причинить ему боль, разрушить то, что важно для него. Она хочет, чтобы он никогда не вспоминал ее как ту, кто сломала его — лишь как ту, кто помогла вновь начать жить.       — Это лучшее, что со мной случалось, — тихо произносит она, следя за выражением его лица, и с удовлетворением отмечает, что ее слова глубоко его волнуют. В нем столько чувств, столько эмоций — ей кажется, что человек просто не может испытывать столько всего одновременно, что внутри него какая-то отдельная вселенная, которую она никогда не сможет до конца разгадать. Но это и не нужно. Она будет любить его, любить каждую минуту своей жизни, и узнавать, открывать для себя столько, сколько он сам ей позволит, и радоваться каждой возможности и каждому мгновению, когда он раскрывает перед ней свои чувства.       Он смотрит на ее губы. У него такой взгляд, что у нее начинают дрожать пальцы. Потом медленно поднимает глаза и выдыхает так, словно боялся все это время дышать — горячее дыхание касается ее кожи, она чувствует его запах, тепло его губ. Она говорит ему мысленно «я люблю тебя бесконечно» и целует, долго-долго и нежно прижимаясь к его губам.       Медленно поднявшись на ноги, она гладит его шею, руки, запускает пальцы в его волосы, и снова гладит, раз за разом, неспешно и нежно, почти не дыша в этой сокровенной тишине. Габриэль по наитию закрывает глаза и немного откидывает голову, подставляясь под ее ласку. Она пропускает волосы через пальцы, спускается ниже, касается кончиками пальцев нежной кожи за ухом, срывая с его губ быстрый вздох, и опускает ладонь на его шею. Маринетт пошла бы дальше, ее отделяет от этого шага только его взгляд из-под ресниц, влюбленный и робкий, но замирает, потому что чувствует, что сейчас не время, и просто прислоняется щекой к его плечу, почти касаясь губами шеи. Она чувствует его кожу, ее тепло, аромат парфюма, ей почти душно от этой близости, у нее сбивается дыхание — и он вторит ей, вздрагивая, когда ее губы касаются кожи.       — Надеюсь, у меня получится сделать еще лучше, — Габриэль поднимает ее руку и целует пальцы, и Маринетт поднимает на него голову, нежно улыбаясь. Она проводит по его подбородку согнутыми пальцами и удерживает, коротко и поспешно целуя в уголок губ. — Потому что лично я уже получил много больше, чем мог рассчитывать.       Маринетт опускает ладонь на его грудь и коротко улыбается — она чувствует как быстро под пальцами бьется его сердце. Это невероятно приятно — знать, что она имеет над ним такую власть. Что она нравится ему, что он находит ее привлекательной, что ему жарко рядом с ней, потому что она не может думать ни о чем, кроме как о нем и его объятиях, когда остается в одиночестве.       — Поверьте, вы могли с самого начала рассчитывать на все, что пожелаете, — улыбается Маринетт, опуская взгляд, и медленно перемещает руку с его груди на плечо. — Вы слишком много переживаете о том, что мне понравится, а что нет.       — Разве это не важнее всего? — произносит Габриэль очень тихо, вдруг прислоняясь своим лбом к ее, и Маринетт прикрывает глаза, чувствуя необходимость прижаться к нему еще сильнее, просто почувствовать его рядом — Габриэль касается носом ее щеки, и Маринетт замирает, боясь спугнуть момент. — Хочу, чтобы вам было хорошо рядом со мной.       — Мне хорошо, очень хорошо, — шепчет Маринетт, чуть приподнимает голову — его прикосновение, его дыхание скользит вниз по ее коже, — и касается губами его скулы. Габриэль вздыхает, ведет руками по ее спине вверх и вниз одновременно, обнимая чуть крепче, и Маринетт проводит носом под его глазом, чувствуя прикосновение его дрожащих ресниц к коже. Она чувствует себя такой невероятно влюбленной в него, что это кажется почти сном. — Я тоже переживаю о том, чтобы вас все устраивало. Так что, если вы считаете… если вам кажется, что вы что-то должны, но не хотите этого делать, вам не нужно. Ваши чувства не менее важны.       Габриэль смотрит на нее несколько очень и очень долгих мгновений, таких долгих, что ей хочется раствориться в его руках, закрыть глаза и никогда не просыпаться больше, лишь бы не отстраняться, а затем он вдруг накрывает пальцами ее губы и целует через руку. Маринетт не может на него насмотреться, настолько прекрасны его глаза в этот миг — Габриэль самый нежный мужчина в ее жизни, и за то, чтобы встретить его, она пережила бы в два раза больше сложностей и боли, чем ей уже случалось встретить на своем жизненном пути.       — Я знаю. Все, что я делаю, я хочу делать, — говорит Габриэль, проводит пальцами по ее губам, и Маринетт закрывает глаза. Она опускает ладонь на его запястье, некрепко сжимая и удерживая, и целует его пальцы, ощущая такую острую дрожь внутри, что она едва способна ее вытерпеть. — Невероятная… Вы даже не представляете, что вы для меня делаете.       — Ну, мне кажется, что вы для меня — больше, — дрожащим голосом пытается пошутить Маринетт, потому что чувствует, что еще немного и она просто не сможет остановиться, даже если он попросит. Прежде, чем выпустить его запястье, снова целует его пальцы одним долгим поцелуем. — Так мы идем или останемся здесь навсегда? Я не против, если вы будете меня так крепко обнимать.       — Простите, — бормочет Габриэль, краснея, гладит ее ладонью по щеке и окончательно отстраняется, чтобы забрать со стола телефон и закрыть кабинет на ключ. Все это время Маринетт ощущает себя, как на плахе, это странное волнение, не хорошее и не плохое, хотя больше, конечно, возбуждающее, но Маринетт совершенно не знает, что с ним делать.       Она наблюдает за Габриэлем, как он бережно обнимает ее за талию, увлекая по коридору, как смотрит, как касается, и пытается понять, что в его голове. Он ведь наверняка испытывает к ней какие-то чувства, не может не испытывать, но все же Маринетт его не понимает, даже когда ей кажется, что она подошла к пониманию вплотную, он внезапно оказывается от нее так далеко, что ей приходится снова начинать этот путь. И в то же время она знает, что должна пройти этот долгий путь к нему, потому что видит — он идет такой же, со своими сложностями, не пытаясь отвернуться или сдаться. Габриэль правда хочет узнать ее, и это самое прекрасное, что мужчина может сделать для женщины.       — Люблю так с вами оставаться, — внезапно говорит Габриэль, когда они останавливаются у лифта и синхронно смотрят назад, в конец темного коридора, в котором они частично повыключали свет за ненадобностью. Маринетт прикусывает губу и поднимает взгляд, но Габриэль к ней не поворачивается. — Когда никого нет и я могу провести вас по этому коридору. Моему делу уже двадцать шесть лет, оно старше Адриана, а теперь я могу с вами разделить свой триумф. Мне нравится это чувство.       — Спасибо, — шепчет Маринетт, лаская взглядом линию его челюсти, щеки, ресницы, нос, пока он не поворачивается к ней и не смотрит в глаза. Габриэль улыбается. Маринетт приподнимает руку и ведет кончиками пальцев по его лбу, убирая назад растрепавшиеся пряди волос. — За то, что впустили меня так глубоко в свою жизнь.       Габриэль ничего не отвечает, просто смотрит, а затем склоняется и касается ее губ поцелуем. Лифт открывается, на полу расстилаются яркие полосы, намного ярче, чем свет от полупотухших ламп. Маринетт обхватывает его лицо двумя ладонями, обнимает, тянет к себе, чуть приоткрывает губы, но лишь на мгновение, чтобы почувствовать его вкус. Габриэль выдыхает, тянется к ней, почти толкает — они делают шаг назад, ступают в тень, ставшую глубже от яркого света из лифта, и едва не спотыкаются. Пустой коридор наполняется их смехом.       Маринетт крепко обнимает Габриэля за шею и прижимается щекой к его щеке. Если бы можно было собрать свои чувства в баночку, законсервировать и оставить до темных дней, эти бы Маринетт собирала особенно бережно. Ей так нравится этот вечер, и эти объятия, и эта темнота, которую прорезает свет, и поцелуи, невинные и быстрые, которые они делят на двоих — она знает, что будет возвращаться к этому мигу всю свою жизнь и не сумеет никогда пресытиться.       Габриэль гладит ее по плечу, не отстраняясь. Маринетт не знает, о чем он думает, но ей кажется, что они разделяют похожие мысли и чувства. Она надеется на это.       — Не хочу вас ни с кем делить, — говорит Габриэль, отстраняясь, и смотрит ей в глаза. — С людьми, которые будут смотреть на вас и оценивать, потому что вы придете со мной. С людьми, которые даже не умеют чувствовать и меряют жизнь другими категориями. Но это очень красивое место и вы должны его увидеть. А еще там прекрасная кухня, а я обещал вам ужин.       — Как бы они меня ни оценили, главное то, как меня оцениваете вы, — говорит Маринетт и поправляет его галстук, осторожно затягивая его чуть выше. Габриэль замирает, прикрывая глаза, и Маринетт легонько тянет его на себя, сжав чуть пониже узла ткань, — он выдыхает, резко и прерывисто, и Маринетт застывает в нескольких миллиметрах от его приоткрытых губ. Она могла бы сделать сейчас с ним что угодно. Но она лишь невинно целует его и отстраняется, перемещая руку на его плечо. — Надеюсь, с этим проблем не будет?       — Что?.. — у него такой вид, будто Маринетт ударила его по голове. У нее моментально начинают гореть щеки, и она отворачивается, беря его за руку и невесомо подталкивая к лифту. Они ступают на светлые полосы, и магия тени, в которой они прятались, чуть ослабляет свое действие, позволяя им выдохнуть. У Маринетт дрожат ноги, когда они входят вдвоем в эту крошечную коробку.       — Ну, вы ведь не стыдитесь меня?       — Я никогда бы не стал, это… невозможно, Маринетт, клянусь вам, — Габриэль отмирает и смотрит ей в глаза, крепче сжимая ее ладонь. Лифт плавно едет вниз, каким-то невероятным образом своим движением синхронизируясь с мечущимися в голове фантазиями. — Я сноб, но не в этом плане. Моя семья не была богатой.       — В самом деле? — Маринетт смотрит на него с интересом. — Адриан никогда не рассказывал мне про вашу семью, мне интересно было бы послушать.       — Ну… — Габриэль мнется всего мгновение, но почти сразу расслабляется и смотрит на Маринетт с улыбкой. — Мои родители не то чтобы… Сейчас они не бедны, я обеспечиваю их, но в моем детстве у нас было много проблем финансовых и… других. Мы сейчас не особо общаемся, лишь когда дело касается денежных переводов или чего-то такого.       — Оу, — Маринетт прикусывает губу, не зная, что сказать. — Мне жаль, Габриэль… Вы хотите поговорить об этом?       — Не переживайте, Маринетт, — Габриэль коротко смеется и целует ее в лоб, прижимая к себе крепче, когда она ежится от перепада температуры на подземной парковке. — Просто сложное детство, оно у многих сложное. В этом нет справедливости, это просто факт. Единственное, о чем я жалею — моя семья не дала мне представления о том, как надо, и я ориентировался на то, что делать не надо. Не думаю, что это мне помогло.       — Адриан всегда очень тепло о вас отзывается, — поспешно отрицает Маринетт, прижимаясь к Габриэлю еще крепче. — Вы не были ему плохим отцом, наоборот.       — Но что-то я упустил, раз он до сих пор так мало мне доверяет, разве нет? — говорит Габриэль. Они останавливаются у его машины и синхронно друг к другу поворачиваются, глядя в глаза. — Я вас снова загружаю этими глупостями…       — Нельзя заранее узнать, как прожить жизнь, — ласково говорит Маринетт и гладит Габриэля по щеке, проводя большим пальцем под его глазом. — Мы можем только поступать по совести и надеяться, что все делаем правильно. И учиться на своих ошибках. Точнее даже признавать их. Мне кажется, знать, что ты не застрахован от ошибок и замечать их, намного лучше, чем быть абсолютно безгрешным.       — Мне кажется, последнее невозможно, — говорит Габриэль, улыбаясь, открыто и тепло. — Хотя вы очень близки. Спасибо, Маринетт, мне намного легче, правда. Никто иной не смог бы меня успокоить.       — Значит, обращайтесь, — Маринетт приподнимается на носочки и целует его в щеку. — И не думайте, что загружаете меня глупостями. Говорите то, что чувствуете, даже если это «плохие» чувства, — Маринетт жестом показывает то, что думает о разделении чувств на плохие и хорошие, и переводит взгляд на машину. — Вы сами поведете?       — Да, водителя я уже отпустил, надеюсь, вы не против, — Габриэль открывает перед ней дверь, и Маринетт, скользнув пальцами по его руке, садится, утопая в мягком кресле, от которого исходит стойкий запах парфюма Габриэля. Он садится на водительское сидение и пристегивается следом за Маринетт. Почему-то то, как он заводит машину и опускает руку на коробку передач кажется ей очень сексуальным. Маринетт наблюдает за ним из-под полуприкрытых ресниц, стараясь дышать так, чтобы не выдать себя, и просто наслаждается каждым мигом рядом с ним.       Пока они едут, Маринетт находит в себе смелость опустить руку на его колено, стараясь, чтобы этот жест выглядел не намеком, а утверждением их позиций, и отворачивается к окну, показывая, что не собирается ничего больше делать, даже если кажется, что это не так. Ей слишком неловко продолжить это движение прямо сейчас, в это мгновение, в машине, ей кажется, что сейчас не место, поэтому, когда Габриэль накрывает ее руку своей, погладив, ей становится легче.       Они снова говорят о каких-то пустяках, о работе, о том, что делали вчера вечером, — Габриэль рассказывает, как маялся с выкройками, Маринетт в двух словах описывает, как пыталась набросать новые вариации эскизов, — и через весь их неловкий, вялый разговор тянется ощущение тепла его тела под пальцами и жжение прикосновения к ее руке. Маринетт просто не может думать ни о чем другом.       Ей страшно даже дышать, но мысли ее наполнены представлениями о том, что могло бы быть, как она могла бы сдвинуть руку чуть выше, коснуться его… Маринетт отворачивается к окну, ощущая, как горит лицо, и Габриэль немного растерянно замолкает на полуслове, когда она, помедлив лишь еще пару мгновений, убирает руку. Машина тормозит в нескольких кварталах от       Эйфелевой башни на платной парковке, и наступает глубокая, ничем больше не скрываемая тишина.       — Я расстроил вас? — спрашивает Габриэль, не двигаясь с места. Маринетт поворачивается к нему и улыбается. — Все эти разговоры, может быть, были не к месту…       — Почему вы все еще думаете об этом? — мягко говорит Маринетт. — Вы не сделали ничего плохого, вы раскрыли мне душу, и я благодарна вам за это.       — Это не значит, что я не мог вас расстроить, — отзывается Габриэль с легкой полуулыбкой, и Маринетт улыбается ему в ответ.       — Я слишком волнуюсь, но это хорошее волнение, и, что ж, вы действительно причина этому чувству, — она старается, чтобы ее голос звучал недостаточно серьезно, но, видимо, у нее все равно не выходит, потому что Габриэль смотрит на нее таким взглядом, значение которого она не понимает.       — Прошу вас, я хочу, чтобы вы чувствовали себя рядом со мной комфортно, — говорит Габриэль и протягивает ей руку ладонью вверх. Маринетт вкладывает в нее свои пальцы, и Габриэль подносит их к своим губам, нежно целуя.       Маринетт вздыхает. Ей комфортно, ей ни с кем и никогда в этой жизни не было так комфортно, как с ним, и, тем не менее, она чувствует себя потерянной в собственной любви — она такая огромная, что мешает ей дышать, не дает ей спать, не позволяет даже существовать вдали от него, не думая лишь о нем. Габриэль заполняет каждую секунду ее существования, он будто бы и есть любовь, будто бы она всю жизнь искала только его.       Маринетт ни в чем так не уверена, как в том, что любит его и хочет быть с ним рядом.       — Я обещаю, что если что-то пойдет не так, я вам скажу, — Маринетт тянется к нему через сидение, и он сам к ней склоняется, поспешно касаясь губами ее губ. Прежде, чем отстраниться и открыть дверь, он гладит ее по щеке и плечу, награждая таким взглядом, что ее кидает в жар от осознания, что он хочет остаться с ней в этой машине и закончить начатое.       Пока он обходит машину, чтобы открыть перед ней дверь, Маринетт сидит, замерев, и даже не дышит, пытаясь прийти в себя. На улице ее окончательно отрезвляет прохладный воздух и шум вечернего города в туристическом месте.       По дороге к Эйфелевой башне они смеются и перебрасываются шуточными идеями для отступления из ресторана, если все пойдет не так, как им хотелось бы. Пока лидировал план, подразумевающий участие двух кальмаров — живых или не очень, — вилки и тележки для разноса блюд. На кальмарах настаивал Габриэль, но Маринетт была уверена, что подойдет любое неприятное существо — из них получаются прекрасные отвлекающие маневры.       — А знаете, мне все-таки жаль оставлять там кальмара, его ведь сделают соучастником, — говорит Маринетт, пока они поднимаются на самую высокую площадку в самом шикарном лифте, который она когда-либо видела. — Может, заберем с собой?       — Ради вас спасу хоть всех кальмаров в Париже, — Габриэль приподнимает ее руку и с улыбкой целует, и Маринетт довольно щурится. С ним она чувствует себя защищенной. Он шутит, но она знает, что он сделает для ее спокойствия действительно все, что угодно, даже такую глупость.       — Благодарю вас, месье, вы очень благородны, — важно кивает Маринетт, и они смеются, выходя на площадку из лифта. Габриэль уверенно ведет ее к стойке с администратором, но останавливается в нескольких шагах от нее.       — Я сейчас, только договорюсь, — Габриэль смущенно проводит рукой по волосам. — Я не озаботился удержать за собой столик заранее, не думал, что вы согласитесь со мной пойти в такое место, ведь это… я сейчас.       Маринетт с улыбкой кивает ему, украдкой погладив по руке, и Габриэль отходит к стойке. Она отворачивается и окидывает взглядом помещение, в котором оказалась. Место это, прямо сказать, не ее уровня, и теперь она понимает, что имел в виду Габриэль, говоря о том, что ей может быть здесь не слишком комфортно. Маринетт чувствует на себе взгляды, внимательные и оценивающие, и всерьез в моменте раздумывает, чтобы действительно попросить его уйти отсюда. Но Маринетт давит эти мысли сразу и на корню, потому что не хочет зависить от оценки и мнений людей, которые не имеют к ней никакого отношения, с которыми она не будет садится за один стол и крестить своих детей. Пусть они думают о ней, что хотят, а она собирается насладиться этим вечером рядом с Габриэлем и взять от него максимум.       — Все хорошо? — раздается над Маринетт тихий голос Габриэля, и она рассеянно поднимает на него взгляд. — Вы выглядите потерянной. Если вам не хочется больше…       — Тише, — негромко смеется Маринетт и касается его губ указательным пальцем. — Я не собираюсь вас здесь бросать, просто я, кажется, одета неподходяще для такого места. Это не проблема, нас пропустят?       — Вы не можете не подходить этому месту, — улыбается Габриэль, рассеянно целуя ее у уха, когда подталкивает чуть ближе к столику. — Только если место — вам.       — Не знала, что это так работает, — говорит Маринетт, опуская голос на тон. Она знает, ему это нравится. Габриэль чуть сильнее сжимает ее талию и замирает прежде, чем отстраниться. Он делает знак рукой поспешно подошедшему официанту, который должен отодвигать для гостей стулья, и сам сдвигает его для Маринетт. Выпрямляясь, он целует ее в волосы.       — Для вас — да, — Габриэль помогает ей придвинуться к столику и садится напротив, в явном волнении разглаживая и без того идеально ровные салфетки. — Только скажите, если вам надоест, и мы сразу уйдем.       Маринетт не считает, но, кажется, это уже пятый раз, когда он повторил эту фразу с тех пор, как они вышли из мастерской.       — Не переживайте так, — Маринетт искренне и тихо смеется, касаясь его руки кончиками пальцев, но почти сразу останавливая себя. Она почти физически чувствует, как Габриэль внутренне сжимается от холода этой короткой ласки, и ей очень не нравится это чувство. — Я ведь могу вас касаться? Эти люди, они… не хочу, чтобы у вас были проблемы с Адрианом или на работе из-за меня.       — Это неважно, — он осторожно тянется к ней и чуть гладит ее пальцы, но тоже почти сразу отстраняется. — Я про общество. А вот Адриан…       — Все в порядке, — она чуть приподнимает руки и улыбается, пусть и рассеянно и пытаясь скрыть толику разочарования от того, что она не сможет касаться его так часто, как ей бы того хотелось. — Все для вас, Габриэль.       — Я поговорю с ним, как получится, — Габриэль все-таки ловит ее за запястье и несильно сжимает ладонь. — Уверен, он поймет меня.       — Но пока лучше не рисковать, — понимающе улыбается Маринетт и делает вид, что поправляет салфетку на своих коленях, чтобы чем-то занять руки. — Не переживайте обо мне, я буду ждать вас, сколько потребуется.       — Спасибо, — говорит Габриэль полушепотом, и явно хочет добавить что-то еще, но к ним подходит официант.       Пока Габриэль делает заказ, Маринетт смотрит поверх его плеча в окно, на раскрывающуюся перед ними панораму Парижа, усеянного ночными огнями, и думает о том, что Адриану даже в голову не придет, что они неравнодушны друг к другу. Он слишком сильно верит, что мир в целом правильный, и едва ли может себе представить что-то выходящее за эти рамки. Когда-то и Маринетт не могла это представить, а теперь сидит с Габриэлем в самом дорогом ресторане Парижа.       — Вы ведь не против, что я сделал выбор на свой вкус? — спрашивает Габриэль, когда официант отходит. Он снова касается ее руки и украдкой гладит пальцы.       Маринетт с улыбкой наблюдает за этим легким, нежным движением, пока Габриэль все же не убирает руку, расслабленно опуская ее в нескольких миллиметрах от ее ладони. — Как вы тогда в том кафе.       — Я только за, потому что я вряд ли смогла бы даже произнести название здешних блюд, — с улыбкой говорит Маринетт и опирается локтем на стол, придвигаясь ближе к Габриэлю. — Я доверяю вам.       Безоговорочно, так, как не доверяю даже себе.       — Я вам тоже, — спокойно соглашается Габриэль и складывает на столе руки, заинтересованно рассматривая её лицо. Маринетт смущенно улыбается ему в ответ. — Я хочу сшить для вас платье.       — Платье? — она удивленно приподнимает брови. К ее лицу приливает жар, и она поспешно опускает взгляд, рассматривая собственные ногти.       — Это настолько удивительно? — в голосе Габриэля открыто сквозит нежность. — Я ведь дизайнер, я привык выражать чувства через творчество.       Маринетт прикусывает губу, чтобы не спросить, какие именно чувства он хочет выразить, потому что это не было бы уместно здесь и сейчас, как бы ей ни хотелось узнать.       — Просто это довольно неожиданно, но… — она запинается, невероятно сильно жалея, что не может просто обнять его и поцеловать в волосы в знак благодарности. — То есть, конечно, я хочу этого! Платье, в смысле, я имею в виду платье.       — Я надеялся на ваше согласие, потому что у меня уже есть несколько эскизов, — смущенно фыркает Габриэль, все еще не отводя от нее ласкового взгляда, и Маринетт торопливо заправляет волосы за ухо, заставляя себя не отворачиваться. Но его взгляд все равно будоражит. Настолько, что ей почти становится нечем дышать, пока он не смотрит в стол, расправляя скатерть. — Возможно, мне придется взять с вас мерки… Точнее, мне нужно снять с вас мерки, потому что я не то чтобы уже понял по внешним данным, хоть я и работаю в этой сфере долго, просто, чтобы убедиться…       Маринетт тихо смеется, прижимая ладонь к горящей от смущения щеке.       — Даже если вы пытаетесь сказать, что не разглядывали меня, в попытках узнать, какие у меня пропорции, это все равно было бы довольно мило, — отвечает она с улыбкой, и Габриэль кидает в ее сторону быстрый, неловкий взгляд. — К тому же, я же знаю, что вы уже итак поняли. Но если вам нужно удостовериться, я буду рада помочь! В конце концов, вы ведь шьете для меня.       Габриэль кивает и проводит по волосам рукой, очевидно, чувствуя себя таким же неловким и растерянным, как и Маринетт. Пока он не смотрит на нее, она позволяет себе разглядывать его лицо, его профиль, его прекрасную шею и руки, крепко сцепленные перед ним в замок.       — Вы не подумайте, что я какой-то… Если вам неприятно, то мне очень жаль, это правда не всегда можно контролировать, — Габриэль сжимает руки еще сильнее, а его голос становится совершенно растерянным. — Это неосознанно, я долго думал над этим платьем и хотел быть уверенным, что вам оно подойдет, поэтому веду себя как дурак сейчас, и мне давно стоило бы замолчать, да? Меня вполне устроит, если вы снимите мерки сами, мне вовсе не обязательно контролировать процесс.       — Вот как, — Маринетт невольно улыбается, хоть ей и стыдно за то, что его смущение ее немного забавляет. Но карма за это настигает ее сразу, стоит ей только открыть рот: — Это не очень-то привычно: слышать от вас такие слова; я про контроль. Я имею в виду, обычно вы не верите никому, пока не перепроверите десять раз. Так что я не против, если вы снимите мерки сами и будете спокойны.       — Ну, это немного другое, — замечает Габриэль, и Маринетт, перестав дышать, добавляет:       — Неужели?       — Да, но я все равно буду рад… — он замолкает, поджимая губы, а потом еле слышно растерянно усмехается: — Буду рад снять мерки.       — Можете не стесняться, я не боюсь мерной ленты. Или ваших рук.       — Я и не думал… — он опускает взгляд, скромный и смущенный, по всей видимости, так же, как Маринетт представивший, как он будет это делать, касаясь ее, целуя и обнимая. Маринетт, не удержавшись, прикасается к его сцепленным рукам и осторожно их разделяет, мимолетно поглаживая его ладони и пальцы.       — Мне будет приятно, если думали, — выдыхает Маринетт, не понимая до конца, откуда в ней столько смелости, и снова отстраняется от него. На пальцах все еще остается тепло его кожи. Она отвыкла быть от него вдали, больше всего на свете она хочет оказаться в его объятиях, даже в самых невинных, и пусть весь ресторан провалиться под землю вместе со всеми, кто мог навредить Габриэлю досужими сплетнями.       — Слишком боялся, — неуверенно произносит Габриэль, улыбаясь. — Но теперь не буду.       — Вам не стоит ничего бояться, — говорит Маринетт в который раз и опускает взгляд, расправляя салфетку. — Все пути перед вами открыты.       Она чувствует на себе его взгляд, чувствует его улыбку, даже если не смотрит на него, чувствует, что он не может отвернуться — Маринетт поднимает голову, когда к ним подходит официант, но Габриэль даже не поворачивает головы, чтобы посмотреть на него.       В ярком свете ресторана он выглядит так, словно здесь родился, словно это его место — он спокойно раздает указания, не прекращая смотреть на Маринетт, и она рассеянно думает, что любой, кто увидит их сейчас, без всяких их лишних прикосновений поймет, что они друг в друга влюблены. Нужно быть очень наивным, чтобы не увидеть это. Маринетт ни за что бы не поверила, если бы смотрела со стороны, а они ведь даже не пытаются притворяться.       — Что? — смущенно спрашивает Маринетт, не сдержавшись, и берет в руки вилку, разглядывая салат, который больше похож на произведение искусства. Габриэль качает головой, в который раз запускает руку в волосы и неловко прикусывает губу прежде, чем тоже взять в руки вилку. Маринетт так сильно хочется его поцеловать, что у нее спирает дыхание.       — Я просто… Вы такая красивая, — бормочет Габриэль, опуская голову и начиная разделять ингредиенты на своей тарелке по цветам. Маринетт негромко смеется, с нежностью глядя на него, а затем окидывает взглядом зал.       — Особенно на фоне всех этих женщин с восхитительным макияжем и в вечерних платьях, — говорит Маринетт и упирается в стол локтем, немного мелочно надеясь, что испортит вечер парочке этих напомаженных людей своим поведением. — Но мне приятно, что в ваших глазах я красивая в платье, которое ношу два дня подряд, и после двенадцати часов работы. Это даже лучше.       — Ну, знаете, мы идеально друг другу подходим, — Габриэль чуть давится своим капустным листом от смеха и взмахивает в её сторону вилкой. — Не уверен, что мыл голову последнюю… неделю. Может, даже две. Понятие времени для меня навсегда потеряно.       — Сухие шампуни? — предполагает Маринетт с улыбкой, даже никогда в жизни не подумавшая бы, что Габриэль устает настолько, что становится одним из тех людей, которые приходят домой и просто падают на диван, моментально засыпая. — Даже так вы как будто с иголочки.       — Это называется репутацией, — снова тихо смеётся он, и Маринетт фыркает в свою тарелку с его забавного выражения лица. — Кстати, да, сухие шампуни весьма спасают. Первые пару использований.       — А потом вы применяете магию вне Хогвартса? — улыбается Маринетт, закидывает в рот креветку в соусе и снова смотрит на Габриэля, шея которого немного покраснела от смущения. — Потому что, клянусь, вы выглядете как человек, который встает за два часа до выхода, чтобы привести себя в порядок.       — За два часа до выхода? — Габриэль удивленно приподнимает брови и мельком смотрит на нее, почти сразу опуская взгляд в тарелку, такой милый, что Маринетт хочется закрыть лицо руками и запищать. — Я встаю через двадцать минут после того как прозвенит последний будильник и первые полчаса ненавижу весь мир. Правда, — он замирает на мгновение и наконец поднимает голову, — последнее время каждый раз, когда вы мне с утра пишите, у меня ощущение, что я проснулся, а мои акции поднялись в цене на двести процентов.       — Было бы здорово, если бы ваши акции зависели от моих сообщений, — смеется Маринетт, довольная и смущенная их диалогом. — Тогда бы там точно было бы больше двухста процентов.       — Неплохой бонус, — соглашается Габриэль, широко и ярко улыбаясь ей, радуясь ее реакции с такой непосредственностью, что Маринетт влюбляется в него все больше и больше, по ощущениям этим чувством охватывая всю их галактику. — Но это не так важно, как получать от вас сообщения.       Маринетт, не удержавшись, закрывает лицо руками, но тут же смотрит на Габриэля, раздвинув пальцы. Она чувствует совершенно то же самое, и ей приятно раз за разом сталкиваться с подтверждением, что это не она одна немного сошла с ума.       — На самом деле, — тихо говорит она, опуская руки, и смотрит поверх его плеча, потому что в глаза в этот миг ей смотреть немного неловко. — Когда я просыпаюсь, моя первая мысль о вас. Я открываю нашу переписку и надеюсь, что вы мне ночью что-то написали, и почти всегда так и есть.       — В этом свете забавно, что я по десять минут сижу у телефона и думаю, отправлять сообщение или нет, — Габриэль негромко фыркает. — Я, наверное, кажусь вам странным. Принято считать, что все мужчины бесстрашно написывают девушкам день и ночь, наверное, порой так и есть, но для меня это… Надеюсь, вас это не оттолкнет.       — Я не из тех людей, кто следует за стереотипами, — мягко говорит Маринетт и незаметно накрывает ладонью его руку, чуть напрягшуюся, когда она начинает говорить. — Вы можете быть каким угодно со мной, и ничего не изменится. Там, где вам не хватает смелости, хватит у меня.       Габриэль кивает, рассеянно и благодарно улыбаясь. Сердце Маринетт замирает от восторга. Он прекрасный. Она и не представляла, насколько ей повезет, когда встретила его. Она даже сейчас не до конца может понять масштаб своего везения, но оно огромно — в этом сомнений нет никаких. Больше они не говорят об этом, но Маринетт чувствует, что дала ему обещание, и что он будет ждать, и от этого ее накрывает одновременно страхом и чувством, что она могла бы взлететь от удовольствия.       Заканчивают ужин они в уютном молчании. Когда официант уносит пустые тарелки, Габриэль чуть сдвигает стул, подсаживаясь ближе к Маринетт, и смотрит за панарамное окно на вид, от масштаба и красоты которого спирает дыхание. В зале почти не осталось посетителей, и Габриэль позволяет себе взять Маринетт за руку.       — Отсюда есть выход на смотровую площадку, обычно закрытую для туристов, — тихо говорит Габриэль и поднимает ее руку, осторожно касаясь губами их сомкнутых пальцев. — Хотите посмотреть на Париж с самой высокой его точки?       — Заманчивое предложение, — улыбается Маринетт и встает, повинуясь его движению. Она, конечно же, не говорит ему, что на протяжении четырех лет имела возможность смотреть на Париж с точек гораздо более высоких, чем Эйфелева башня — не могла бы сказать, даже если бы была такая возможность, потому что вряд ли это его порадует. Она просто идет за ним, позволяя ему накинуть ей на плечи свой пиджак, и прижимается к нему, довольная и счастливая, как никогда прежде.       Провожающий их администратор открывает дверь, и они выходят наверх. Это совершенно точно не туристическое место, заграждения почти незначительные и никаких стекол, отделяющих их от реальности. Маринетт не выносит эти стекла — они превращают самый прекрасный момент в жизни обычного человека в его суррогат. Она верит, что если всего бояться и от всего отгораживаться стеклом, то можно пропустить собственную жизнь, потому что она пройдет мимо.       — Вы не боитесь высоты? — спрашивает Габриэль, обнимая Маринетт со спины и прижимая к своей груди. Она улыбается, качает головой и целует его в подбородок. Габриэль улыбается ей в ответ. — А я немного боюсь.       — Я буду вашим барьером, — говорит Маринетт, опуская ладони на его руки, сцепленные на ее животе. — Не бойтесь.       — Странно, но с вами действительно не страшно, — он опускает голову, прижимаясь к ее волосам щекой. Ветер треплет их одежду, обдувает их воздушными потоками со всех сторон, но на удивление Маринетт совсем не холодно. Хорошо, комфортно, правильно. Тепло в его руках. — Невероятно красиво…       — Да, — выдыхает Маринетт. — Да, он замечательный.       Она так долго берегла этот мир, так долго сражалась за спокойствие и порядок, что порой все еще удивляется, что это не сон, и все действительно закончилось. Он все еще на месте, он справляется и без нее, ее прекрасный и гармоничный в своей неправильности город. Она может, наконец, успокоиться, отпустить его и открыть новую главу — без борьбы, с Габриэлем, в самых бережных объятиях в ее жизни.       

***

             Примечание к части       Поддержать авторов за старания♥️: 4276 3000 4648 4070       Глава четырнадцатая. Ссоры и решения              

***

      Адриан впервые звонит Маринетт в таком состоянии. Она даже не сразу понимает, в чем дело, потому что первые несколько минут не может вклиниться в его монолог о том, какой он ужасный сын и человек, прерываемый всхлипываниями. У Маринетт сердце сжимается, когда она думает, насколько Адриану больно, раз он не может сдержать слез — и позволяет ему вылить все свои чувства, обнимает их и дает ему возможность их прожить.       Маринетт как раз подходит к особняку Агрестов, когда Адриан более-менее успокаивается и возвращает себе возможность вести связный диалог. Сегодня у них с Габриэлем должно было быть милое домашнее свидание, но, видимо, это не то, что ее ждет, когда она все-таки переступит порог — все внутри нее обрывается, когда Адриан говорит, что они с отцом поссорились. И это явно не рядовая ссора из-за посуды.       Минут двадцать Маринетт сидит на крыльце и успокаивает Адриана, пытаясь понять, что именно у них произошло, но ничего толком не может из него вытянуть, кроме как то, что Адриан наговорил лишнего и очень виноват, и от этого ее настроение совсем падает. Пару раз Адриан упоминает Эмили, но всякий раз, пытаясь объяснить ей, что произошло, он скатывается в сбивчивые самобичевания, грозящие вновь вылиться в слезы.       Маринетт даже представить себе не может, что испытывает Габриэль, если обычно чуть более стабильный Адриан в таком состоянии. Одно она знает точно — она не хочет, чтобы Габриэль притворялся ради нее.       Убедившись, что с Адрианом все будет в порядке, что он успокоился и не один — она слышит на заднем плане голос вернувшейся Кагами, — Маринетт говорит ему, что собирается встретиться с его отцом и, выслушав благодарности, кладет трубку. Пару минут Маринетт сидит в прострации, глядя прямо перед собой, но почти сразу берет себя в руки и заходит в дом. С недавних пор это не было чемто из ряда вон выходящим, даже если они так и не продвинулись дальше невинных объятий и поцелуев.       Она находит Габриэля в кабинете на диване — он сидит, привалившись головой к руке, и даже не вздрагивает, когда Маринетт тихо закрывает за собой дверь и подходит ближе. Пару мгновений она смотрит на него сверху вниз, пытаясь понять, может ли она вообще его коснуться, не напугает ли это его, а затем всетаки невесомо гладит его по волосам. Он никак не реагирует, и сердце Маринетт стремительно падает вниз. Видеть Габриэля в этой неестественной прострации страшно, не в пример страшнее, чем вспышки его злости, пусть и не направленной на нее. Против злости у нее есть оружие, против пустоты — нет.       Она не прекращает его гладить, пока он не отмирает. Габриэль внезапно опускает голову ниже, и она слышит его рваное дыхание, сигнализирующее о том, что он, наконец, вынырнул из того зазеркалья, в которое загнал его мозг. В груди у Маринетт что-то неприятно сжимается. Она опускается на колени и прислоняется щекой к плечу Габриэля. Он все еще не говорит ни слова, но она гладит его, привычно, растерянно, прижимаясь так крепко, как только может, потому что иначе, ей кажется, он сорвется в пропасть, в которой ей не будет места.       — Простите, Маринетт, — тихо говорит Габриэль, не поднимая головы, но она и не просит. — Все в порядке, я сейчас возьму себя в руки. Не так должно было начаться наше свидание…       — Это не важно, — поспешно отзывается она, радуясь уже тому, что он с ней заговорил. — Хотите поговорить?       Габриэль неопределенно поворачивает голову и снова еле слышно вздыхает, порывисто и быстро. Маринетт крепче сжимает руку на его плече. Как же она ненавидит чувствовать себя такой беспомощной.       — Не о чем, кроме того, что Адриан меня ненавидит, — глухо говорит Габриэль и внезапно поднимает к Маринетт голову, оказываясь с ней лицом к лицу. Она чуть выдыхает, от удивления распахивая глаза, но тут же опускает ладонь на слишком горячую, красную щеку Габриэля. Но он хотя бы не плачет, как она в первые мгновения подумала, а это уже, наверное, неплохо. — Мне давно пора к этой мысли привыкнуть, но это же невозможно…       — Не пора, — внезапно довольно грубо обрывает его Маринетт и снова сжимает его плечо. — Потому что это неправда и глупость. Не знаю, что он вам сказал, но люди порой ругаются, и порой говорят в порыве вещи, о которых даже не думают.       Она знает, как Габриэль уязвим перед Адрианом, перед любым его словом или взглядом, потому что любит его больше всех на свете, а только самые любимые способны глубже проникнуть в те уголки души, которые проще всего ранить. Но еще она знает, что Адриан никому и никогда не стал бы причинять боль намеренно, особенно своему отцу. В чем бы ни был их конфликт, Маринетт уверена, что они просто друг друга не до конца поняли.       — Он не сказал ничего такого, что не было бы неправдой, просто… — Габриэль опускает голову и проводит ладонью по лицу, а затем прижимает пальцы к глазам в бессильном, усталом жесте человека, который чувствует себя потерянным и сломленным. Видеть его таким для Маринетт невыносимо. Он больше ничего не говорит, поэтому она прикасается губами к его волосам, мягко обнимая, готовая тут же отстраниться, если он ее оттолкнет. Но он лишь прижимается к ней так, словно хочет занимать как можно меньше места в пространстве и словно она единственный якорь, за который он может зацепиться, чтобы не упасть.       — Не обязательно говорить об этом, если не хотите, — осторожно говорит Маринетт, поглаживая его по плечу. — Могу отвлечь вас чем-нибудь, только скажите.       Габриэль все равно молчит, и Маринетт, смирившись, лишь легонько покачивает его в своих объятиях. Он не сопротивляется, напротив, цепляется за нее, сжимая в пальцах ее одежду.       — Невозможно наблюдать, как страдает твой ребенок, — внезапно говорит       Габриэль, когда Маринетт уже и не думает, что он станет с ней это обсуждать.       — Это какой-то другой уровень боли, когда я вижу, как он плачет. Он думает, что я забыл Эмили, что никогда ее не любил, и он… думаю, до сих пор винит меня в том, что это случилось с нашей семьей. Он был маленьким, а я делал недостаточно, я позволил ему себя ненавидеть, вместо того, чтобы научить любить.       — Не вижу вашей вины в том, что произошло, — мягко говорит Маринетт, стараясь, чтобы ее голос не дрожал и звучал уверенно, словно ей не хочется плакать от того, как много боли звучит в словах Габриэля. — Он любит вас и сожалеет о том, что сказал. Он звонил мне сейчас…       — Он до сих пор расстроен? — Габриэль мгновенно вскидывает голову, в тревоге сжимая ее пальцы. Маринетт смотрит ему в глаза и осторожно гладит его щеки, губы, нос, каждое мгновение боясь, что он попросит ее уйти, что он не выдержит, откажется от нее в страхе не потерять сына.       — Сейчас уже нет, я успокоила его и сказала, что поговорю с вами, — тихо говорит Маринетт, почти шепчет, потому что чувствует себя так, словно вторгается в чужой дом без разрешения. — Что бы вы ни думали о себе, вы нужны ему. Сейчас, может быть, даже больше, чем когда он был маленьким.       — Я не знаю, что я могу сделать, — шепчет Габриэль, снова за нее цепляясь, словно касается в последний раз. — Я виноват перед ним больше, чем вы можете себе представить. А теперь он верит, что я предал его, предал память его матери, и я не представляю, как сказать ему, что хочу начать все заново.       — Прошло ведь столько лет, Габриэль, — Маринетт говорит это, едва способная выталкивать из себя слова, потому что понимает, что это значит для них, для нее. Он больше не хочет пытаться, он больше не будет с ней, и она должна будет принять это, даже если все ее существо противится этому. — Ваше желание двигаться дальше не означает предательство, лишь то, что вы готовы простить себя.       — Но он меня, видимо, не готов, — Габриэль закрывает глаза, и Маринетт нерешительно гладит его по волосам. Он поднимает голову и рассеянно целует ее в уголок губ, и от этого движения Маринетт чувствует себя чуть лучше, даже если все еще думает, что их отношения закончатся в тайне — так же, как и начались. — Извините за испорченный вечер. Я налью нам вина, ладно?       — Я все еще готова поговорить с вами, — слабо произносит она, и Габриэль поднимается на ноги, обхватывая её лицо ладонью, и коротко касается своими губ ее. Он гладит ее кожу и чуть улыбается.       — Давайте поговорим. Узнаете обо мне чуть больше и, может быть, наконец испугаетесь, — он тихо смеется и собирается отойти, но Маринетт ловит его за руку.       — Не испугаюсь, — я ведь так сильно люблю вас.       — Я хочу в это верить, — говорит Габриэль, замирая, когда она целует его запястье, жмурясь от нахлынувших на нее чувств. — Не хочу вас потерять, когда вы поймете, что я за человек.       — Вы меня не потеряете, — Маринетт едва дышит, почти физически ощущая,       как тугой узел в ее груди немного развязывается. Она снова может дышать. Если бы она могла сказать ему, что она чувствует, как сильно любит его, сказать, что он занимает все ее мысли и всю ее жизнь, но она не может сделать это сейчас, только не в этот миг, когда он так уязвим. — Кто знает, может, я тоже не самый лучший человек? А люди вроде нас должны держаться вместе.       Габриэль тихонько смеется.       — Вы невероятная, — шепчет он очень тихо и все-таки отходит к столику, на котором стоят бутылка и бокалы. Он разливает по ним вино дрожащими руками, и Маринетт думает, что, возможно, это стоило бы сделать ей, и, хоть это и не будет нести романтический характер, все равно этот вечер будет для них очень важным. Габриэль опускается рядом с ней, подаёт ей бокал, ставит бутылку на пол и прижимается к ее боку, крепко обнимая за талию. Маринетт торопливо обнимает его в ответ, боясь, что это секундный порыв.       Она делает крошечный глоток и прикрывает глаза. Маринетт не знает, что будет завтра, через пару часов или даже через пару минут, но знает точно, что Габриэль очень ей нужен, весь, со всеми его травмами и болью, с неправильными решениями, со злостью, с обидами — со всем, что он несет в себе последние сорок лет и пронесет через всю свою жизнь. Она готова принять его всего, и ей не страшно, что она услышит что-то, с чем не сможет смириться, потому что не верит, что это возможно.       — Помните, я сказал, что не знаю, как быть хорошим отцом? — говорит Габриэль спокойно, но глухо, прижимаясь губами и подбородком к ее волосам. — Мои родители никогда меня не любили, я не был желанным ребенком, меня оставили, потому что было уже слишком поздно, а общество слишком сильно давило. Они делали только то, что необходимо, чтобы я рос, но на этом их забота заканчивалась. Моя мать всегда была замучена работой, а отец… Я ушел из дома в семнадцать, когда получил первый контракт. Не могу описать, как мне хотелось отмыться от той жизни, и я работал как проклятый. Стыдно признаться, к двадцати годам у меня уже был нервный тик, — Габриэль неловко хмыкает и теснее прижимает Маринетт к себе. — Только намного позже я поймал баланс, но работа была моим единственным способом сбежать от реальности.       — Не думаю, что только была, — Маринетт ласково гладит его по груди, и       Габриэль еле слышно вздыхает. — Вы сделали все, чтобы быть хорошим отцом, Габриэль. Разногласия бывают у многих, и я, уверена, что вы решите их…       — Я просто что-то упустил, — Габриэль ведет плечом и делает большой глоток из бокала. — Когда он был маленьким или намного позже. Откупался от него, что бы он не захотел, а надо было быть с ним рядом, даже если он меня ненавидел.       — Даже если он так говорил, это не значит, что это так, — Маринетт приподнимает голову и нежно, долго целует его в подбородок, прижимаясь приоткрытыми губами. — Слова не всегда то, что они обозначают. Он мог говорить «ненавижу тебя», но иметь в виду «ненавижу, что это с нами происходит». Сейчас он так не думает, он любит вас и гордится. Когда он смотрит на вас, он весь светится, вы просто ни разу не видели со стороны.       — Наверное, — тихо соглашается тот. Маринетт крепче обнимает его за талию, прижимаясь к его ключице. — Мне кажется, он еще не готов, — помолчав мгновение, хотя Маринетт понимает прекрасно, что он хочет сказать, добавляет: — Не готов ко мне в отношениях с другим человеком. Я хотел поговорить с ним сегодня, правда, хотел…       — Все… все в порядке, — севшим голосом бормочет Маринетт, почему-то чувствуя, как от обиды щемит в горле, но не смея даже говорить об этом.       — Маринетт, — Габриэль усмехается так горько, что ей становится стыдно, что он понимает каждую её мысль, но он перехватывает ее подбородок и прижимается к ее лбу своим. — Если бы было можно, я бы всему миру рассказал, что вы выбрали меня, что мне удалось… заполучить ваше внимание.       — Когда-нибудь… — шепчет Маринетт, кусая губы, окунаясь в мешанину чувств, разрывающих ее грудь и остро, горьким воздухом распирающих горло. — Когданибудь так и будет. Просто нужно подождать, только и всего.       — Мне жаль, что вам приходится ждать из-за меня, — губы Габриэля дрожат, когда он говорит это, и Маринетт поспешно целует его, раз за разом, пытаясь стереть с них эту боль, граничащую с отчаянием. — Я просто не могу сейчас, когда он так… для меня в этой жизни нет никого дороже Адриана.       — Я знаю, — она нервно смеется, влюбленная и уставшая, и целует его под глазом, обнимая ладонями за шею. — Я знаю, Габриэль, знаю, простите… Естественно, мы подождем… Пока ему не станет комфортно. И вам.       — Я сделаю для вас что угодно, — шепчет Габриэль, прижимаясь к ее щеке губами. — Простите, простите меня… Я пойму, если вы уйдете.       — Вы глупый, — Маринетт смеется уже легче и обнимает его крепче. — Я никуда не уйду, если вы не попросите. Давайте выпьем еще вина и продолжим наш вечер откровений?       — О чем будем говорить? — Габриэль опускает голову на ее плечо и убирает бокал с остатками вина на столик, чтобы обнять Маринетт крепче, двумя руками. — Что бы вы хотели обо мне узнать?       — Не знаю… — Маринетт задумчиво убирает свой бокал тоже и задумчиво ведет пальцем по его руке вверх и вниз, а затем внезапно даже для самой себя вытаскивает запонку из петлицы его рукава и немного закатывает ткань вверх. Габриэль неотрывно смотрит, как она гладит его, а она может думать только о том, какая гладкая у него кожа. — Вы с Эмили познакомились как раз в то время, когда вы начинали работать?       — Ну, я уже работал с Готье, это был конец восьмидесятых, — Габриэль прикусывает губу, несколько мгновений подбирая слова и все еще неотрывно наблюдая за пальцами Маринетт. — Мне очень тяжело дался уход из моей альмы-матер, но моя наставница, Изабелла Рене, ясно дала понять, что мне стоит сменить курс. В шестидесятые она была невероятно знаменитой, но к девяностым у общества сменился запрос, вместо красоты они требовали экстравагантность. Тогда уже витрины начали меняться… Мадам Рене сказала, что не покинет тонущий корабль, но не позволит мне утонуть вместе с ним. — Интересно, что сейчас вы работаете скорее в стиле Рене, чем Готье, — бормочет Маринетт, превращаясь буквально полностью в слух, потому что никогда не знала таких подробностей о людях, которыми восхищалась все свое детство. — Значит, вы перешли к нему?       — Да, но мы не долго работали вместе, для меня это оказалось слишком на тот момент, — Габриэль усмехается своим воспоминаниям. — Мне было невыносимо там, но есть две вещи, за которые я благодарен этому Модному дому: он подтолкнул меня к возведению собственной корпорации, и там, на съемках, я познакомился с Эмили.       — Конец восьмидесятых… — Маринетт подсчитывает в уме возраст Адриана и неуверенно смотрит на Габриэля. — Значит, вы не сразу начали встречаться?       — На время наши дороги разошлись, но потом мы встретились снова, — голос Габриэля вновь тускнеет. — К тому времени она уже болела, но это мне казалось чем-то эфемерным. Мне все время казалось, что нет никакой болезни, что врачи все придумали, что приборы все врут, я просто не хотел принять эту реальность, а Эмили меня не заставляла.       — Вы надеялись на лучшее, — понимающе и нежно произносит Маринетт.       — Очень, вот только Адриан не простил мне мои надежды, — Габриэль неуверенно фыркает и добавляет: — Когда Эмили все-таки умерла, мне было проще принять реальность, в которой ее нет, хоть я и привык, что она всегда любила меня, но подсознательно я знал, что это закончится. Адриан нет. Он не понимал, как мы могли решиться завести ребенка, если оба знали, что она совсем скоро умрет.       — Представляю, как сложно ему было это понять, и как больно вам было знать, что вы не можете ему это объяснить, — Маринетт приподнимает его руку и целует пальцы, ластясь к нему, когда Габриэль, воспользовавшись моментом, прижимает теплую ладонь к ее щеке.       — Да… мы долго ждали Адриана, — тихо говорит Габриэль, осторожно поглаживая ее лицо с таким трепетом, будто хотел запомнить каждую ее черту. — Почти год мы пытались, прошли через неприятные процедуры и замершую беременность, почти отчаялись, пока не узнали, что у нас будет Адриан. Все девять месяцев она лежала в больнице под присмотром врачей, и мы так сильно его ждали… Я даже сейчас не могу ему объяснить, насколько это было для нас важно. Для Эмили, наверное, особенно, — Габриэль замолкает и закрывает глаза, вновь начиная кусать губы. — В тот момент мы не задумывались о том, как ему будет больно.       — Вам стоит обсудить это, понимаете? — Маринетт гладит его руки и заглядывает в глаза, и Габриэль слабо улыбается ей в ответ. — Расскажите ему то, что вы рассказали мне сейчас. Объясните, что любите его.       — Иногда, видимо, поступков недостаточно, — понимающе говорит он, и Маринетт смущенно фыркает.       — Иногда.       — Даже думать страшно о том, чтобы сказать ему все это, — говорит он, глядя ей в глаза. По его пальцам, все еще слабо прижатым к ее щеке, проходит судорожная дрожь, и он обессиленно опускает руку, соскользнув по ее волосам. — Ворошить его боль…       — Порой это необходимо, — Маринетт гладит его по волосам и невесомо касается губами губ. — Чтобы ему стало легче, и вам тоже. Все его вопросы из детства до сих пор с ним, и когда вы дадите ему ответы, вам станет легче пойти дальше.       — Сегодня он так злился… — шепчет Габриэль со вздохом и закрывает глаза, прижимаясь к Маринетт, и она с готовностью обнимает его. — Мне кажется, я не справляюсь. Раньше он тоже так злился, потом это прошло, и я думал… надеялся, что у нас все наладилось, но сегодня это повторилось снова. Знаете, когда Эмили только умерла и Адриан так часто плакал, мне больше всего хотелось занять ее место… Я был так виноват… И сейчас виноват…       — Вы не виноваты в том, что любили ее и что хотели построить с ней семью, — произносит Маринетт, не слыша саму себя.       — Но и он не виноват, — голос Габриэля срывается, а Маринетт только и может, что растерянно гладить его по голове, крепче сжимая в объятиях. — И он имеет право злиться, просто я… я так… — он замолкает, сползая ниже, и Маринетт изо всех сил прижимается губами к его волосам, жмурясь от парализующей боли за него.       — За последние годы я много раз слышала от него, что он сожалеет, что вы не близки, — Маринетт прикусывает щеку изнутри, не отводя взгляда от Габриэля. — И он часто говорил о вас, говорил о каждом вашем общем дне с восторгом и радостью, и ждал новых. Поначалу, пока я вас не знала, я думала, что это вы закрываетесь от него, ведь он такой открытый, так ждал вашего внимания…       — Самое ужасное, что, может быть, так и было, — горько шепчет Габриэль. Он дрожит, и Маринетт очень жалеет, что ему приходится это переживать сейчас, но это лучше, чем все годы, которые он провел наедине со своей виной и отчаянием. Лучше он выплеснет все сейчас, чем продолжит терпеть. — Я прятался от боли в работу, я откупался от Адриана всем, что он хотел получить от меня, кроме внимания, потому что мне слишком страшно было пробить эту стену между нами. Мне казалось, это он… Я старался говорить с ним обо всем, но у него был переходный возраст и он просил не лезть к нему в душу. Я старался быть рядом, как мог.       — Мне так жаль, что это причиняет вам боль, — Маринетт поднимает голову и целует его в линию челюсти, закрывая глаза. Ей и правда так жаль, их обоих. Адриан верит, что он виноват в том, что все так, как есть. Она делает глубокий вздох, понимая, что должна попробовать еще раз, даже если очевидно, что ему страшно: — Вам надо поговорить, поверьте мне, это необходимо.       — Вы правы, просто я так сильно боюсь, и я не смогу заставить его выслушать меня, если он не захочет, — Габриэль болезненно сжимается в ее руках и глубоко вздыхает, пытаясь выправить дрожащий голос. — Я был никудышным отцом, раз не сумел пробить этот лед столько лет, даже не пытался, кажется. Может, Адриан был прав, и мы поступили эгоистично?..       — Нет! — Маринетт резко отодвигается и хватает его за плечи. Она смотрит ему в глаза, блестящие от не пролившейся влаги, беспокойные, полные боли и отчаяния, перед которыми она совершенно бессильна, но с которыми не собирается мириться, что бы он ни думал о себе и что бы не говорил. — Нет, Габриэль, он не был прав, я… я не могу объяснить, почему, просто, прошу вас, поверьте мне.       — Я очень пытался все исправить, совершал непоправимые вещи, — выдыхает Габриэль, все также ей улыбаясь, но улыбка эта кажется такой стеклянной, будто хрусталь, готовый в любой момент лопнуть. — Но наделал только больше ошибок и сильнее отступил от Адриана. Надеюсь, когда он узнает, он простит меня.       — Думаю, он знает. У вас все наладится, — шепчет Маринетт, потому что просто не знает, что еще ей сказать, как успокоить его мечущееся сердце. — Вы нужны друг другу, и вы оба хотите этого, а, значит, не стоит отчаиваться. Вы справитесь, я буду с вами, что бы ни случилось и как бы сложно ни было, обещаю.       — Спасибо… — он замолкает снова, закрывая глаза, и тихо вздыхает, добавляя чуть позже с неуверенностью: — Вам, наверное, не очень приятно было все это выслушивать.       — Главное, чтобы вам стало легче, — Маринетт осторожно приподнимает его голову и целует по очереди в оба глаза, а затем прижимается к его губам осторожным ласковым поцелуем. — К тому же, я узнала вас лучше. И, как видите, не сбежала.       — Это внушает веру, — слабо улыбается Габриэль, ластясь к ней, и Маринетт покорно целует его лицо, покрывая его поцелуями, пока последние морщинки боли и напряжения не разглаживаются. — Вы замечательная.       — Не меньше, чем вы, — говорит Маринетт, целует контрольный в губы и опускает его голову на свое плечо легким движением руки, забираясь одновременно на диван с ногами. Некоторое время они сидят в тишине, переваривая собственные чувства. На душе у Маринетт что-то неприятно тянет, но она не хочет с этим сейчас разбираться. Она знает только одно и уверена лишь в этом — теперь, когда Габриэль так открылся перед ней, она любит его еще сильнее. — А меня, знаете, — внезапно даже для самой себя говорит она, — в детстве потеряли в супермаркете, потому что я спряталась в ящике с грушами.       — Что? — слабо смеется Габриэль, приподнимая голову, и Маринетт дрожащими от волнения руками гладит его волосы.       — Ну, мы же делимся прошлым, верно? У меня нет истории поинтереснее.       — Нет, на самом деле, это очень интересная история, — говорит Габриэль, улыбаясь шире и свободнее, чем прежде, и горькая боль в груди Маринетт становится чуть слабее. — Вас нашли?       — Нет, родители просто взяли первую попавшуюся грушу и назвали Маринетт, — она легонько тычет пальцем в щеку Габриэля. — Они слишком сильно хотели меня воспитать, чтобы отказываться от этого лишь потому что их дочь теперь груша.       — Вы чудесная, — он улыбается, широко и влюбленно, и прижимается к ее шее носом, осторожно ложась — Маринетт обнимает его, укладываясь щекой на его макушке. — Вам удобно?       — А вы хотите так спать?       — Я бы проспал на вас всю жизнь, — говорит Габриэль, довольно засопев, когда Маринетт гладит его по шее и спине. Вес его тела приятно прижимает ее к дивану, и Маринетт и правда бы уснула, если бы нервы до сих пор не были бы натянуты как канат. — Но не хочу терять ни минуты рядом с вами.       — Даже во сне я с вами, — говорит Маринетт, прикрывая глаза и из-под ресниц наблюдая за тем, как мерно вздымается и опускается его спина. — Так что можете не бояться засыпать.       — Завтра я снова поговорю с Адрианом, — обещает Габриэль, обнимая её за талию, и целует в плечо. Маринетт довольно улыбается, запуская руку ему в волосы. — Вы очень мудрая, так что я расскажу ему. Наверное, мы просто не с того начали…       — Спите, мой хороший, — очень тихо произносит Маринетт, когда его голос становится все слабее, и гладит по голове, прикрывая глаза тоже.       Она понимает, как сильно его утомили все эти эмоции, как устал он, когда улеглась эта буря, и хочет лишь одного — чтобы ему стало легче, чтобы он отдохнул и снова видел свет там, где прежде вокруг него была только тьма. Она так сильно любит его, что готова оберегать вечно — его сон, его чувства, его сознание. И будет, что бы ни случилось.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора!!!       4276 3000 4648 4070       Примечание к части Поддержать автора: 4276 3000 4648 4070       Глава пятнадцатая. Об Адриане              

***

      Адриан обнимает ее, опуская голову на ее плечо и трогательно подгибает под себя ноги. Они сидят на своем месте, выше смотровой площадки на Эйфелевой башне, сбросив трансформацию и оставшись, как есть, какие они на самом деле — друг перед другом им не нужно скрывать свою суть, ведь они так и остаются собой, даже когда маски сняты.       Маринетт гладит его по волосам, неотрывно глядя на малиновый закат, надвигающийся на Париж, и молчит, позволяя Адриану собраться с мыслями. Ей с ним уютно молчать, даже если повод не сильно радостный.       — То, как я себя повел… — начинает он со вздохом, наваливаясь сильнее, и Маринетт поудобнее перемещает руку, крепко сжимая пальцы на его талии. — Я правда думал, что этого больше никогда не будет.       — Это нормально, что тебе все еще больно, — мягко говорит Маринетт, чуть поворачивает голову и утыкается губами в мягкие волосы. — Не вини себя.       — Но и повод для гордости это такой себе, — с усмешкой отвечает Адриан. — Я думал, меня наизнанку вывернет, когда он все это рассказывал. Про маму, про их решения, про то, как для него тяжело было наблюдать за моим взрослением фактически со стороны.       Маринетт думает о том, что, возможно, она прогадала, посоветовав Габриэлю поговорить с Адрианом. Ей, правда, казалось, что это необходимо, но то, что он сейчас говорит, не похоже на освобождение. Возможно, вина их настолько велика, что они не смогут с этим справиться, — Маринетт не хочет в это верить, но реальность не меняется лишь потому, что кто-то в нее не верит. Она лишь надеется, что это не их реальность и что люди, которых она любит, смогут справиться с этой болью и построить новые, лучшие отношения там, где сейчас страхи и сомнения.       — Ты не хотел бы это знать?       — Не знаю, — Адриан пожимает плечом и сжимает пальцы, отламывая кусочек черепицы. — Хотел, наверное, должен хотеть: многое встало на свои места. Я, если честно, всю жизнь думал, что я ошибка, а отец говорит, что я дар от мира им с мамой, и, ну… кто его знает.       — Ты не ошибка, — сурово говорит Маринетт и толкает его в бок. Адриан тихо смеется. Сердце ее наполняется нежностью и грустью, она не представляет, как он может считать себя ошибкой, как он может даже думать об этом, когда он едва ли не самый светлый и чистый человек, который когда-либо рождался на земле. — Все для чего-то должно существовать, все взаимосвязано. Даже жизнь маленькой букашки не ошибка.       — Конечно, Багибу, одной маленькой букашки точно, — смеется Адриан уже громче, и Маринетт в возмущении кусает его в плечо. Пару минут они барахтаются и замирают, лишь когда едва не падают с крыши. Маринетт приподнимается на одной руке, чуть поскальзываясь и роняя вниз случайно сорванный кусочек черепицы, и смотрит Адриану в глаза. Его раскрасневшиеся щеки и улыбка немного возвращают Маринетт веру в то, что все будет хорошо, лучше, чем раньше.       — Ты чуть меня ее не лишил, — фыркает Маринетт и садится ровнее. — Дурак.       — Истина, моя Леди, — он улыбается и быстро целует ее в щеку. — Всю жизнь им был.       — У тебя есть шанс исправиться, — говорит Маринетт, чувствуя себя немного лучше. Адриан, кажется, тоже не выглядит уже таким подавленным, как когда они сюда пришли, но она никогда не могла понять, когда ему действительно хорошо, а когда он не хочет ее расстраивать. Он улыбается и обнимает ее снова. Она его не понимает, но ей и не нужно, ведь дело совсем не в понимании, а в том, как она его чувствует. Адриан все равно один из самых любимых и близких ей людей, что бы ни было.       — Все усилия для этого приложу, — говорит Адриан уже более спокойным тоном. — Мы с отцом подумали и решили походить к семейному психотерапевту. Чтобы прийти к чему-нибудь.       — Все настолько плохо? — Маринетт хмурится, но Адриан качает головой.       — Скорее, просто хочется разобраться во всем этом. Я причинил ему много боли, и мне это совсем не нравится.       — Мы живем, как умеем, — говорит Маринетт. — Иногда причиняем боль тем, кого любим, иногда самим себе. Главное, что ты это понимаешь. Он тебе все простил, Адриан.       — Но я-то себе нет, — он горько усмехается и тень снова наползает на его лицо.       — Я очень хочу быть с ним ближе, и все время думаю о том, что наговорил. Ладно, за те года, я маленький был, но последний раз… Я даже не имел это в виду.       — А что ты имел в виду? — осторожно спрашивает Маринетт, стыдясь того, что ее волнует это, когда Адриану так нехорошо на душе. Но она тоже в этом теперь замешана, она не хочет сложностей, не хочет, чтобы Габриэлю или Адриану было больнее, и не хочет все потерять.       — Да черт бы меня знал, — Адриан негромко фыркает. — Самому бы еще понимать. Но точно не хочу, чтобы он всю жизнь прожил в одиночестве и трауре. Ну согласись, это немного странно? Он же красивый, молодой мужчина, а все время, что я рос, пробыл один. Не знаю даже, были ли у него увлечения… Вчера сказал, что не было никого за все годы.       — Вряд ли он стал бы тебе лгать, — говорит Маринетт, но в глубине души тоже удивляется. Она подозревала, но не думала, что он на самом деле ни с кем не встречался до нее. — Тем более, в такой момент.       — Я тоже об этом подумал, — Адриан опускает голову и задумчиво ковыряет ногтем шифер. — Просто он немного замялся, словно это не вся правда. Я его, кстати, в детстве — ну, мне уже было лет пятнадцать, — пытался с Натали свести.       — Что-о?       — Да заняться нечем было, — смеется Адриан, когда Маринетт снова пихает его в бок. — К тому же, это не сработало. Не думаю, что они вообще поняли, что я пытался сделать.       Маринетт закатывает глаза и вздыхает. Что ж, плюс один повод признать, что       Габриэлю действительно нет никакого дела до Натали, особенно сейчас, когда       Маринетт прочно обосновалась в его жизни. Но почему-то мысль о том, что Адриан тоже видел с Натали своего отца, задевает ее, хоть она и пытается притвориться, что это не так. Перед Адрианом она справляется, но перед собой притворяться намного сложнее.       — Так что, вот так, — резюмирует Адриан и смотрит на Маринетт так, словно хочет что-то сказать, но не решается. Наконец он несильно толкает ее в плечо и улыбается шире. — Он свободен, если что.       Пару мгновений они молчат и смотрят друг другу в глаза. В ушах Маринетт начинает звенеть от легкой паники и радости одновременно. Адриан не против, да что уж там, он сам предлагает ей попробовать с Габриэлем — разве могли они мечтать о большем? Это настолько важно для нее, что в первые секунды она даже не верит, что поняла его правильно, но Адриан продолжает загадочно улыбаться и намекающе приподнимает одну бровь.       — Ох, боже, Адриан, отстань! Ты не ту профессию выбрал, — смущенно отмахивается Маринетт. Она отчетливо понимает, что даже если Адриан не против, Габриэль захочет поговорить с ним сам, и не будет в восторге, если Маринетт сейчас выдаст их отношения своим поведением. Но Адриан, к счастью, лишь смеется и больше не настаивает на развитии этой темы.       — У меня вообще с выбором проблемы. Такую девушку упустил, — Адриан щурится и несильно дует ей в нос. Маринетт фыркает и тихонько чихает, с наигранным возмущением от него отодвигаясь.       — Тебе вообще грех жаловаться, твоя женщина восхитительна, не будь дураком, — Маринетт тычет его в бок пальцем. — Кагами — правильный выбор.       — Она слишком хороша для меня.       Они замирают, одновременно глядя друг на друга, и Адриан незаметно отодвигается назад. Маринетт знает, что он не имел в виду ничего такого, но это не значит, что она упустит такой момент и не пошутит.       — А я, значит, нет? — Маринетт прикусывает губу, чтобы не рассмеяться и не испортить момент. — Я, значит, в самый раз?       — Плагг, трансформируй меня, — успевает сказать Адриан прежде, чем       Маринетт наваливается на него, прижимая к крыше, и начинает щекотать. — Ну пожалуйста!.. О нет, Маринетт, ты великолепна, ты лучшая, у тебя руки холодные!       — Нет, сам обидел мой сырочек, сам и отвечай, — глухо отзывается Плагг из коробки с сырным пирогом, который Маринетт принесла для него. Адриан возмущенно вздыхает, уже не способный смеяться, и они с Маринетт замирают, крепко друг друга обнимая. Маринетт запускает руку в его растрепавшиеся волосы и пропускает пряди через пальцы.       Наступившая тишина нарушается лишь шуршанием Плагга и Тикки в коробке и гудением моторов редко проезжающих машин. Солнце уже почти село, и из-за плеча Адриана, к которому она прижимается щекой, она наблюдает за последними отблесками на металлических елочках антенн.       — Знаешь, я отпустил тебя, — внезапно говорит Адриан, тихо-тихо, будто боясь перекричать уходящее солнце. — Недавно по привычке представлял несуществующие вещи и ни разу не представил нас с тобой. Мне стало очень грустно, и я попытался сделать это намеренно, потому что не хотел расставаться со своими мечтами, но это больше… — Адриан крепче сжимает ее в объятиях, замолкая, чтобы подобрать слова, а Маринетт даже не дышит, ожидая, когда он сможет это сделать. — Оказалось, что мне это больше не нужно. Оказалось, мне теперь хорошо от других вещей.       — Что там теперь, на моем месте? — так же тихо спрашивает Маринетт, зная, что не должна влезать в его фантазии, но все же тоже чувствуя грусть, потому что очередная страница переворачивается, а она не имеет больше к этому никакого отношения. Жизнь неумолимо идет вперед, и это прекрасно, это то, чего Маринетт и хочет, но расставаться с привычными представлениями о мире никогда не бывает легко.       — Дом, — доверительным шепотом сообщает Адриан. — Дом, который мы с Кагами строим для своего удобства. Я учу свою дочку кататься на велосипеде. Собака, о которой я мечтал с детства, огромный тибетский мастиф. Отец, объясняющий моему сыну математику. Ты знала, что он отлично в ней разбирается? — Адриан коротко вздыхает, и Маринетт гладит его кончиками пальцев по лицу. Она не знала. — И ты там тоже есть — мы все вместе сидим в нашем новом доме на террасе и играем в игры. Океан, я никогда не видел океан. И мама…       Он замолкает. Маринетт приподнимает голову и видит, что Адриан улыбается, нежно и мечтательно, спокойно прикрыв глаза. Ей хочется плакать от того, как просты и как важны его желания. Она очень хочет, чтобы все это для него сбылось. Она просит вселенную за все, что они сделали для этого мира, за все, что они еще сделают — пусть мечты Адриана станут реальностью. Маринетт же ничего не нужно, она уже все получила. И даже больше.       — Все это уже твое, — говорит Маринетт, ласково убирая пряди волос с его лба. Он кажется таким чистым и невинным, что у нее много вопросов к миру, который позволил ему так страдать.       — Я знаю, — он открывает свои ясные зеленые глаза и улыбается. Адриан приподнимается, и они садятся снова плечом к плечу. Они немного молчат, каждый думая о своем и, одновременно, об одном и том же. — Неделю назад мы с Кагами были у архитектора, заказывали проект дома. Я давно хочу что-нибудь свое, под себя, тем более, что деньги пока есть…       Маринетт смотрит на него и понимает, только после этой фразы до конца понимает — он действительно ее отпустил. Адриан живет дальше, строит свою жизнь, свои отношения, и все у него будет хорошо. И у нее тоже.       — Это правильно, так и должно быть, — говорит Маринетт и улыбается прежде, чем отвернуться. Внизу начинают загораться вечерние желтые огни, еще тусклые в сумерках, но с каждой минутой сияющие все ярче. Теплый уставший воздух окутывает их с Адрианом, ложится на плечи и облегченно вздыхает, расставшись с палящим солнцем. Маринетт почему-то чувствует себя так же. — Габриэль не против? Или ты еще с ним не говорил?       — Сказал, когда по душам говорили, — хмыкает Адриан. — Расстроился, но ничего против не сказал. Да я и дома-то ночую пару раз в неделю, чаще у Кагами. У нее хорошо, у нее кошка есть, Элен зовут, красивая, персидская. Когда я перевоплощаюсь, она играет с моим колокольчиком.       — Ох, серьезно? — Маринетт звонко смеется. Она никогда не спрашивала, как они с Кагами делят быт, потому что эта тема всегда была у них под запретом. Слишком неловко говорить о том, что едва не разрушило их отношения. — Ты — и позволяешь какой-то кошке существовать с тобой на одной территории? И даже играешь с ней?       — Она умная! — почему-то возмущается Адриан, а затем тоже смеется.       — Поначалу я ревновал, очень сильно, мы даже поругались с Кагами. Но потом Элен выбрала меня. Я имею в виду… Знаешь этих злых котов, которые никого к себе не подпускают, кроме хозяев? Так вот, это Элен. И оказалось, что она мне доверяет. А когда кто-то тебе так доверяет, ты не можешь не полюбить его.       — Ты такой хороший, — говорит Маринетт и гладит Адриана по волосам, а он откидывает голову назад и довольно жмурится. — Конечно, она выбрала тебя, как тебя можно не любить?       — Не знаю, моя Леди, — ластится к ней Адриан, а Маринетт думает, что, конечно, он знает, лучше всех это знает, если до сих пор считает, что он плохой человек, раз так мало о себе заботится, раз даже не пытается пожалеть себя. За яркой маской Нуара, за привычной самоуверенностью скрывается глубокое озеро ненависти к себе. Она знает, он бежит от себя, она знает — это проще всего, она и сама предпочитала бежать, пока не оказалось, что может остановиться, может выдержать правду о себе. Она очень хочет, чтобы он обнял себя, чтобы он позволил себе ошибаться, чтобы он отпустил то, что было в прошлом, и простил то, над чем уже не властен.       Они молчат, она продолжает гладить его волосы, его плечи, рассеянно целует его лоб приоткрытыми губами. Адриан пахнет домом: книжной пылью, ванилью, клубничным шампунем, пудрой и лаком для волос. Еще он пахнет Габриэлем и Кагами, и, наверняка, она, Маринетт, тоже оставляет на нем свой след, когда они расходятся.       Почему-то ей хорошо и спокойно от этой мысли.       Он приподнимает голову, идя за рукой Маринетт, и смотрит ей в глаза. В его взгляде столько нежности и легкой грусти, и принятия — ей кажется в этот миг, что он все знает, просто не знает, как спросить, как объяснить ей свои чувства. Маринетт очень надеется, что его слова не шутка, что он не расстроится, что это не причинит ему боль, потому что она не представляет, как может быть счастливой за счет чужого несчастья.       — Что такое?       — Думаю, — многозначительно говорит Адриан, улыбаясь уголками губ. — Об одном твоем обещании.       — Я тебе много обещаний давала, — говорит Маринетт, опуская руку на его плечо, и отворачивается. Она окидывает взглядом Париж, раскинувшийся прямо перед ними, как на ладони, не замечая ничего и видя сразу все. — Все не помню.       — Ты говорила, что мы могли бы иногда гулять по крышам, — говорит Адриан, нащупывает его ладонь и сжимает пальцы. Только Маринетт собирается спросить, что же они сейчас, по его мнению, делают, как он продолжает, опережая ее мысли: — Сейчас не считается: мы сидим, и вообще мы не за этим пришли. Я просто очень часто думаю… Может быть, я слишком сентиментален, но не проходит ни дня, чтобы я не скучал по тебе, по нашим вылазкам, по нашим шуткам. И мне так хорошо сейчас здесь с тобой, так что я подумал… мне показалось, что и тебе хорошо.       — Мне хорошо, — тихо подтверждает Маринетт и кивает. Она слышит в его голосе, что спросить он хотел вовсе не это и думал не об этом, и пытается понять, готова ли она узнать, что на самом деле его тревожит. Пожалуй, даже если не готова, то должна — ради них обоих. — Тебя это тревожит? Что мне больше не хорошо с тобой?       — Это возможно, — неуверенно шепчет Адриан. — После всего, что я сделал, я больше не уверен, что имею право надеяться на это. Ведь… я знаю, что причинил тебе боль — много боли, — что поступил неправильно. Такие ошибки не прощаются. Я едва не потерял тебя, хотя никого дороже для меня никогда не было, и это только моя вина.       — Адриан…       — Нет, я думаю, точнее, я пытаюсь извиниться, — Адриан вздыхает и прикрывает глаза. — Потому что я не только перед отцом виноват. Я знаю, ты избегала меня последние годы, и то, что ты не хочешь проводить время со мной как Ледибаг, даже если говоришь, что это не так, выливается из этого. Я обидел тебя, и все это время пытался тебя добиться, а стоило бы извиняться каждый день своей жизни.       Маринетт очень крепко сжимает его пальцы в своих, цепляясь за него, будто он прощается, и тянется к нему, чтобы обнять, но Адриан мотает головой в немой просьбе не делать этого и проводит дрожащими пальцами по волосам.       — Знаю, ты скажешь, что все в порядке, будешь утешать меня… как будто я имею право принимать твои утешения, — Адриан вздыхает и коротко Маринетт улыбается, но в улыбке этой нет ничего веселого. — Но я так хочу этого, чтобы так и было, чтобы, правда, все было в порядке между нами. Это так жалко.       — Адриан, — снова говорит она, и на этот раз он не прерывает ее, позволяет ей обхватить свое лицо дрожащими пальцами, но отводит взгляд. Все внутри нее заходится от невозможности того, что происходит, от того, насколько не соответствуют для нее эти слова с реальностью. — Я злилась на тебя, это правда. Я так обижена была… Сама даже не знаю теперь, на что я обижалась. Я просила тебя подождать, но правда-то у тебя, ты не обманул меня, ты пришел и сказал, как есть, сказал, что выбрал Кагами. Это было честно, спасибо тебе…       — Я самого себя обманул, — выдыхает он. — Просто мне было страшно, очень страшно снова остаться в одиночестве.       — Ты никогда не был бы один, — тихо говорит Маринетт, прижимается лбом к его лбу, коротко жмурится и снова смотрит ему в глаза, даже если это почти невыносимо. — Тебе не нужна ни я, ни Кагами, чтобы помнить об этом.       — Но я был один так долго, — Адриан сглатывает, касается пальцами ее рук, отворачивается снова, крепко сжимая ее запястья, но не отстраняется ни на мгновение. — Мне казалось, что если это снова случится, то я не смогу это вынести. Я разбил тебе сердце?       — Моя жизнь не настолько пафосная, — Маринетт неуверенно улыбается. — Все не было слишком плохо.       Это не вся правда, но часть ее. Она злилась, ей было больно, очень больно, и ей казалось, что она больше никогда не поверит в любовь, никогда не сможет читать книги о любви и слушать музыку, потому что все, во что она верила, наполнилось пустотой. И Маринетт не могла больше быть той собой, какой была до его отказа. Но когда эта боль ушла, когда она сумела смириться и принять реальность такой, какая она есть, она смогла полюбить так, как никогда до этого не любила. И в этом есть немного от чуда — трансформация, которая сильнее и значимее, чем та, которую дают талисманы.       Маринетт верит, что что бы ни случалось в жизни, имеет значение и не проходит напрасно, даже если настолько больно, что это чувство заполняет каждую клеточку сознания. Она знает, есть боль, которая использует ее, а есть та, которую использует она сама. В этой истории у нее — хорошая боль. Она принесла ей больше, чем отобрала. За это Маринетт никогда не будет на Адриана в обиде.       Маринетт не знает, как все это объяснить Адриану.       — Но я предал тебя. Я боялся этого больше всего на свете, и сделал это, — Адриан коротко, горько и зло — на самого себя — улыбается. Маринетт на мгновение прикрывает глаза, гладит его по щеке, собираясь с мыслями, и начинает объяснять.       Она рассказывает ему обо всем, что чувствовала тогда и что чувствует сейчас. Она говорит ему, что он не виноват в том, что выбрал, может быть, впервые в жизни, самого себя. Она убеждает его, что никогда нельзя точно сказать, какой поступок в будущем будет правильным, и просит подумать, к каким последствиям привело его решение, а к каким могло бы привести иное. Она говорит ему обо всех своих бессонных ночах, о слезах и о радости, и о любви, потому что дело всегда сводится к любви, в какую бы они сторону не пошли и с какой бы точки не начали отсчет.       Когда она заканчивает, она говорит ему, что любит его и всегда будет любить, и никогда не позволит ему поверить, что он виноват во всем на свете, потому что никто не может быть в ответе за все. Она говорит, что он глупый, и что ему стоило бы прислушиваться к тем, кто его любит, и что она прощает его — за все прощает, особенно за то, что он сам себе простить никак не может.       — Я не знаю, что делал бы без тебя, — тихо говорит Адриан, обнимая ее за плечи ладонями и крепко сжимая. Он смотрит ей в глаза, робко улыбаясь, а затем тихо смеется, смущенный и ошарашенный ее длинным монологом. — Спасибо… Спасибо.       — Я тебя хоть чуточку убедила? — Маринетт касается кончиком пальца его носа и тоже улыбается, когда Адриан начинает активно кивать. — Ты никогда меня не предавал. И ты глупый кот, раз считал иначе.       Адриан соглашается с ней. Маринетт опускает голову на его плечо, вздыхает и прижимается к нему, когда он обнимает ее за плечи. Она смотрит на проплывающие в сером небе темные облака и полной грудью вдыхает прохладный вечерний воздух.       — Думаю, все это должно было быть так, — говорит Адриан. — Меня сильно штормило последнее время. Прыгал по крышам и думал, думал без остановки. Но все же прости за все это.       — Прекрати извиняться, иначе я ударю тебя йо-йо, — фыркает Маринетт, чуть пихая его в плечо, и Адриан рассеянно улыбается. — Прошу тебя, Адриан, поверь нам: людям, которым ты небезразличен. Ты самый чудесный человек в мире, и ты ни в чем не виноват. Обещай, что поработаешь над этим чувством, ладно?       — Хорошо, — не очень охотно соглашается тот, колупая ногтем край крыши, и Маринетт смотрит на него с прищуром так долго, что он оказывается вынужден поднять на неё глаза. — Ну да, моя Леди, клянусь хвостом, что схожу к профессионалу и промурлыкаю ему все свои проблемы.       — Хвост у тебя съёмный, — замечает она с весельем, а в следующее мгновение, стоит им только снова начать дурачиться, Маринетт слышит чьи-то голоса откуда-то снизу — с лестницы и смотровой площадки башни, откуда до них ещё десяток метров. Адриан подскакивает, подгибая ноги.       — Эй вы! Вы как туда залезли?!       — Тикки, трансформация, — не сдерживая смеха, бормочет Маринетт, резко поднимаясь и прячась от внимания охранников, и Адриан повторяет за ней, едва не соскальзывая ладонью с балки, за которую держался — они смеются, громко и радостно, когда вслед им доносится все ещё недовольный голос, и одновременно спрыгивают с Эйфелевой башни. Ветер заглушает их голоса и щекочет кожу. Маринетт почему-то думает в это мгновение, что нет ничего проще, чем прыгнуть с края — сделать шаг и отдаться стихии, такой же неуправляемой и бурной, и падать, падать, падать… Пока не поднимет обратно ввысь — Ледибаг дёргает рукой, вскидывая йо-йо, касается ногами асфальта площади, пробегает несколько шагов, держась за нитку, и снова летит. Нуар был абсолютно прав. По этому невозможно не скучать.       — Кто последний до моего дома, тот покупает Плаггу камамбер весь следующий месяц! — кричит совсем рядом с ней Кот Нуар, перескакивая на крышу, и Ледибаг снова поднимает себя в воздух движением руки и йо-йо: наклонить кисть, подогнуть ноги, выпрямить локоть. Года, когда Бражник нападал, кажутся самыми беззаботными в её жизни.       Когда они одновременно опускаются на крышу особняка, Ледибаг едва дышит от того, как долго они бежали, но улыбается широко и довольно, как никогда в последние годы — ей так не хватало снова почувствовать себя просто Ледибаг. У Ледибаг никогда не было проблем в личной жизни, ей не нужно было делать уроки и сдавать экзамены, и не нужно было думать о том, какие отговорки придумывать для друзей, чтобы встретиться с напарником на патруле — она не переживала о чувствах мальчика, который ей нравился, и не думала о том, как помочь родителям в пекарне, теряющей популярность. Ледибаг — отдушина и тихий оазис, у которого можно отдохнуть и закрыть глаза, сказать «Я спасаю Париж, и это моя первая и последняя важная задача», и тогда все остальные проблемы становятся совсем обычными. Маринетт бы никогда не подумала, что маска будет становиться для неё способом выплеснуть эмоции там, где этого не может сделать Маринетт.       Ледибаг впервые думает, что, возможно, Кот Нуар просто делал так же. И что не смог остановиться, поэтому сейчас Адриану — маленькому котёнку внутри него — так тяжело и грустно.       — Обещай верить мне, — снова произносит Ледибаг, внимательно смотря, как Кот Нуар опускается на крышу, едва не падая у окна, и откидывает на неё голову. — Что я не обижена на тебя.       — Обещаю.       Ледибаг садится рядом с ним и глубоко вдыхает, прикрывая веки. Это лучше, чем ничего. Теперь маленькая Маринетт внутри нее тоже сможет вздохнуть спокойно.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Примечание к части !Внимание!       Глава содержит постельную сцену, читайте внимательнее — и смотрите на рейтинги работы и глав.       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Глава шестнадцатая, 18+. Новый уровень поцелуев              

***

      — Идеткально! — в эмоциональном возбуждении восклицает Габриэль, и Маринетт резко оборачивается к нему, смерив взглядом, полным изумления, и раздумывая, не подменили ли его незаметно инопланетяне. Если посмотреть со стороны, пожалуй, так и есть: трогательно растрепанный, с сантиметровой лентой на шее, с расстегнутым воротом рубашки и булавкой в уголке губ — он выглядит максимально не похожим на Агреста, которого все знают. Но, внезапно, и к такому она тоже привыкла, и это уже не странно для нее — видеть его таким.       — Что вы сказали?..       — Идеально, я сказал идеально, — быстро говорит Габриэль, глядя на нее широко распахнутыми глазами, и тут же отворачивается, вынимая булавку изо рта и начиная подкалывать совершенно ненужную складку. — Вы ослышались.       — Нет-нет-нет, — улыбаясь и приподнимаясь со своего места, произносит Маринетт и практически тыкает в него пальцем, до невозможности довольная. — Вы скаламбурили! Боже, вы что, действительно скаламбурили?       Теперь понятно, почему Кот Нуар такой, думает она со странной примесью нежности и удивления и встречается с Габриэлем глазами — тот торопливо отворачивается.       — Случайно вырвалось, — сдается он, продолжая подкалывать складку, но Маринетт ласково опускает ладонь на его руку и осторожно отводит, забирая у него булавку. — Не отшиться от привычек.       Маринетт опускает голову на его плечо, прижимаясь со спины, и довольно жмурится. Она даже представить себе не могла, что Габриэль может каламбурить, да еще и так нелепо. Но это кажется ей забавным и очень милым, и еще одной вехой, чертой, за которую они заходят, потому что он открывается ей полностью и больше не стесняется быть самим собой.       — Не могу поверить, что вы это скрывали, — тихо смеется Маринетт, стискивая его крепче.       — Прятал булавку в складках ткани?.. — неловко предполагает Габриэль, вертя упомянутую булавку между пальцев, и Маринетт со смешком тыкает его в бок. — Хорошего понемножку.       — Простите, вы правы, — покорно и со вздохом соглашается Габриэль, и Маринетт уже хочет сказать, что совершенно не против, как он добавляет: — Иначе вы начнете ластиться к моим рукам.       — Вы посмотрите на него, — восклицает Маринетт и снова коротко смеется, ощущая к Габриэлю столько тепла, что радость буквально расползается у нее под кожей. — Вы точно испечете мне мозг, месье Каламбур.       Маринетт всегда бесконечно радовали шутки Нуара, они помогали ей сосредоточиться несмотря на то, что она транслировала недовольство, и она скучала по этому. Она и представить себе не могла, что Габриэль точно такой же, и что эта часть их характера, глубоко спрятанная за нормами приличия, проявляется только когда им комфортно. Ей нравится думать, что Габриэлю с ней комфортно.       — Придется его за…       Характерный звук отпиваемого из трубочки напитка заставляет Габриэля и Маринетт, уже почти потянувшихся друг другу, дернуться в сторону двери. Мишель замирает с трубочкой во рту, развалившись в кресле, с закинутой на его ручку ногой.       — Не обращайте на меня внимания, — проникновенным шепотом бормочет она, взмахивая рукой, как бы призывая их продолжить, но, увидев выражение лица Габриэля, выпучивает глаза, снова ловит трубочку губами и медленно поворачивает голову в другую сторону.       — Что ты там вечно пьешь? — непонимающе спрашивает Маринетт, пытаясь понизить градус раздражения и неловкости, и Мишель поворачивается обратно к ней.       — Виски с кофе. Будешь?       — Да как ты еще… на ногах вообще держишься? — продолжает Маринетт, стараясь не думать о том, что их видели и практически поймали с поличным на поцелуях — и хотя не то чтобы они скрывались, это все равно однозначно смущает.       — Ты меня хоть когда-нибудь на ногах видела, мышка? Я из кресла не встаю. Оно поэтому на колесиках. Смекаешь? — Мишель салютует Маринетт стаканом и одним движением ноги откатывается к своему столу. — Сделаем вид, что я ничего не видела.       — Ты разве не уволена? — недовольно интересуется Габриэль, упираясь бедром о край стола. Маринетт смотрит на него, удивляясь, как разительно меняется его поведение при других людях, и ободряюще ему улыбается.       — М, возможно? — Мишель приподнимает брови. — Но я же работаю, значит, пока еще нет.       — Ты уволена второй раз, — говорит Габриэль, хмурясь, но Мишель лишь скрипит колесиками кресла и начинает напевать песенку в такт. Маринетт смотрит на Габриэля и замечает, что он выходит из себя, потому что выражение его лица становится совсем каменным. — Мишель!       — Мр? Не второй, если уж вам нужна точность, — беспечно говорит она, разматывая метровую ленту так ловко, что она идеально ложится на ткань, натянутую на столе. — А в одиннадцатый. Вам бы записывать, память подводит?       — В последний уж точно, — произносит Габриэль, и Маринетт хватается за его руку, когда он уже хочет оттолкнуться от стола, и прижимает к себе его ладонь.       — Пойдемте в кабинет? — тихо говорит Маринетт, поглаживая сжавшиеся от напряжения пальцы. Он злится так явно, что она понимает, его надо увести, пока он действительно ее не уволил — раз все одиннадцать раз Мишель никто не сделал этого, значит, была причина, по которой она остается. — У меня есть идея насчет обуви к этому платью, хорошо на витрину будет, — Маринетт касается указательным пальцем его губ, когда Мишель отворачивается, и еле слышно шепчет ему на ухо: — К тому же, лучше прострочить ими что-нибудь подходящее, чем ругаться, как считаете?       Он невесомо наклоняется к ней, коротко ластясь, и позволяет увести себя, старательно игнорируя снова отпивающую из стакана Мишель. Маринетт закрывает за ними дверь и гладит Габриэля по рукам, заглядывая в глаза.       — Почему вы злитесь?       — А почему вы не злитесь? — он прикусывает щеку изнутри, затем нижнюю губу, а затем склоняется к ней, осторожно касаясь ее волос и вздыхая. — Не люблю, когда кто-то лезет ко мне в душу, когда кто-то незнакомый считает, что знает меня. И мне не нравится, как она с вами говорит. Мышка, смекаешь… — он так похоже повторяет ее интонации, что Маринетт невольно хихикает.       — Это у нее стиль общения такой, у Нино примерно похожий, — успокаивающе произносит Маринетт и, потянувшись, целует его в губы — Габриэль значительно успокаивается, смотря на нее сверху вниз. Он смотрит уже намного спокойнее и больше довольно, чем раздраженно — Маринетт замечает, что в её компании он становится значительно положительно эмоциональнее, чем отрицательно. Она улыбается с рассеянностью и закидывает руки ему на плечи, крепко обнимая и притягивая к себе. — Значит, каламбуры…       — Да… — довольно смущенно соглашается тот и внезапно опускает взгляд, погладив Маринетт по талии. — Простите, я довольно давно так не делал. Мне кажется, это забавно, но я пойму, если вы…       — Бросьте, это невероятно мило, — Маринетт обхватывает его лицо ладонями и крепко целует в губы. — Никогда не останавливайтесь. Хотя нет, с «никогда» я переборщила, давайте будем брать обеденный перерыв от каламбуров, а так — когда угодно.       — Даже если они настолько несмешные, что вам будет за меня стыдно? — неловко предполагает Габриэль, и Маринетт очень довольно щурится, обнимая его за шею крепче.       — Мне не будет за вас стыдно, обещаю, — она чуть отстраняется, чтобы нарисовать под ключицей крестик, и Габриэль тихонько смеется, прижимаясь к ее щеке своей. — К тому же, я люблю каламбуры! Адриан постоянно ими сыпет, вы не знали?       — Слышал пару раз, но почему-то не придавал значения, — признается он, когда Маринетт тянет его чуть на себя и делает несколько шагов назад, упираясь бедром в стол. Габриэль едва не спотыкается от неожиданности, когда она замирает, и они тихо смеются. Маринетт смотрит на него такими влюбленными глазами, что сама чувствует, как от обилия чувств и эмоций горят ее щеки. Габриэль снова широко улыбается ее взгляду.       — Вы больше не расстроены из-за Адриана? — спрашивает Маринетт нарочито спокойно, разглаживая воротник его пиджака, и Габриэль, все ещё улыбаясь, касается губами ее лба. — Извините, я просто волнуюсь за вас.       — Все в порядке благодаря вам, — он почти шепчет эти слова, обнимая её крепче, и Маринетт соскальзывает руками с его плеч на талию, обнимая в ответ настолько крепко, насколько может себе позволить, и жмурится. — С вашим появлением мне все дается намного легче. Спасибо…       — Я просто хочу, чтобы вы были счастливы, — она гладит его спину, лопатки, плечи, руки, все, до чего может дотянуться, чувствуя в себе слишком много любви, чтобы она могла оставаться внутри нее невыраженной. Она в это мгновение внезапно горько думает, что была бы рада, даже если бы он был счастлив без нее, но это слишком горькое осознание, чтобы его можно было так долго держать в голове. — И Адриан тоже. Вы дороги мне.       — Я надеюсь, что и вы счастливы, — отвечает Габриэль тихо, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ей в глаза, и Маринетт смущённо улыбается. Она рискует протянуть к нему руки и погладить его пальцами по щеке.       — Очень.       — Это радует, — Габриэль склоняется к ней, осторожно прикасаясь губами к уголку ее губ, и Маринетт, замерев и полуприкрыв глаза, позволяет ему целовать себя всюду, где он может дотянуться — ее щеки, веки, нос, скулы, виски, открытые участки шеи и плечи через ткань рубашки. Она еле слышно выдыхает, обнимая его, и Габриэль целует ее в губы. Поцелуй почти невинный, но он рождает в ней новую, яркую волну, от которой по ее коже бегут мурашки. Когда Габриэль отстраняется, потеревшись щекой о ее висок, ей уже хочется смеяться от того, что он до сих пор не заходит дальше, когда она так очевидно «за».       — Габриэль? — Маринетт гладит его по шее сзади, неуверенно, почти робко приближаясь к его лицу. Он немного дрожит, когда она смотрит ему в глаза и проводит второй рукой по спине. Все остальные чувства словно бы сметаются напрочь этим предвкушением и неуверенностью. — Можно я поцелую вас иначе?       Его глаза распахиваются еще шире, а пальцы сжимаются на ее талии крепче. Ей кажется, что в серости его глаз загорается желание, которое он тщательно держит в узде все время, что они близки.       — Д-да, — выдыхает он, и Маринетт, надавив рукой на его шею сильнее, целует его, приоткрывает его губы, проводит по ним языком и проскальзывает внутрь.       От напряжения и нахлынувшего возбуждения она едва способна стоять на ногах, ватных и дрожащих. Это первый их такой поцелуй — у нее мурашки по коже от этого осознания. Она касается языком его языка, и с губ Габриэля соскальзывает приглушенный стон, от звука которого Маринетт немедленно становится жарко.       Она прекращает его целовать лишь когда воздуха в легких перестает хватать. Маринетт прижимается лбом к его шее и тяжело дышит, цепляясь за его плечи так, словно упадет, если не будет держаться.       — Вы… отлично целуетесь, Маринетт, — замечает он с еле слышной усмешкой и слабо касается губами ее щеки. — Я даже забыл, где нахожусь.       — А где мы находимся? — ослабевшим голосом спрашивает Маринетт, и Габриэль тихо смеется. Он обхватывает ее лицо ладонями и покрывает кожу поцелуями, каждый сантиметр, не пропуская ничего на своем пути. Маринетт жмурится, прижимаясь к нему крепче, подставляясь под эти быстрые поцелуи, и повторяет про себя слова любви, которые все никак не может протолкнуть в реальность. Иногда о любви все же нужно говорить, так Габриэль сказал, и все же для них это не обязательно — она знает, что он любит ее, и уверена, что и для него это не проблема.       — Наверное, где-то в Раю, — он отстраняется, целует ее в волосы и гладит по плечам, заглядывая в глаза.       — Тогда все понятно, — бормочет Маринетт, едва дыша от охватывающих ее чувств. Прикосновение его рук к ее волосам, к коже, взгляд, которым он на нее смотрит — такой трогательный и нежный, такой ласковый, искренний, чувственный, каким может быть только его, Габриэля, взгляд. На Маринетт никто и никогда так не смотрел, и она не хочет, чтобы это был кто-то другой. Она готова бороться за Габриэля, готова раз за разом доказывать ему свою любовь и преданность, и ждать, когда он, наконец, решится расстаться со своими страхами.       — Правда? — с ласковой улыбкой спрашивает Габриэль и заводит пряди волос ей за уши прежде, чем притянуть к себе, обняв чуть выше шеи, и коротко поцеловать.       — Да, только в Раю может быть так хорошо.       Габриэль слабо смеется, гладит ее волосы, перебирает их, касается ладонями её лица и плеч, и Маринетт следит за выражением его лица, почти не меняющимся на каждом прикосновении — в любом случае она видит очень много любви и нежности, и от этого ей становится так хорошо, что она снова начинает улыбаться, широко и радостно, потому что просто не может иначе, когда он так её касается, так её гладит, так любит её каждым прикосновением и даже своим дыханием, касающимся её кожи.       — Вы смотрите на меня, — мягко, с ласковой улыбкой в голосе говорит Габриэль, продолжая перебирать её пряди. — Я так люблю, когда вы смотрите.       А я люблю вас, с нежностью думает Маринетт, рассеянно улыбаясь ему в ответ, когда Габриэль приподнимает голову и наклоняет ее еще чуть в сторону. Он снова приближается к ней и, дождавшись немого согласия, медленно и осторожно целует в уголок губ. Это горячее, чем тот поцелуй, который вызывал дрожь в ногах. Это больше, потому что другое, потому что в нем так много эмоций, что она их еле выносит. Маринетт жмурится, замирая и не дыша, впитывает в себя это прикосновение. Она любит его.       Любит, как от него пахнет, любит его руки, его лицо, его волосы, его голос, его мимику, его прикосновения. У него теплые руки, реагирующие на холод — к вечеру становятся почти ледяными. У него очень будоражащий голос; когда он говорит очень тихо, шепчет ей какие-то глупости, ее моментально кидает в жар. А ещё у него очень эмоциональная, полная чувств душа — столько эмоций Маринетт не встречала ни в одном из людей, и это так сильно ей нравится, что она не находит слов, чтобы описать, как сильно она его любит. Он затрагивает что-то очень важное в ней, намного важнее любви.       Она чуть поворачивает голову и приоткрывает губы. Позволяет себе эту маленькую вольность, очередную и правильную, гладит его по щеке и заводит назад, к шее, касается его, словно пытается дотронуться до света, почти боится того, о чем просит, но невероятно этого желает. Они оба знают, что будет, если они снова так поцелуются. Но она хочет целовать его, хочет быть с ним, хочет проводить с ним все свои дни и ночи, и очень надеется, что он хочет этого тоже.       Габриэль порывисто вздыхает и отвечает ей, мягко разводя ее губы сильнее. Маринетт перестает дышать, что-то невидимое в ее груди приятно сжимается, посылая мурашки по телу, и все мысли, которые до этого еще тревожили ее, снова испаряются. Она не думает ни о чем, кроме как о его губах, о его запахе, о мягкости его движений и о том, что даже второй поцелуй такой же прекрасный, как первый. Даже лучше. И с каждым новым будет так же — прекраснее и прекраснее, потому что она не перестанет любить его, не перестанет сходить с ума.       Маринетт касается пальцами его шеи, приглаживает волосы, тянет его на себя, практически передвигаясь настолько, что между ними не остаётся расстояния, и Габриэль обнимает её в ответ, придерживая её подбородок. Когда Маринетт углубляет поцелуй и проводит кончиками пальцев по его затылку, Габриэль невнятно и тихо стонет ей в поцелуй, наклоняясь сильнее и хватаясь за её бедро. Даже не думая, она несильно проводит ногтями по затылку ещё раз, продолжая двигать губами, и Габриэль резко придвигается к ней ближе, окончательно углубляя поцелуй и проводя ладонью выше по ее ноге, поднимая юбку.       Маринетт чуть прогибается в пояснице ему навстречу, от удовольствия дыша поверхностно и быстро. Он никогда прежде не был с ней таким, и это ей нравится, это вызывает в ней очень яркие ощущения, перед которыми она совершенно бессильна, да и не хочет с ними бороться.       Она чуть сжимает его волосы, массирует кожу головы, окунаясь в его реакцию, в его потрясающую чувственность — он настолько искренний, что эмоции бьют из него ключом, и их все больше и больше с каждым мгновением, будто то, что Маринетт уже знает о нем, лишь верхушка айсберга.       Габриэль гладит ее по бедру, несильно сжимает, тут же расслабляя пальцы, чтобы повторить все заново. Он ведет выше медленно и осторожно, но не с робостью, а с искренним желанием доставить удовольствие, быть с ней ласковым. Маринетт готова в этот же миг дать ему все, чего бы он ни попросил, но он не просит, просто продолжая целовать ее так хорошо, что она забывает собственное имя.       Она не знает, сколько проходит времени прежде, чем она решается на следующий шаг — начинает расстегивать его рубашку, с легкостью развязав галстук. Она гладит кончиками пальцев его шею, ключицы, и он откидывает назад голову, издав такой прекрасный, тихий звук, что Маринетт снова не может дышать. Она смотрит на его шею, завороженная движением его кадыка, и касается кожи губами, целует, ведет вверх, сама едва сдерживаясь, чтобы не застонать, потому что это чувство — осознание, что она наконец касается его так, как в своих фантазиях, что это она причина таких его реакций, что это все для нее, кружит ей голову.       Она так его любит, что эти слова едва не срываются с ее губ, когда он в очередной раз резко выдыхает, сильнее сжимая пальцы на ее бедре.       — Маринетт, я… — Габриэль осекается, потому что Маринетт целует его под ухом, и еще раз тихонько стонет, вжимаясь в нее и ведя рукой ещё выше, почти упираясь костяшками в ее живот. Маринетт замирает, закрывая глаза. Габриэль осторожно прижимается щекой к ее волосам, отодвигая обратно руку, обхватывает ее затылок ладонью и целует ее в лоб. — Больше всего на свете я сейчас хотел бы… я очень хочу продолжить, но еще я хочу сделать все правильно, так что мы… могли бы встретиться вечером? — Габриэль отстраняется, пытаясь заглянуть ей в глаза, и Маринетт неохотно распахивает веки. — Пожалуйста.       — Дотерпеть бы теперь до вечера. Если и тогда откажешь, натравлю Кота Нуара, — бормочет она, пытаясь подавить все в себе всколыхнувшееся сильное желание, и вдыхает через нос, снова закрывая глаза. — Конечно. Конечно, Габриэль, все что угодно для вас.       — Я не отказываю вам, — шепчет Габриэль, целует ее лицо, волосы, порывисто и быстро, снова касаясь губами губ, но почти сразу отстраняясь в волнении. Маринетт не смотрит на него, но улыбается, подставляя лицо под поцелуи. — Просто хочу, чтобы первый раз был не таким, хочу подготовиться, хочу, чтобы мы вместе… вместе уснули, а не разошлись по делам.       — Не переживайте об этом, — говорит Маринетт, открывая глаза, и обхватывает его лицо ладонями, нежно проводя пальцами по коже. — Если вы не готовы сейчас, то все в порядке, я не стану обижаться. Я ведь… ты очень дорог мне.       — И ты мне, поэтому я и хочу, чтобы все было правильно, так что… — Габриэль снова осекается, целует ее в губы и слабо улыбается. — Вас… тебя забрать сегодня с работы, или тебе нужно домой?       — Я зайду домой, — не очень охотно говорит Маринетт, понимая, что как бы сильно она ни хотела оказаться в его объятиях, ей будет неловко, ведь она не была к этому готова. В моменте ей было совершенно все равно, но ожидание будет волновать ее и без мыслей о том, что с ней может быть что-то не так, что она не будет идеальна в первый раз. Разумом она понимает, что в этом нет никакого смысла, что она уже идеальна для него, но она просто хочет чувствовать себя уверенно, а не думать о посторонних вещах. — Ненадолго. А потом приеду к тебе, — Маринетт ведет пальцем по шее и нежно приподнимает голову за подбородок, чтобы поцеловать. — Можешь прислать за мной машину, так будет быстрее, чем если я поеду через весь город.       — Я бы прислал за тобой даже вертолет, — рассеянно говорит Габриэль, прикрывая глаза, когда ладонь Маринетт опускается на его щеку. — Если бы тебе понадобилось, а не потому что мне настолько… ты ведь понимаешь, да?       Маринетт тихо смеется и утыкается лбом ему в шею. Он самый невозможно деликатный человек, которого она в своей жизни встречала.       Она крепко обнимает его за талию, прижимаясь к нему крепче, а потом отстраняется и касается его губ своими, совсем коротко, прикосновение ради прикосновения, потому что она чувствует себя очень счастливой в это мгновение, чтобы не целовать его.       — Я хочу миндальных кексов, — озвучивает она мысль, чтобы не ощущать так много ожидания и неловкости от предстоящего вечера, и улыбается еще шире, когда взгляд Габриэля становится очень нежным. — И могу принести тебе, если ты меня, конечно, поцелуешь. Дорога до кондитерской такая длинная…       — Я не уверен, что смогу отпустить тебя, если поцелую, — говорит Габриэль ей в губы, склоняясь совсем близко. Ей нравится, когда он так ее касается. Ей нравится ждать его поцелуев, нравится, что он настолько от нее без ума — она не может не думать об этом. Она влюблена в него так сильно, что когда думает об этом чувстве, ей не хватает воздуха.       Он целует ее, пропуская между пальцев пряди волос. Проводит рукой вниз, опускает на шею сзади, и она приоткрывает губы еще шире, впуская его внутрь. Если бы ей предложили, она целовалась бы с ним постоянно, настолько это было прекрасно. Маринетт так жаль всех упущенных часов, которые они могли провести, целуясь, что не думать об этом невозможно.       — Этого недостаточно, — бормочет Маринетт, и думает, что ей никогда не будет достаточно. — Представляешь, как долго и одиноко мне будет в пути до соседнего дома без тебя?       — Маринетт, пожалуйста, — он так усмехается, утыкаясь носом ей в шею, что Маринетт приходится сжать губы и закрыть глаза, чтобы не застонать от отчаяния. Она гладит его по волосам, избегая затылок, и, рвано смеясь, целует в висок.       — Прости. Не могу остановиться. Ты слишком хорошо целуешься.       — И ты, — он поднимает голову, медленно-медленно, ведя носом все выше и выше, пока не утыкается им ей в щеку. Она приоткрывает один глаз и смотрит на него, ощущая, как быстро колотится сердце. В ней столько чувств, что порой это перебор, но она все равно хочет еще и еще — это дает ей силы, вдохновение, радость и порыв что-то делать ради него. Она порой не может ни спать, ни есть, и ей, кажется, даже не нужно, потому что энергии в ней так много, что она могла бы зажечь новую звезду. — Я так сильно хотел тебя поцеловать, но не знал, когда это будет уместно, — он коротко смеется. — Это немного безумно, что я так долго тянул, но я так хочу, чтобы ты жила в комфортном для тебя мире. Я не перестаю думать об этом. Но если бы я знал, что твои поцелуи будут такими, я бы не упустил ни одной минуты с тех пор, как увидел тебя.       — Будем возмещать, — лепечет Маринетт тихо и, улыбнувшись, трется о его щеку своей и придвигается ближе. — Ты такой хороший. Спасибо за то, что ты такой.       — Спасибо, что благодаришь, а то мне было бы за себя очень неловко, — смеется Габриэль с нежностью, обхватывает ее лицо ладонью и коротко целует в губы, а потом еще раз, и еще, пока Маринетт не начинает тихо смеяться — такие поцелуи всегда заставляют ее улыбаться, они выяснили это не так давно по меркам начала их отношений, и с тех пор Габриэль не пропускает и дня, чтобы не поцеловать её так хотя бы раз. — Мне нужно на встречу, посмотреть ткани, но это немного по времени. Рабочий день уже почти закончился, так что ты можешь идти домой. Скажешь, к какому времени прислать за тобой водителя.       — Вы такой галантный, месье, — ласково говорит Маринетт, обнимая его за шею и лукаво смотря на него из-под полуопущенных ресниц. Она чувствует себя слишком влюблённой. Чересчур. Как будто это чувство льётся через край её мерной чаши и плещет, и плещет, как в бесконечном водопаде. — Устроишь мне романтический ужин?       — Свечи, которые обязательно подожгут шторы, какая-нибудь милая, но несъедобная еда, которую я пытался приготовить сам, и все такое, да, будет романтично, — смеётся шёпотом Габриэль, и Маринетт, улыбаясь, чмокает его в губы. — Если честно, я без понятия, что делать. Я волнуюсь, а ты?.. — он добавляет это ещё тише, почти одними губами, и Маринетт смущённо хихикает.       — Я скорее в предвкушении, но тебе не нужно ничего для меня делать, правда, — она гладит его по шее и поправляет расстегнутую рубашку.       — По-твоему, я должен просто привести тебя в свою спальню, сделать дело и заснуть?       — Ну, в таком контексте это звучит чуть менее очаровательно, чем в моей голове, но да, — она несильно хлопает ладонями по его плечам, снова улыбаясь, и добавляет: — Мы взрослые люди, а взрослые люди обычно так и делают. Вроде бы.       — Скучно быть такими взрослыми, Маринетт, я хочу сделать для тебя что-то особенное, — тихо говорит Габриэль, ловит ее ладонь и прижимается к ее тыльной стороне горячими губами. Маринетт перестает дышать, чувствуя, как от переизбытка эмоций у нее начинают гореть щеки. — Ты позволишь?       — Да ты все что угодно можешь со мной сделать, ты разве еще не понял? — пытается пошутить она, но выходит довольно слабо, потому что на середине фразы она понимает, что так и есть. Она доверяет ему безоговорочно: если бы он сказал вдруг, что все это время был под влиянием акумы и следил за ней по просьбе Бражника, чтобы убедиться в том, что она Ледибаг, и отдать ему ее серьги, она бы, к своему стыду, просто сняла их с себя. — Значит, у нас будет милый ужин и пижамная вечеринка.       — Что-то вроде того, — соглашается с легкой улыбкой Габриэль.       — Тогда мне, в самом деле, нужно пойти домой, — она нервно хихикает и поднимается на ноги, ухватив Габриэля за развязанный галстук. Выпрямившись, она начинает поправлять его, осторожно и кокетливо касаясь его шеи кончиками пальцев. — И надеть свои счастливые носки.       — Думаешь, что-то пойдет не так?       — Просто на всякий случай, — Маринетт тянет его за завязанный галстук на себя и целует в губы как раз в тот момент, когда Габриэль шумно выдыхает и прикрывает глаза. Она улыбается, счастливая и довольная, и гладит его по предплечью. — Как талисман удачи они меня еще не подводили. Я с ними все экзамены сдавала.       — И дело тут, конечно, не в том, что ты невероятно умная, — замечает Габриэль, и Маринетт смущенно фыркает.       — Может быть, и в этом тоже чуть-чуть.       — Чуть-чуть? — Габриэль улыбается и, склоняясь, касается кончик ее носа своим. Они замирают друг напротив друга, раскрасневшиеся, полные желания продолжить, но знающие, что им нужно остановиться. Маринетт ведет ладонью по его плечу, через ткань ощущая, как горит его кожа. — Также солнце чутьчуть греет землю, а океаны чуть-чуть состоят из воды.       — Намекаешь, что я лукавлю? — шепчет Маринетт, глядя то ему в глаза, то на губы, соблазнительно близко оказавшиеся к ее губам. — Или что нам не нужна удача?       — Не нужна, — отвечает он дрогнувшим голосом и таким тоном, будто они говорят о совершенно разных вещах. — Давно не нужна, чтобы поступать правильно, чтобы делать все, как нужно. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы удача не понадобилась и ты была счастлива сегодня вечером.       — Я счастлива, Габриэль, — она все-таки коротко целует его, потому что его слова почти невыносимы, потому что его взгляд проникает в самую глубину ее души, к страхам и волнениям, которые она не может побороть. Потому что это слишком сильно похоже на признание и потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Не думай, что я боюсь. Даже если мы просто хорошо проведем время, обмениваясь носками и целуясь — это будет прекрасно.       — И никакого котательного Нуара на мою голову за эту вечную нерешительность? — улыбается Габриэль, явно не сдержавшись, потому что тут же очаровательно прикусывает губу. Маринетт тихо смеется, опускает ладонь на его щеку и снова быстро целует, еще и еще, улыбаясь, потому что просто не может перестать, пока Габриэль не фыркает, жмурясь от удовольствия.       — Не думаю, что ты будешь против, так что это даже не наказание, — говорит Маринетт, когда, чуть запыхавшись, отстраняется. — Конечно, нет, это лишь шутка. Я буду ждать тебя, сколько будет нужно.       — До вечера, — он запускает пальцы в ее волосы, обнимая голову, и Маринетт откидывает ее назад, прикрывая глаза, когда он нежно целует ее в линию челюсти, подбородок и шею тремя долгими прикосновениями губ. — Всего лишь до вечера.       

***

      Маринетт невероятно нетерпеливо ждет вечера. Она очень хочет, чтобы он поскорее наступил, ее волнует этот новый этап и немного потряхивает от предвкушения. Маринетт не может найти себе места, не может ничем заниматься, она чувствует себя такой счастливой, такой желанной и важной, какой никогда себя не чувствовала. Она очень хочет поскорее прикоснуться к Габриэлю, снова поцеловать его — и целовать, целовать, целовать, пока не закружится голова и не подкосятся ноги.       Она ждала этого, очень сильно, очень долго ждала, но ни одна ее фантазия не может превзойти реальность. Если бы она знала, что целоваться с ним так, как они целовались несколько часов назад, настолько восхитительно, она сделала бы это в первый же день их знакомства. Дело, конечно, не только в поцелуях и уж точно не в мастерстве — дело в любви. Дело всегда в любви.       Габриэль ее любит, даже если не говорит вслух, как и она его. Она чувствует это в его движениях, в его взглядах и прикосновениях. Он удивительный, открытый, искренний человек, и не заметить его чувства просто невозможно, потому что все в нем кричит об этом — взглядами он поет серенады ее красоте, прикосновениями отдает свою душу, поцелуями открывает перед ней все свое сердце.       Идя по подъездной дорожке к особняку, Маринетт то и дело поправляет легкое платье, которое балансирует на грани откровенности, чтобы хоть немного прийти в себя. Она просто желает его всего — в своей жизни и в своей постели, — и совершенно не важно, как все это будет.       Алья звонит совершенно внезапно и также совершенно невовремя — Маринетт стоит уже на пороге особняка и думает просто сбросить вызов, но, зная Алью, убеждается, что это просто бесполезно и проще ответить сейчас, чем потом игнорировать сотни последующих звонков и выслушивать тираду о беспокойстве. Маринетт заходит внутрь, одновременно принимая вызов и поправляя сумку на плече, и в этот же момент замечает встречающего ее Габриэля, широко улыбающегося ей и сразу же делающего шаг вперед.       — …забирать тебя сегодня из офиса? — слышит Маринетт голос Альи, но сама способна думать только о том, как красив Габриэль в этой приталенной серой рубашке и без привычного пиджака. Она вкладывает свободную руку в его ладонь, и Габриэль медленно поднимает ее к своим губам, улыбаясь и не говоря ни слова, чтобы не помешать ее разговору.       — Нет, не нужно, — отвечает Маринетт, чуть разворачивая руку и опуская ладонь на его щеку. Она нежно поглаживает кожу, глядя в серые глаза, и даже не понимает, о чем ведет с Альей диалог. — Я останусь там, наверное, так что не ждите меня. Утром напишу тебе, договорились?       — Девочка, нам придется серьезно поговорить о недопустимости лжи, — вздыхает Алья, и Маринетт чуть краснеет, радуясь, что она не может ее видеть. Да как она все время это понимает?..       Габриэль немного поворачивает голову и целует Маринетт в ладонь. У нее сердце замирает от того, как много в этом поцелуи робости и любви. Маринетт смотрит в его блестящие глаза, полные нескрываемого восхищения ее внешним видом, и забывает о том, что говорит по телефону, пока Алья снова не зовет ее по имени, куда более недовольно, чем прежде.       — У меня много работы, я позвоню тебе позже, — вздыхает Маринетт в трубку, сбрасывает звонок и бросает телефон в сумочку, почти сразу обнимая Габриэля за шею и прижимая к себе. Он обнимает ее за талию, опускает теплые ладони на ее поясницу, нежно сжимая пальцы, и склоняется к самым ее губам. Маринетт улыбается, ведет костяшками пальцев по его щеке, не пытаясь ускориться, да и не желая этого, и осторожно целует, мягко приоткрывая его губы. Он податливый и ласковый, вздыхает трепетно и чуть сильнее сжимает ее талию, — у Маринетт голова кругом; она целует его, целует, совершенно завороженная движением его губ, касается языком гладких зубов, и он тут же их раскрывает, готовый ко всему, чего бы она не захотела, просящий, желающий.       Она опускает ладонь на его шею, рассеянно гладит, едва касаясь подушечками пальцев, языком изучает его рот, — его прерывистое дыхание наполняет ее жизнью, рождает огонь в ее груди, раздувая любовь до космических масштабов. Маринетт влюблена в его запах, в прикосновения его мягкой кожи, в тепло его губ, в его руки на своей талии. Даже если бы это все, что она сегодня получит — это уже лучшее, что с ней случалось.       — Я приготовил тебе сюрприз, — еле дыша, шепчет Габриэль, когда Маринетт все же отстраняется. Она улыбается и гладит его по волосам, смахивая пряди с его лба назад. Конечно, он приготовил ей что-то, если бы он не сделал этого, он не был бы собой. — Адриан с Кагами уехали искать участок, так что они точно не смогут прийти раньше завтрашнего вечера.       — Если это сюрприз, то очень хороший, — смеется Маринетт, умиленная робостью и восхищением, с которыми Габриэль на нее смотрит. Он тоже смеется, смущенный, и качает головой.       — Нет, это отступление, — Габриэль берет ее за руку и ведет в гостиную. Маринетт идет за ним с четким пониманием, что пойдет всюду, куда он ее пригласит, что не станет задавать вопросов и не будет строить ожиданий, а просто будет рада всему, что он может ей предложить. Ей без разницы, что за сюрприз ее ждет, главное, что он потратил время на то, чтобы выразить свою любовь в физическом эквиваленте — о чем еще она может мечтать?       В гостиной царит полумрак. По потолку и стенам пляшут тени, перебиваемые тёплым светом блеклых фонарей с улицы. Комната, до этого большая и не слишком уютная, наполнена живым, нежным дыханием заботы, от которой у Маринетт ком встает в горле. На одном из столиков стоят цветы, рядом вино, фрукты, конфеты и сыр, а на диване пледы и подушки. Все это невероятно трогательно и красиво, и ничего из этого для нее никогда и никто не делал.       Глаза Маринетт щиплет от подступающих внезапно слез счастья и умиления.       — Я знаю, это банально, — торопливо оправдывается Габриэль, когда она ничего не говорит. — Это так глупо, но я запаниковал и пошел по всем шаблонам, которые только были в моей голове. Если тебе не нравится, можем просто перейти в столовую, там ужин, его только надо… — он не успевает договорить, потому что Маринетт притягивает его к себе и крепко целует. Когда она отстраняется, он еле слышно заканчивает, выдыхая ей в губы: — …подогреть. — Я самая счастливая девушка на свете, — шепчет она, обнимая его лицо       руками и снова целуя, на этот раз намного глубже и вдумчивее. — Спасибо, мне никогда… ты лучший на земле, ты знаешь?       — Ну, видимо так и есть, раз ты меня выбрала, — говорит Габриэль, улыбаясь дрожащими губами. Он гладит ее по спине и отводит ближе к столу, обнимая почти сразу, как только они садятся. Маринетт чувствует его легкую дрожь и опускает ладонь на его колено, поддерживающе сжимая пальцы.       — Все хорошо, — говорит Маринетт вслух. — Все очень хорошо, мне очень нравится. Это невероятно красиво, никто не делал для меня даже что-то похожее, — Габриэль кивает, прикрывает глаза и тянется к ее губам, и Маринетт тут же его целует, медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Отстраняясь, она гладит его большим пальцем под глазом, подставляет лицо под его быстрые, мелкие поцелуи и прерывисто вздыхает, почему-то тоже начиная волноваться, что что-то не так. — Все ведь в порядке?       — Все лучше, чем когда-либо, — отвечает Габриэль и смотрит ей в глаза сияющими от счастья глазами. — Просто я давно не устраивал что-то такое, очень давно, почти двадцать лет прошло. И… у меня никого не было, вообще, так что я немного… ладно, это ложь, я очень сильно нервничаю, — он неуверенно смеется. — Это явно не то, что хочет слышать девушка на таком свидании.       — А что, по-твоему, я еще хочу услышать? — ласково спрашивает Маринетт, гладит его кожу, волосы, руки, и рассеянно, тепло улыбается в ответ на его взгляд. — Ты волнуешься обо мне, это приятно. Все будет хорошо, правда, — она берет его ладонь в свою и крепко сжимает. — А даже если нет, мы всегда можем просто поесть и посмотреть какое-нибудь кино. В любом случае: я буду счастлива.       — Хотелось бы все-таки не разочаровать тебя, — говорит он, так старательно пытаясь взять себя в руки, что Маринетт хочется его обнять. Так она и поступает — тянется к нему, целует в щеку и сцепляет пальцы в замок на его плече, крепко обнимая и прижимая к себе. Он тут же обнимает ее за талию и прижимает к себе сильнее; его руки мимоходом скользят по ее спине, поглаживая так, что у нее мурашки по коже от этих прикосновений.       — Вы с Адрианом будто из сказки вышли, — бормочет Маринетт ему в шею, чуть прогибаясь в пояснице, потому что Габриэль с ее молчаливого согласия опускает одну руку на ее бедро. В ответ на его недоверчивое хмыканье, она поясняет: — Ну не существует таких людей как вы в реальности. Поэтому я и благодарю тебя, поэтому тебе не стоит переживать за то, что ты пытаешься сделать все правильно.       — Это несложно, — шепчет Габриэль, притягивает ее к себе ближе и целует в висок, долго и нежно. Его рука, лежащая на бедре, мягко оглаживает ее, незначительно и будто бы случайно приподнимая юбку, но тут же уходит обратно, даже когда не встречает сопротивления. — Думать только о тебе.       — А я буду думать о тебе, — говорит Маринетт, поднимая голову. Она смотрит ему в глаза, отчетливо понимая, настолько ему не по себе, насколько неуверенно он чувствует себя, даже если обнимает так, что у нее захватывает дух. Он открылся перед ней, он совершенно обнажен, вся его душа перед ней нараспашку. Он мог бы притвориться, она знает, что даже не поняла бы, где правда, а где ложь, но не делает этого, потому что доверяет. Это доверие самое хрупкое и дорогое, что ей когда-либо преподносили. — Если тебе страшно, то это нормально… Ты ведь не один, ты со мной. Там, где ты оступишься, я подхвачу тебя.       — Тогда мне нечего бояться, — с улыбкой отвечает Габриэль и целует, сначала медленно, приоткрывает ее губы, проскальзывает внутрь — Маринетт закрывает глаза, наслаждаясь движением его языка внутри, почти не дыша от ощущений, ярко вспыхивающих в ее теле. Она сжимает пальцы на его плече, комкая ткань рубашки, и поддается, отвечая со всей страстью и желанием, которые тлели в ней последние месяцы. Он обхватывает ее крепче и наконец касается ладонью ее кожи на бедре, приподнимая юбку.       Маринетт подается ему навстречу, ощущая его прикосновение всей душой. Да, да, я ждала этого, я хочу этого, больше не спрашивай меня ни о чем. Габриэль выдыхает ей в губы, когда она опускает ладонь на его шею сзади и несильно сжимает.       — Мы можем пройти в спальню, — произносит Габриэль ей в самые губы, и Маринетт торопливо кивает, понимая, что не справиться со своим голосом, если попытается говорить. Он подхватывает ее под колени, бережно прижимает к себе и встает, удерживая ее так, словно она ничего не весит. Маринетт обнимает его за шею и снова целует, не дав ему сделать даже шага, потому что не может устоять, потому что чувствует себя такой счастливой и желанной, как никогда прежде, и хочет рассказать ему об этом — прикосновениями, поцелуями, объятиями.       Он несет ее в спальню, целуя ее на каждом шагу, нежно и трепетно. Габриэль кажется идеальным во всем. Никто не был с ней таким, она и не стала бы ждать, ей достаточно было бы и меньшего, но на меньшее он не согласен.       Когда дверь спальни за ними закрывается, Габриэль осторожно прижимает ее к стене, и это пленяет ее, это захватывает каждую клеточку ее тела и сознания, и она не может дышать без его губ — тянется к нему, обхватывая руками за шею. Он приподнимает ее платье, подрагивающими руками оглаживает ее бедра, притягивает к себе и целует, пока не перестает хватать воздуха — и еще чуточку после этого. Каждый его поцелуй отправляет по ее телу волны тепла, рождает короткие быстрые разряды в солнечном сплетении, от которых ей с каждым разом все жарче.       Ей нужны его руки на ее теле, нужны его поцелуи, прикосновения — все это нужно ей, как воздух, потому что иначе она просто потеряет веру в то, что эта реальность имеет хоть какое-то значение.       Габриэль касается ее так осторожно, словно она может рассыпаться на части от его прикосновения, словно он никогда не держал в руках никого дороже, и Маринетт прислоняется к его груди и обхватывая ногой его бедро — они едва не падают, внезапно коротко смеясь с того, как нелепо это выглядит со стороны, и Габриэль тут же сцеловывает счастливую улыбку с ее губ, прихватывает ими ее кожу на шее.       Его так просто любить — все равно, что дышать. Его поцелуи рождают в ней тишину, к которой она так долго стремилась, и в то же время звучат громче, чем колокол, если встать внутри него, пока он звонит. Она и есть колокол, а он — звук.       Он прижимается губами к ее шее, а она запускает руки в его волосы; он делает шаги в сторону, продвигаясь к кровати, а она покрывает поцелуями его лицо.       Они словно становятся одним целым, сплетаясь в объятиях друг друга, и Маринетт перестает помнить, что существует, ощущая только свое чувствительно откликающееся на прикосновения тело.       Габриэль опускает ее на кровать бережно и осторожно, ведет ладонями по ее телу вниз, не отводя взгляда от ее глаз, и приподнимается, нависая над ней. Маринетт обнимает его за шею, прижимается к нему всем телом, прогнувшись в пояснице, и снова целует, крепко, глубоко, сразу же проникая в его рот языком. Габриэль несдержанно стонет ей в губы, и от этого звука у Маринетт немеют ноги. Она гладит его по волосам и шее, ощущая, как он дрожит в ее объятиях, и целует, целует, пока не начинают болеть губы. Когда он отстраняется и смотрит на нее огромными блестящими от желания глазами, она забывает все на свете, и может думать только о нем и о стремлении быть с ним каждое мгновение своей жизни.       Он касается ее так, словно она создана из фарфора, словно ничего в мире нет дороже, словно от ее удовольствия зависит его дыхание. Он целует ее так, словно сам ощущает эти поцелуи на своей коже. Он проводит руками по ее телу вверх и вниз, едва-едва прижимая ладони, целует ее обнаженные плечи, проводит носом по линии ее декольте, не заходя дальше, и прижимается губами к ее шее. Маринетт судорожно сжимает пальцы в его волосах, прогибаясь в пояснице, и Габриэль неуловимо проскальзывает рукой под нее, бережно придерживая и прижимая ее к себе крепче. Она остро чувствует каждое прикосновение его губ, каждый поцелуй — нежный, страстный, терпкий, срывающий дыхание и перемешивающий мысли. Коктейль любви и желания срывают последние оковы.       Маринетт обхватывает его за бедра ногами, откидывает назад голову, ведет руками по его спине, ощущая, как под рубашкой напрягаются мышцы; она опускает одну ладонь между его лопаток, другую спускает по пояснице ниже, на бедро, несильно сжимает, задыхаясь от возбуждения, и снова поднимается выше, чтобы вытащить из его брюк край рубашки. Она освобождает ее почти полностью, когда Габриэль вдруг замирает, прикусывая губами кожу на ее шее и тяжело дыша. Маринетт опускает ладонь на его поясницу, гладит медленно и размеренно — его дыхание, горячее и быстрое, щекочет ей шею и ухо, отдаваясь на каждое движение.       Она опускает другую руку ему на грудь и легко подталкивает, почему-то не ожидая, что Габриэль так покорно отодвинется и плавно перевернется на спину, поддерживая Маринетт за талию, когда она начинает соскальзывать с него. Она садится на его бедра и опускает обе ладони на его тяжело вздымающуюся грудь. Взгляд у него такой, что Маринетт замирает, завороженная его красотой — он обнимает ее, гладит по бедрам, приподнимая юбку, закидывает назад голову, и она склоняется, целует его в шею, долго, нежно, чуть прикусывает губами, втягивает кожу, пока он не стонет, тихо, на выдохе, крепче сжимая пальцы.       Маринетт собирает его стоны поцелуями, — он опускает одну руку ей на затылок, притягивая к себе крепче, и она целует его, целует чувственно, глубоко, раскрывает его губы языком и скользит внутрь, наслаждаясь его вкусом, дыханием, порывистыми движениями его языка, проскальзывающего по ее. Ей так хорошо, что почти достаточно этого, она готова остаться в этом моменте навсегда и целовать его, пока земля обращается вокруг солнца.       Она расстегивает его рубашку, а его пальцы соскальзывают вместе с молнией на ее спине; он касается ее спины ладонями, проходит по позвоночнику быстрыми уверенными движениями, приподнимается, целует в шею, в линию челюсти, в губы — дразнит, отстраняется, снова откидывает голову, и она покрывает поцелуями его шею и плечи. Габриэль вздрагивает, сжимая пальцы на полурасстегнутом платье, его грудь порывисто вздымается, замирает — он задерживает движение, когда она целует его под ключицей, расстегивая последнюю пуговицу его рубашки. Она проходит руками по его ребрам, изучая подушечками пальцев, прикасаясь так, чтобы рассказать ему о своей любви, целуя, прижимаясь к нему всем телом, — от него исходит такой жар, что у нее мурашки по коже.       — Ты такой красивый, — не выдержав, выдыхает Маринетт, почти теряя голову. Она склоняется, целует его в солнечное сплетение, ниже, в живот, проводит носом по гладкой, горячей коже, прикусывает ее зубами под ребрами — он резко выдыхает, невольно приподнимает бедра, прижимаясь к ее ногам, и тут же замирает, будто ожидая, что Маринетт оттолкнет его. Но она восхищенно улыбается и немного откидывается назад, упираясь руками ему в живот. Она чувствует под своими бедрами его эрекцию и ей становится трудно дышать от возбуждения. Слишком прекрасно. Она давно не чувствовала себя такой желанной, такой нужной, раз от одних лишь поцелуев он едва может держать себя в руках.       Она соскальзывает руками выше, раскрывая рубашку окончательно, оглаживает его грудь и проводит пальцами по соскам, наблюдая за тем, как Габриэль кусает губы. Невероятный. Самый восхитительный, она так сильно его любит, что, кажется, не способна вынести это чувство и не представляет себя без него. Она сжимает пальцы, осторожно, нежно, делая короткие шаги, изучая — смотрит ему в глаза, считывает его мимику, внимательно ожидая, когда проступит протест, но Габриэль лишь выгибается ей навстречу и, кажется, просит больше и больше, как бы она ни касалась его. Маринетт склоняется к одной груди и проводит по соску языком прежде, чем взять в рот, — она прикусывает его зубами, срывая долгожданный стон, и сильнее сжимает другую руку.       Через несколько минут Габриэль теряется среди стонов и вздохов и окончательно сносит все свои границы, не стесняясь ничего — он всхлипывает, просит больше, сжимает ее одежду, почти стаскивая платье с ее плеч в моменты особого возбуждения, трется об нее, и снова просит бессвязно и быстро, выстанывая через раз ее имя. Маринетт так сильно хочет его, что у нее темнеет в глазах всякий раз, когда он случайно толкается между ее расставленных ног.       — Пожалуйста, Маринетт… — он хватается за нее в очередной раз так крепко, что она все же останавливается, поднимается поцелуями по его шее и прижимается к губам. Они целуются жадно, сталкиваясь зубами и губами, но не обращая на это никакого внимания, слишком увлеченные друг другом. Его руки блуждают по ее телу, он раздевает ее — она даже не замечает, дрожа от возбуждения.       Габриэль переворачивает ее на спину, покрывает поцелуями ее тело; ее бьет дрожь от каждого, особенно, когда он начинает спускаться все ниже и ниже, поглаживая пальцами грудь. Он целует ее между расставленных ног, срывая с губ Маринетт вздох, проводит по белью носом с таким явным наслаждением, что у нее начинают дрожать от предвкушения колени, и осторожно раздевает ее до конца, проводя ладонями по всей длине ее ног прежде, чем подняться обратно и опуститься так близко, что она чувствует его горячее дыхание между своих ног, от которого ей одновременно и жарко, и холодно.       Он целует ее, проводит языком полностью снизу вверх прежде, чем погрузиться между ее ног всем лицом, обхватив руками за бедра. Маринетт почти ничего не соображает. Она сжимает пальцами его волосы, прижимая к себе сильнее, но он не сопротивляется, он целует ее так, что она видит звезды перед глазами — каждое прикосновение отдается по всему телу разрядами, ей так хорошо, что это невыносимо, ее бьет крупная дрожь, такая сильная, что ей приходится сжать зубы, но стоны все равно срываются с ее губ. Она почти не способна остановиться, шепчет его имя, двигается навстречу его языку, вжимается в кровать, не понимая, где верх, где низ, — в этот миг ее, кажется, даже не существует в этой реальности, потому что удовольствие в какой-то момент становится таким, что она способна только стонать. Оргазм отдается в каждой клеточки тела; она выгибается, хватаясь за его волосы и плечи, и шепчет его имя, задыхаясь стонами.       Он понимает, сразу понимает, что она закончила, и осторожно поднимается, покрывая поцелуями ее тело. Она сжимает ладонями его лицо, вытирает влажную кожу и притягивает к себе, целуя глубоко и нежно, все еще дрожа в послеоргазменной неге.       — Спасибо… — шепчет она между поцелуями и крепче сжимает ладони. — Теперь ты, давай… я все еще хочу тебя.       Даже в таком состоянии она понимает, что он не сделает следующий шаг, если она не попросит. Он отстраняется — его отсутствие отзывается в ней пустотой, поэтому она тоже садится, обнимает его, прижимаясь к его спине грудью, пока он пытается справиться со своими брюками. Маринетт осторожно убирает его руки и помогает, раздевая его до конца. Она смотрит через его плечо, изучая его тело взглядом и руками, и у нее захватывает дыхание, а тело снова наполняется тяжестью желания. Она забирает из рук Габриэля открытый презерватив и, завороженно проведя пару раз рукой по гладкой коже, покрытой венами, раскатывает его по члену.       Габриэль откидывает голову, упираясь затылком ей в плечо, — Маринетт гладит его между ног везде, где может дотянуться, гладит его бедра, ноги, ягодицы, снова касается между ног, проводит по всей длине, размазывая смазку, останавливается у головки, чтобы провести по ней ногтями, — Габриэль стонет, несдержанно и резко толкаясь вперед, и Маринетт обхватывает его кольцом пальцев, крепко сжимая, и медленно двигает рукой вниз и снова вверх.       Она целует Габриэля в висок и плечо, гладит другой рукой по его груди, сжимает по очереди соски, не прекращая двигать рукой между его ног — он дрожит так сильно, что эта дрожь отдается у Маринетт в груди.       — Маринетт… — выдыхает он, в какой-то момент цепляясь за ее запястье, и она понимает его, поворачивает к себе лицом, обхватывает руками за плечи и спину, откидывается перед ним назад, открытая, готова, открытая ему, как никогда прежде. Он входит в нее медленно и осторожно, дрожа всем телом от напряжения, но когда достигает предела, почти сразу начинает двигаться, повинуясь нетерпеливому желанию Маринетт. Она так сильно хочет его, что если бы он не сделал это, она, кажется, задохнулась бы.       Его движения размеренные и аккуратные почти лишают ее рассудка. Он не прекращает ее целовать, вбиваясь внутрь, а Маринетт гладит его везде, где может достать, и просто отдается, думая лишь о том, как сильно она его любит и как давно мечтала об этом. Ей невыносимо хорошо.       Второй раз её накрывает оргазм за несколько мгновений до того, как Габриэль замирает, прижимается лбом к ее шее и с таким отчаянным, откровенночувственным стоном кончает, что Маринетт готова отправиться за ним еще раз.       Они замирают, едва дыша, крепко прижимаясь друг к другу, и он обнимает ее крепко-крепко, почти невыносимо. Маринетт гладит его по волосам и рассеянно улыбается.       — Ты невероятная, — шепчет Габриэль срывающимся голосом, когда они немного приходят в себя. Он целует ее плечи и волосы, гладит по рукам, словно не верит, словно боится, что она всего лишь сон. Маринетт в ответ целует его лицо и руки, когда он касается ее губ, проводя по ним кончиками пальцев. — Я так… мне было так хорошо.       — И мне, это было восхитительно, ты восхитительный, — говорит Маринетт, глядя ему в глаза, когда он поднимает голову, и касается кончиками пальцев его щеки. — Теперь я никогда не оставлю тебя в покое.       — Очень на это надеюсь, — отвечает он, целует ее еще раз и осторожно скатывается с нее, опускаясь на кровать рядом. Он не смотрит ей в глаза, когда она тянется, чтобы убрать с него использованный презерватив, и почти сразу накидывает на их ноги одеяло. Только теперь Маринетт может оценить его предусмотрительность — до этого она даже не заметила, что кровать была расправлена. Она осторожно касается его плеча, и он почти сразу прижимается к ней, крепко обнимая за талию. — Знаешь, я думал, что мне это не нужно.       — Не нужно? — переспрашивает Маринетт, нежно перебирая его растрепанные волосы. Она понимает, о чем он, просто хочет показать, что слышит его, и он благодарно целует ее в плечо.       — Ну, половину жизни я думал, что асексуален, — усмехается он. Его пальцы рисуют какие-то причудливые узоры на ее бедре. Маринетт хочет верить, что это признание в любви, и верит. — Когда мне показалось, что ты проявляешь ко мне интерес, я подумал, что в этом нет никакого смысла, ведь тебе понадобится больше, чем я могу дать.       — Что-то мне не показалось, что ты асексуален, — Маринетт приподнимает брови. — Тебе ведь не было неприятно?       — Я хотел этого так, что у меня перед глазами темнело, — уверяет ее Габриэль и целует в подбородок, спокойным движением опуская одну руку на ее грудь. — Убедившись, что мне не кажется, я понял, что совершенно точно не асексуален. Так сложно было сдержаться…       — Зря сдерживался, — Маринетт целует его под глазом и приподнимается на локте, чтобы накинуть на них одеяло посильнее. В его объятиях в этой полутемной комнате так уютно и так хорошо, что она бы ждала хоть целую вечность ради этого. — Знал бы ты, как этого хотела я.       — Я не жалею, что мы подождали, потому что в итоге я счастлив был тебя узнать прежде, чем прикоснуться к твоему прекрасному телу, — тихо говорит он, улыбаясь, почти светясь изнутри, и от этого света Маринетт невероятно тепло на душе. — То, что есть сейчас, здесь — идеально.       — И правда, — так же тихо отвечает Маринетт и целует его, нежно-нежно, прижимаясь к его губам почти как в те первые неловкие разы, когда они не могли решиться сделать следующий шаг. Ей так хочется рассказать ему, как она любит его, как она ждала его, как она восхищается им и сколько счастья в ее сердце рождает это чувство. Ей так хочется рассказать ему, что он для нее делает, какое значение он сыграл в ее жизни и как оживил, во всех смыслах, все то, что она считала давно потерянным в своей душе.       Она любит его так, что готова без раздумий отдать за него все, что угодно, даже жизнь.       Вместо слов она снова его целует.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Примечание к части Поддержать автора: 4276 3000 4648 4070       Глава семнадцатая, 18+. Загрузка отношений (60%)              

***

      Маринетт выскальзывает из самого приятного сна в ее жизни с неохотой, пытаясь зацепиться заднего сознанием, но безуспешно. У нее ноют мышцы и поясница, но это такая приятная ломота, что она едва не мурлычет от удовольствия, выпрямляясь в уютном коконе одеяла.       Она зарывается в подушку лицом, вдыхая запах, такой приятный и знакомый, что ей становится еще лучше, и улыбается, слишком счастливая, чтобы думать о чем-то ещё. Подушка пахнет Габриэлем. Она сама пахнет Габриэлем. Все на свете теперь пахнет Габриэлем, и это самый чудесный запах в её жизни.       Если уж на чистоту, то Габриэль лежит прямо за ее спиной. Маринетт жмурится, боясь даже вздохнуть. Она вспоминает прошедшие вечер и ночь. Самую удивительную, самую прекрасную ночь в ее жизни — она никогда не чувствовала себя настолько желанной и любимой. Габриэль буквально воспел ею любовные удовольствия, и это было восхитительно.       Маринетт не знает, что думать и чего бояться, но внезапно в её голову закрадывается мысль, что на этом все — это конец. Их отношения не были обговорены, и пусть она считала наивно, что они взаимно влюблены друг в друга, реальность может оказаться совсем иной — как с Адрианом. Это ужасные теории, просто отвратительные, но Маринетт не может контролировать свое сознание, потому что оно, как вирус, моментально начинает воспроизводить все новые и новые неприятные мысли. Что, если это была просто игра? Что все ради этого, ради этой ночи? В этом нет никакого смысла, абсолютно нет — ведь это она настояла, и все их разговоры, и откровения…       Но все-таки, что он подумает, когда проснется? Она не понимает совершенно, что ей дальше делать — она не хочет сбегать, поэтому остаётся напряжённо лежать на своём месте, прижимаясь носом к подушке.       Маринетт чуть поворачивает голову, закрывая глаза и крепче накрываясь одеялом, пытаясь не думать о том, что будет с её сердцем, если все окажется именно так. Как бы все ни складывалось, она слишком влюблена, и влюблена так сильно, что она согласилась бы, наверное, на что угодно, чтобы вырвать себе немного его внимания. Звучит эта мысль просто отвратительно, но Маринетт не может от неё отделаться, когда вспоминает все то хорошее, что их с Габриэлем связывает. То, как он к ней относится, нельзя назвать просто желанием физической близости, ведь они так много друг другу рассказали за это время, так много открыли.       Она хочет быть с ним искренней, хочет, чтобы ему было хорошо с ней, чтобы он чувствовал, что имеет значение — Маринетт не хочет сбегать от чувств и не умеет притворяться. Лучше всего на свете у нее получается быть собой.       Маринетт чувствует шевеление за своей спиной и замирает, даже не дыша. Габриэль переворачивается, перекатываясь к ней ближе, обнимает за талию рукой и зарывается носом в ее волосы.       — Хорошо, что ты ещё не встала, — доносится до нее слабый сонный голос, почти на грани сна, настолько искренним и трогательным он звучит, когда Габриэль не пытается убрать из него эмоции. — Иначе бы я подумал, что ты мне приснилась. Как ты вкусно пахнешь, ты знаешь?       — Нет, но теперь могу догадываться, — тихо отвечает она, боясь говорить, боясь дышать от того, насколько хрупким кажется этот момент, но все равно чуть поворачивает в его сторону голову — Габриэль смазанно целует её в уголок с губ, вызывая в ней трепет и восторг. — Прости, я не знала, насколько безопасно для тебя будет уйти так рано утром. Мало ли, нельзя, чтобы меня видели, или…       — Нет-нет, все в порядке, — он чуть рассеянно улыбается, так толком и не открыв глаза, и снова прислоняется щекой к её плечу, утыкаясь носом в шею. Его приглушённый её кожей и волосами голос отдаётся мурашками. — Сейчас я героически найду в себе силы встать. Хочешь самый ужасный кофе на свете? К сожалению, я умею варить только такой.       Маринетт внезапно даже для себя тихо смеётся и целует его в висок, который оказывается ближе всего к её губам.       — Он станет моим любимым, — еле слышно отвечает Маринетт, заводит руку назад и осторожно касается пальцами его волос, мягких и растрепанных после вчерашней ночи и сна. Она гладит его, а он прижимается к ней все ближе и ближе, такой довольный, что она чувствует это на каком-то особом уровне.       — Я же сейчас снова усну… — бормочет Габриэль ей в шею, крепче обнимая за талию. Слишком уютно. Если бы у Маринетт так сильно не колотилось сердце, она, пожалуй, тоже могла бы уснуть в этой теплой нежности, которой становятся для нее его руки.       — Думаю, нам можно. Тебе — потому что ты начальник, а мне — потому что я сплю с начальником, — произносит она с рассеянностью. Габриэль целует её в шею и приподнимается на локте. У него такое влюблённое выражение лица, что Маринетт моментально хочется его поцеловать. Габриэля после сна — растрепанного и до смешного сонного — она ещё не видела. — Скажешь, нет?       — Скажу, да, но к сожалению, сегодня опаздывать совсем нельзя, — он обводит взглядом её лицо, и Маринетт смущённо отворачивается, поправляя растрепанные волосы. То, как он на неё смотрит, говорит само за себя. — Можешь взять что-нибудь из моего шкафа, если тебе нужна чистая одежда, — Маринетт снова искоса смотрит на него, но Габриэль уже садится, запуская руку в волосы. — Душ справа, все полотенца в шкафчике: в общем, пользуйся всем, чем хочешь, если тебе что-то нужно.       Маринетт смотрит на него во все глаза и думает о том, что вместо всего этого она просто занялась бы утренним сексом. Габриэль, несомненно, и прежде ее привлекал в этом плане, но его нежность, деликатность и какая-то даже неуверенность будят в ней совсем другие чувства.       — Что?.. — внезапно спрашивает Габриэль, выдергивая Маринетт из фантазий. Кажется, она смотрела на него даже слишком долго. — Я что-то не то сказал, почему ты на меня так смотришь?       Маринетт понятия не имеет, что сказать, поэтому она просто приподнимается, обхватывает его сзади за шею и притягивает к себе, довольно глубоко целуя, когда не встречает никакого сопротивления.       Она тянет его на себя, опускаясь обратно на кровать, и Габриэль упирается одной рукой в одеяло, которое тут же сползает с её груди, рядом с ее талией, нависая сверху. Маринетт совсем не думает в этот момент — ни об одежде, ни о том, что они могут опоздать, она думает только о том, что любит его так сильно, что хочет всегда целовать, что хочет никогда не переставать его касаться, что она любит и все, что с ним связано, и что это утро — начало той самой жизни, которой она всегда грезила.       Габриэль целует ее в шею, ниже, в грудь, невероятно ласковый, трепетный — пальцы другой его руки скользят по ее талии и бедру ниже, поглаживая кожу, чуть сжимая ее. Маринетт выгибается, запускает руку в его волосы, наслаждаясь каждым мгновением, каждым поцелуем, которыми он покрывает ее живот и грудь, едва касаясь губами. Он так точно считывает любые её мысли, что она окончательно погружается в чувства, перестав думать и оставив это на потом.       Маринетт судорожно вытягивает зажатое между ними одеяло и обнимает Габриэля за бедра ногами, крепко прижимаясь. Габриэль тихо выдыхает, прижимается губами к ее шее, обнимает за талию, почти опускаясь сверху. Эта нежность, эта бесконечная, невероятная трепетность позволяют ей понять, что ее любят — она и понимает, закрывая глаза, потому что Габриэль касается ее, словно горный хрусталь, боясь разбить — или, может, боясь порезаться? Маринетт ловит его губы, целует, и он отвечает с порывистой жадностью, будто не верит, что она может целовать его, желать этого, что она вообще с ним осталась, что это не сон.       Они сплетаются очень крепко, не снимая белье, просто прижимаются, так тесно, что почти больно, но это приятная боль, от нее Маринетт так хорошо, что она хочет еще и еще, ей кажется, она способна чувствовать больше, чем вообще чувствовала когда-либо в своей жизни. Габриэль двигается плавно, размеренно, позволяя целовать себя и тут же отвечая на каждый поцелуй, даже если сбивается с ритма. Маринетт опускает пальцы на его щеку, почувствовав, как ее захлестывает ощущение тепла и удовольствия, — она коротко выгибается, резко выдыхая, и снова смотрит на Габриэля, тяжело хватая ртом воздух. Его лицо наполняется невероятной живостью, красотой — не внешней, совсем иной, внутренней, — нескрытым желанием. Он так открыт для нее в этот миг, так уязвим, что она может, словно беспомощная, только целовать его лицо.       Габриэль коротко стонет, вздрагивает и замирает. Маринетт успокаивающе гладит его по спине и улыбается счастливой, блуждающей улыбкой. Она не понимает, как могла раздумывать о том, чтобы сбежать — если бы она сделала это, то никогда не стала бы обладательницей воспоминаний об этих невероятных мгновениях единения с человеком, в которого она влюблена без памяти.       — Прости, — вдруг усмехается Габриэль, едва способный перевести дыхание, упираясь лбом в её плечо. — Вообще-то я не собирался накидываться на тебя, но ты меня так поцеловала, что я подумал…       — Нам что, шестнадцать? — смеется Маринетт, прижимает пальцы к его губам и целует поверх. — Конечно, я поцеловала тебя с этой целью, ты все правильно понял. Если бы не хотела, сказала бы, да и, знаешь ли, положение было весьма недвусмысленным…       Маринетт лениво потягивается, когда он садится, и чуть поворачивается, наблюдая за ним снизу вверх. Габриэль выглядит таким… Он смущен, внезапно понимает Маринетт, распахивая глаза еще шире.       — Один мой поцелуй сводит тебя с ума, да? — весело шутит Маринетт, кутаясь в одеяло, и не очень уверенно улыбается.       — Теперь ты могла бы не спрашивать.       — Тогда не переживай, я чувствую то же самое, — она протягивает к нему руку,       Габриэль ловит её и целует запястье. Маринетт улыбается увереннее и шире. — Раз мы потратили время, которое должны были уделить завтраку, из-за меня, я принесу нам кофе в офис, хорошо?       — Мы могли бы куда-нибудь сходить, — говорит Габриэль, поднимаясь, отворачиваясь от нее и раздеваясь окончательно. Маринетт не может отвести взгляд от его спины и ног, пока он не накидывает на плечи халат. — Если захочешь. Я встречусь со спонсорами с утра, а потом буду свободен. Это не должно занять много времени.       Маринетт крепче сжимает пальцами одеяло и зарывается в него носом, вдыхая приятный запах ополаскивателя, парфюма Габриэля и их ночи. Ей кажется это странным, непривычным, но сейчас она думает и понимает, что у неё никогда не было таких комфортных отношений — даже с Лукой, который угадывал все её эмоции и читал её, как открытую книгу. Возможно, были и дни лучше — Маринетт не может вспомнить ни одного, — но этот явно войдёт в её топ самых прекрасных.       — Значит, сходим на свидание? — немного растерянно и невпопад спрашивает Маринетт, приподнимая голову. Она провожает взглядом Габриэля, который берет из комода полотенце, но тот вдруг, вместо того, чтобы пойти в ванну, подходит к ней ближе и нависает, легко касаясь ее губ поцелуем.       — Да, если позволишь. Я приму душ в гостевой спальне, чтобы не мешать тебе и не заставлять ждать, — он снова ее целует, и Маринетт лениво жмурится. — Тебе что-нибудь еще нужно?       Ты, почти панически думает Маринетт. Ты, полностью, в моей жизни, желательно навсегда и окончательно. Она очень хочет это сказать, почти до дрожи, но вместо этого просто чуть улыбается кончиками губ, не в силах скрыть эту маленькую улыбку.       — Только ещё один маленький поцелуй, возможно, — мурлычет она довольно, и Габриэль с фырканьем коротко касается её губ своими снова. — И ещё один, — он послушно целует её. — И ещё-ё, — она смеётся, обхватывая его шею ладонями и валит обратно на кровать вместе с собой. Габриэль тоже смеётся, упираясь в одеяла ладонями, и смотрит на неё таким взглядом, что у Маринетт от смущения вспыхивает щеки. — Что, остался какой-то ещё один поцелуй?       — Да, а ещё я думаю, что тебе пойдёт моя одежда, — он потирается носом о ее щеку и улыбается ей в ответ, открыто, честно. От этой искренности у Маринетт в горле щиплет, потому что она даже не предполагала, каким Габриэль может быть, когда поняла, что влюблена в него. — Как думаешь, как скоро все поймут, что мы вместе?       — А мы вместе? — на грани шепота уточняет Маринетт. Габриэль смотрит на неё с рассеянностью и удивлением. — Просто хочу услышать это от тебя, мне это нравится.       — Конечно, я думал, да, — он неловко фыркает, ловит её подбородок пальцами, снова коротко целует её в щеку и окончательно отстраняется. — Мы вместе спим.       — Ох, ты ужасен! — Маринетт нарочито возмущенно восклицает, патетично отталкивая его, и тут же смеётся. — Иди уже в свой душ, начальник, а то, и правда, опоздаем.       — Так точно, моя госпожа, — Габриэль равняется у двери, складывает руки и кланяется — и в этот момент подушка, которую Маринетт хотела в него кинуть ещё на шутке про то, что они вместе спят, наконец летит в его сторону.       Когда он выходит из спальни, Маринетт быстро подскакивает на ноги и подходит к зеркалу — она выглядит ужасно растрепанной, синяки под глазами и размазавшийся в уголках глаз водостойкий карандаш вряд ли добавляют ей привлекательности, и она удивляется, как Габриэль вообще мог на неё смотреть. Она быстро принимает душ, находит свое нижнее белье где-то у стула, торопливо его надевает. Платье не находится даже с пятой попытки. Когда Маринетт недовольно поднимает подушку уже застеленной ею постели и ничего там не находит, она понимает, что ей в самом деле остаётся только зарыться в гардероб Габриэля и найти там что-нибудь подходящее — и желательно до середины бедра, если не больше, потому шорты её, которые она принесла ещё в какой-то из прошлых ночёвок без продолжения, далеки от идеала.       Маринетт собирает в не очень аккуратный пучок волосы, поправляет растрепанную длинную чёлку, заправляя её под резинку, и вытягивает из шкафа первый попавшийся пиджак — верхняя его пуговица закрывает как раз край лифчика, и он идеально доходит до шорт, так, чтобы скрыть, какие они помятые, но не так, чтобы казалось, будто она вовсе без них. Маринетт закатывает рукава до локтей, чуть поправляет воротник так, чтобы он не смотрелся слишком официально на ней в таком виде, и, более-менее довольная своим видом, осторожно выглядывает за дверь.       — Месье Агрест ждёт вас на кухне, — произносит проходящая мимо Натали как бы между прочим, и Маринетт неловко замирает в дверях, широко распахнув от удивления глаза. Не дождавшись её ответа, Натали останавливается на лестнице и поднимает на неё взгляд. — Прошу прощения, вам что-то нужно?       — Нет-нет, — почти скороговоркой выдаёт Маринетт, хватает с тумбочки свои сумку с телефоном и закрывает дверь, догоняя Натали на середине лестницы. Она смущённо равняется с ней, не зная, как себя вести, и что делать, и нужно ли хоть что-то говорить, но Натали ничего не спрашивает и не произносит, избавляя Маринетт от необходимости вести диалог, только смотрит в планшет, перелистывая какие-то электронные документы. Маринетт, коротко на неё взглянув, достаёт из сумки телефон. Несколько сообщений от Альи и от отца, а ещё пропущенный от Адриана. Она не уверена, что может сейчас ему перезвонить, поэтому пишет быструю смс-ку с вопросом, все ли у него хорошо, и короткой отмазкой на случай, если он спросит, почему не отвечала — заснула на подоконнике в коридоре офиса — не самая изящная идея, но настолько абсурдная что в неё даже можно поверить. В кухню они с Натали заходят вместе, Габриэль все-таки варит кофе, стоя у плиты в расстегнутом пиджаке, и Маринетт в который раз за утро замирает на пороге.       — Твой кофе уже на столе, Натали, — коротко бросает Габриэль, и Натали благодарно кивает, опускаясь за стол. — Сдвинула графики?       — Выиграла вам полчаса, — отвечает та равнодушно, откладывая в сторону планшет, и Габриэль повторяет её кивок.       — Слышала, Маринетт? Нам дали ещё полчаса на кофе, — он подаёт ей кружку, и Маринетт заторможенно её принимает — пахнет кофе просто невероятно вкусно, с какими-то шоколадными и коричными нотками, и Маринетт, помедлив, отпивает. — Ну что, достаточно ужасно? Скажи, если тебе нужно добавить сахара. Он не такой ужасный, честно, должен помочь.       — Очень вкусно, — искренне хвалит его Маринетт, улыбаясь, и прикрывает глаза. Это все кажется таким странным — сидеть на кухне у мужчины, с которым она только-только переспала, и пить самый вкусный кофе в ее жизни рядом с посторонней женщиной, которую вообще после таких событий видеть не ожидаешь. Скажи это кто Маринетт еще месяц назад, она бы ни за что не поверила. — И как чудесно, что можно никуда не торопиться…       Маринетт смущенно царапает ногтем глазурь на кружке. Она понятия не имеет, как ей вести себя с Габриэлем при его помощнице, если даже слепому было бы понятно, что они спят вместе и что Маринетт испытывает к нему особые чувства. Словно почувствовав ее неловкость, Натали берет кружку и поднимается на ноги.       — Я буду в кабинете, месье, если понадоблюсь, — говорит Натали безразличным, почти бездушным голосом и кивает Маринетт. — Хорошего вам утра, мадемуазель.       Лишь когда дверь за ней закрывается, Маринетт позволяет себе расслабиться и чуть выдохнуть.       — Это ваше обычное утро? — тихо спрашивает Маринетт, опуская взгляд. — Я имею в виду, я, кажется, вам помешала…       — Нет, не помешала, — просто отвечает Габриэль, садясь за стол, и вдруг прислоняется лбом к краю своей кружки, которую держит в воздухе, и закрывает глаза. — Что тебя беспокоит? Что я варю помощнице кофе? — Нет, совсем нет, просто ощущаю себя так, будто вторглась в ваше пространство без разрешения, — признается Маринетт не очень уверенно, садясь рядом с ним, и Габриэль чуть отстраняется от горячей кружки, смотря на неё с заинтересованным прищуром. — Не хочу, чтобы из-за меня вдруг кому-то было некомфортно.       — Не волнуйся, вряд ли это произойдёт, — спокойно улыбается Габриэль. — Натали невозможно заставить смутиться или выдернуть её из её зоны комфорта, а сварить кофе тому, кто помогает твоему бизнесу не развалиться, — это мелочи для меня и простая забота. Или ей тоже нравится то, что он такой ужасный, — добавляет он шёпотом.       Маринетт улыбается ему в ответ и неуверенно опускает ладонь на его руку, расслабленно лежащую на столе. Смотреть на него в утреннем свете, все еще ощущая его поцелуи на своей коже, невероятно приятно. Она любуется им совершенно откровенно, не скрываясь, ласкает взглядом его веки, губы, щеки, вспоминает, как касалась его этой ночью и утром, каким открытым и уязвимым он был — и остается сейчас — перед ней.       — А что я могу при ней делать? — спрашивает Маринетт и делает глоток из своей кружки. Габриэль ожидающе и растерянно приподнимает брови. — Ну, я могу тебя, допустим, целовать? Или гладить? Или лучше сохранять дистанцию, я просто…       — Маринетт, — коротко смеется Габриэль, отставляет кружку и берет ее руку в обе свои ладони, крепко сжимая. Он подносит ее к своим губам и утыкается в ее пальцы, глубоко вздыхая. — Моя чудесная, удивительная Маринетт, ты можешь делать все, что пожелаешь, пока мы не на широкой публике. А в этом доме ты тем более свободна в проявлении своих желаний.       — А как же Адриан? — уточняет Маринетт, прикусив губу, и Габриэль неуверенно вздыхает.       — Здесь, наверное, не стоит торопиться.       При мысли о разговоре с Адрианом, когда он начнет подозревать, Маринетт становится дурно. Ей тоже кажется, что пока им лучше повременить с этим. Она чувствует себя трусихой, но ничего не может с этим поделать — открыть ему такую правду намного сложнее, чем все, что она делала в их отношениях до этого. Она просто не хочет причинять ему боль, не хочет отбирать у него отца и рушить их дружбу. Ей невероятно страшно от того, какие последствия могут ее ждать.       — Ты прав, — кивает Маринетт и поднимает на Габриэля взгляд. Она смотрит на его губы и непроизвольно прикусывает свои. — Габриэль?       — Да? — он тоже смотрит на нее немного растерянными, все еще сонными глазами, и скромно улыбается. Маринетт ставит свою кружку и чуть приподнимается, приближая губы к его губам.       — Я хочу тебя поцеловать, — тихо говорит она, и Габриэль порывисто выдыхает, касаясь ее кожи горячим дыханием.       — Прошу тебя, — шепчет он в ответ и сам подается вперед. Время замирает.       Маринетт неловко упирается ладонью в стол, другую опуская на шею Габриэля сзади, и углубляет поцелуй, в то же время двигаясь плавно и нежно, вкладывая все свое чувство, которое захватывает ее, как бурная река. Габриэль обнимает ее лицо руками, отвечая с тем же неистовым порывом, с которым она его целует, и распахивает глаза, встречаясь с ней взглядом.       Они отстраняются друг от друга, тяжело дыша.       — Я, кажется, начинаю любить утро, — с придыханием говорит Габриэль и улыбается чуть дрожащими от эмоций губами. Маринетт снова быстро целует его и садится обратно, невероятно счастливая быть с ним здесь и сейчас. Как же она хочет, чтобы эти полчаса никогда не кончались, чтобы они длились и длились, а они, счастливые, замерли в этом миге, проживая его раз за разом. Габриэль гладит ее по щеке, и Маринетт прикрывает глаза, опуская голову на его ладонь.       А я люблю тебя, думает Маринетт, потираясь о его руку, и пытается сымитировать мурчание, но вызывает у Габриэля только умиленный смех.       — Знаешь, если я приду так на работу, всем станет очевидно, какие отношения нас связывают, — говорит Маринетт, а про себя думает, что, скорее всего, всем и так это очевидно. — До Адриана могут дойти слухи. Хотя он такой человек… скорее всего, ему даже не придет в голову, что это на самом деле так, решит, что ты одолжил мне вещи, потому что я пролила на себя кофе или потому что ты перепутал меня с бездомным котёнком.       — Я не смогу солгать ему, если он спросит, — вдруг говорит Габриэль, и Маринетт неохотно открывает глаза, встречаясь с ним взглядом. — Но, полагаю, в этом ты права. Он очень радуется, что мы дружим, так что… не думаю, что чтото такое придет ему в голову, если мы будем достаточно осторожны.       — Надеюсь, когда он поймет, он простит нас за то, что мы не сказали сразу, — вздыхает Маринетт и отстраняется от Габриэля, вновь отпивая кофе. Адриан самый мягкий и понимающий человек в ее жизни, но это не отменяет того факта, что ему может быть страшно, или обидно, или больно, что бы он ни говорил. — Но, думаю, это правильное решение, так мы сможем получше разобраться в том, что между нами происходит, прежде чем посвящать в это Адриана.       — Верно, — задумчиво соглашается Габриэль, окидывая её медленным, будто оценивающим взглядом, и Маринетт вскидывает брови. — Тебе идёт мой пиджак.       — Особенно когда складки опускаются так, что ты видишь моё нижнее белье, — фыркает вопросительно Маринетт, и Габриэль несколько растерянно улыбается.       — Если ты разрешишь мне опоздать на работу, я могу съездить домой переодеться.       — Если тебя не волнует это, то я бы просто отвёз тебя на работу без дополнительных переодеваний, — откликается Габриэль мягко, отворачиваясь и отпивая свой кофе. Маринетт смотрит на него с интересом, с вопросом, вертящимся на языке, но все-таки ничего не спрашивает, просто осознает, что проблема раскрытия явно его не очень волнует, не считая момента с Адрианом. Они не говорят о чувствах и ни о чем толком не договариваются, но он соглашается с ней в том, что между ними происходит что-то важное и не против показывать это — этого уже достаточно, чтобы сердце Маринетт забилось чаще. Она вспоминает его взгляд утром, его нежность, его искреннюю заинтересованность, а вместе с этим и все дни, которые они провели вместе, флиртуя и касаясь друг друга так, как никогда не стали бы просто друзья.       — Нет, меня не волнует, — Маринетт берет его руку и смотрит на часы на его запястье. У них есть еще пятнадцать минут, но время, бегущее так быстро, когда ей так хорошо, огорчает ее. — От пиджака пахнет тобой, — Маринетт придвигается ближе и опускает голову на его плечо. Она понимает, что это невероятно навязчиво, но не может себя остановить, даже если очень боится того, что может блуждать в мыслях Габриэля, который не привык вот так проводить свое утро.       — А у меня нет ничего твоего, — с ласковой улыбкой говорит Габриэль, обнимая Маринетт за плечи, и она, довольно и смущенно фыркнув, прислоняется к нему сильнее, чтобы достать из кармана шорт красную ленточку, которую постоянно таскает с собой, возвращая назад в шорты после стирки. Это глупо и странно, но Кот Нуар стянул её с её волос, когда они были ещё совсем маленькими, а Маринетт просто не смогла не придать этому жесту значения. Улыбнувшись и высунув кончик языка, Маринетт с трудом повязывает ленточку, оказавшуюся довольно короткой, на запястье Габриэля, и чуть отводит его руку вперед, рассматривая результат своего творения.       — Теперь у тебя есть часть меня, так лучше?       — Да, — очень нежно произносит Габриэль, наклоняясь к ней и целуя в губы. — Мне нравится.       — Тебе идёт красный, — довольно отвечает Маринетт, приятно жмурясь. — Этот цвет приносит удачу, ты знал?       — Знал, — весело передразнивает ее Габриэль, и Маринетт показывает ему язык, смеясь. Она отворачивается, снова поднимая свою кружку с кофе, и отпивает. В самом деле, прекрасный кофе, и даже сахар не нужен. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Примечание к части С днем флаффа       Глава восемнадцатая. О разговорах и плюшевых игрушках              

***

      В последние дни с тех пор, как они с Габриэлем перешли последнюю черту, Маринетт очень не хочется работать, а работы, как назло, слишком много — настолько, что она не успевает даже подумать о том, чтобы предложить Габриэлю остаться дома подольше, как он уже говорит «в другой раз». Зато сбегают они из офиса при первой же возможности — гулять по набережной, обсуждая заказчиков и сметы, куда интереснее, чем сидеть в душном кабинете, куда то и дело заглядывают другие сотрудники. Домой с того самого дня Маринетт так и не попала — они просто не могли отпустить друг друга, это было выше их сил. Всякий раз, когда она робко заговаривала о том, что ей бы надо переодеться в своё, он целовал ее и она забывала обо всем не свете.       Этим утром собираются они в особенной спешке, потому что снова до последнего не хотели вставать, и в мастерскую тоже практически врываются — Габриэль по привычке пугает часть сотрудников, но так лениво, что они лишь притворяются, что напугались, чтобы не портить привычный уклад вещей.       Маринетт, проводив его влюбленным взглядом, падает в свое кресло, собираясь выбрать нужные схемы, чтобы перебраться в кабинет к Габриэлю, но замирает с занесённой над стопкой рукой, почувствовав пристальный взгляд Мишель. Она медленно поднимает на нее взгляд и неуверенно улыбается, потому что Мишель потягивает свой напиток с каким-то особым, новым выражением на лице.       — Эм, доброе утро? — говорит Маринетт и все-таки опускает руку на схемы, притягивая их к себе ближе.       Мишель продолжает высасывать трубочкой остатки кофе из своего стаканчика.       Маринетт не разрывает с ней зрительного контакта, смущённо выпучивая глаза. Наконец Мишель убирает трубочку изо рта и одной своей фразой сносит все мосты:       — От тебя сексом воняет просто за мили. Ты бы хоть переоделась.       — Извини, — слишком удивлённая обвинением, бормочет Маринетт, все также смотря на нее в упор и даже не шевелясь. — Я ещё не была дома со вторника.       — Это я поняла, это мы все тут поняли, — Мишель кивает на её одежду, точнее, на пиджак Габриэля, который она сегодня выбрала впопыхах, не особо рассматривая, что берёт. — Пиджак, кстати, тебе идёт. И грудь у тебя очень красивая.       — Что?..       — Да и белье ничего, сама шьёшь? — Мишель подкатывается ближе, и Маринетт стоит большого труда не отшатнуться. Она это понимает, и по губам ее призраком скользит улыбка. — Или один известный дизайнер?       — Ты такая бестактная, — бормочет Маринетт, только из вредности не запахивая пиджак так, чтобы закрыться, и Мишель со смехом откатывается обратно.       — Ты права. Видно, что сама, у тебя под чашкой буква «М» вышита.       — Мишель! — недовольно вскрикивает Маринетт, резко оборачиваясь, но та только довольно смеётся, кружась на стуле. — Какое тебе дело?       — Никакого, это просто весело, — она разводит руками и проводит ладонью по своему столу, когда объезжает его по кругу. — К слову, если хочешь переодеться, но не хочешь жертвовать сексом — всегда можешь позвать его к себе.       Маринетт прикусывает язык, чтобы не сказать пару ласковых Мишель, которая почему-то решила, что умнее всех на свете. Словно Маринетт и сама бы не додумалась позвать его к себе, словно у нее не могло быть причин, по которым она это не делает. А не делает, потому что не хочет, чтобы он видел, насколько из разных они слоев — обычно она не чувствует эту разницу, но ей не хочется подчёркивать её для него, по крайней мере — пока.       — Может быть, ты будешь веселиться в другом месте? — все-таки довольно грубо спрашивает Маринетт. — Иногда я понимаю, почему Габриэль тебя не выносит.       — Это мое призвание, — довольно патетично замечает та. — К тому же, хоть он это и скрывает, но ему нравится немного огонька.       Маринетт смотрит на нее недовольно, но почти сразу со вздохом отворачивается. Мишель неисправима, с ней невозможно нормально разговаривать, она словно живёт в каком-то своем мире, где нет никого столь же живого, как она — только искусно прорисованные картинки специально для неё. В этом есть свое очарование, пока не сталкиваешься с этим лицом к лицу.       — А ты-то откуда знаешь?       — Я долго живу на свете, мышка, многое видела, — назидательно говорит Мишель и снова смеётся. — Я его насквозь вижу, ты со временем тоже научишься. Хотя, думаю, ты и так все понимаешь насчёт него.       Мишель кивает на Габриэля, который как раз в этот момент выходит из своего кабинета и подзывает к себе Патрика. Тот тут же подскакивает, смешной и наивный, как ребенок, и заглядывает ему в глаза. Маринетт обожает наблюдать за своими коллегами издалека, они все настолько не похожи друг на друга и на окружающих, настолько выделяются за пределы нормального в среде, где никто не посмотрит на них косо, что можно было бы писать работу по психологии поведения.       Габриэль смотрит на Маринетт, и лицо его преображается, он сияет любовью так, словно кто-то зажёг в нем свет, а когда она улыбается ему в ответ, то и вовсе перестает говорить, забывая, что делал — он нехотя отворачивается спустя мгновение, всё ещё сияя радостной улыбкой так откровенно, что Патрик отшатывается от него с широко распахнутыми глазами.       — Что я понимаю? — Маринетт смотрит на Мишель, которая внимательно за ней наблюдает.       — Всё, — загадочно отвечает она, но, поняв, что Маринетт не отстанет, все-таки добавляет: — Он такой счастливый, что я не сомневаюсь — ты попадаешь во все его желания с полщелчка. Я его таким никогда не видела, даже с сыном, даже когда мы стали ведущим Модным домом в мире.       Маринетт неожиданно очень приятно это слышать. Она, конечно, и сама видит, как влияет на Габриэля, какой он радостный и довольный, как много в нем счастья, которое он просто не может контролировать, которое прорывается, даже когда он пытается казаться серьезным. Но знать, что это видят и другие, знать, что эти изменения замечают, оказывается, очень приятно.       — Ну, я…       — О, смотри, не упоминай имя его всуе, — усмехается Мишель и снова коротко прикладывается к трубочке. Маринетт оборачивается, мимолетно подумав, что для Мишель работа здесь словно забавный сериал, и встречается взглядом с Адрианом. Он влетает в мастерскую словно маленький солнечный вихрь, вызывая вокруг переполох. Он всегда производит впечатление человека, который совершенно, непреодолимо притягивает всех вокруг себя, и если бы Маринетт не знала его, то, как и все, думала бы, что он самый счастливый человек на свете.       Впрочем, сегодня он производит такое впечатление даже на Маринетт, потому что он летит с объятиями на удивленно замершего Габриэля с таким видом, словно получил разом все, о чем мечтал. Адриан обнимает Габриэля до того, как он успевает передать Патрику выкройки и раскрыть руки, и они комично замирают — ткань летит куда-то под стол, Адриан смущенно и солнечно смеется, выпускает Габриэля и буквально залетает за выкройками под стол прежде, чем кто-то вообще успевает сообразить, что происходит.       — Могу поспорить, в душе Габриэль такой же, — раздается над ухом Маринетт голос Мишель, о которой она уже успевает забыть, поэтому вздрагивает, резко вскидывая голову. — Просто слишком скучный, чтобы позволить себе быть собой.       — Может, с вами ему просто некомфортно, ты не думала? — спрашивает Маринетт, не отводя взгляда от Адриана, голова которого показывается из-под стола. Он замечает ее, дёргается вперёд, пихая выкройки в руки Патрика, но спотыкается и едва не падает. Маринетт усмехается, машет ему рукой и, откладывая все, что держит в руках, поднимается. Ей немного все равно, что скажет Мишель, да это и не важно, все, что ее волнует — это люди, которых она любит, а что о них о всех думают другие последнее, что способно ее задеть.       — Маринетт, — Адриан крепко обнимает и ее, прижимаясь к ее щеке щекой, и трется, словно кот. — Так рад тебя видеть, прости, что так мало писал. Я сейчас с папой немного поговорю о финансовых делах, а потом сразу к тебе. Хочешь пообедаем вместе завтра? О, или с вами вдвоем! Давайте вместе, ну пожалуйста? — Адриан бросает взгляд на Габриэля и хлопает в ладони, когда тот растерянно вздыхает с коротким кивком. Адриан тут же, сияя, поворачивается к Маринетт: — Ты ведь не против, да, отлично! Но я все равно к тебе полезу, все-все хочу рассказать, у меня столько новостей.       — Конечно, — Маринетт улыбается и трепет его по волосам. — Все ведь в порядке?       — Все лучше всех, просто небольшие проблемы, — отмахивается Адриан, ластясь к ее руке, невероятно довольный этими прикосновениями. Маринетт одновременно смешно и неловко, и она то и дело поглядывает на Габриэля, но он не выглядит расстроенным или растерянным, скорее умиленным. — Мы все быстро решим, правда, пап?       Габриэль кивает и улыбается ещё шире, явно ввергая в шок всех, кто знает его недостаточно хорошо и уверен, что он вообще не умеет проявлять добрые чувства. Маринетт буквально кожей чувствует это недоумение окружающих и ей становится неуютно в этой мастерской, обидно, что кто-то может не видеть, какой Габриэль хороший человек. Она смотрит на Патрика, замершего с выкройками, прижатыми к груди и наблюдающего за ними с приоткрытым ртом, и коротко ему улыбается — это становится сигналом, потому что Патрик мгновенно исчезает из поля зрения.       Адриан обнимает Маринетт ещё крепче. Ей кажется, что его объятия защищают ее, что они скрывают ее от всех этих любопытных глаз, только и жаждущих узнать все подробности ее жизни, теперь ставшей такой «интересной» для них. Маринетт ненавидит это праздное любопытство, но ничего не может с ним сделать — оно как стихия распространяется вокруг, и остановить его практически невозможно.       — Адриан прав, не переживай, все будет хорошо, эти проблемы решаются на раз-два, — мягко и тихо говорит Габриэль, обращая на нее взгляд. Она улыбается ему в ответ и тянется, чтобы взять за руку, но вовремя себя останавливает с горьким ощущением, скользнувшим в груди от осознания, что у нее нет права на публичное проявление чувств. Судя по сожалению в глазах Габриэля, он чувствует то же самое и винит себя за то, что это пока их реальность.       Маринетт не хочет ни на что жаловаться, ей не на что жаловаться, даже если пока они не могут открыться — это совершенно не важно, пока у них все так хорошо. Любовь порой требует неочевидных жертв — Маринетт готова пожертвовать ради нее большим, чем общественное одобрение и свобода выражения чувств. Но Габриэль не требует ничем жертвовать, не вынуждает, ни к чему не призывает, и в этом самое главное отличие этих отношений от всех остальных. Да, они пока скрываются, но она знает, что это ненадолго, что это просто этап, который они должны плавно перейти — ради Адриана, ради того, чтобы ему было не так неприятно, даже если он негласно одобряет их союз. Маринетт знает, что когда этот период закончится, ей не потребуется ужать себя в рамки, ей не потребуется отказаться от привычных занятий, от друзей и семьи, от увлечений, от всего, что ей важно, ради любви, и это знание самое освобождающее в ее жизни.       Любовь к Габриэлю ее освобождает.       — Может, зайдём к тебе? — спрашивает Маринетт, неловко оборачиваясь, но не замечает ни одного взгляда, потому что все демонстративно отворачиваются. Габриэль кивает, сразу заметив, что ей неуютно, и жестом приглашает их в свой кабинет. Когда дверь за ними закрывается, она снова обнимает Адриана, который все никак не может от нее оторваться, и легко и рассеянно его гладит, глядя Габриэлю в глаза. — Проблемы Адриана — мои проблемы. Так что если нужна будет помощь…       — Ничего такого, Мяуринетт, — мурчит Адриан ей почти на ухо и неохотно выпрямляется, отстраняясь от гладящей его руки с заметным сожалением. — Мы выиграли торги, но мне заблокировали счёт за единовременный перевод, так что технически сейчас моя земля принадлежит компании папы.       — Она принадлежит тебе, — поправляет его Габриэль и рассеянно обнимает его за плечо, ненавязчиво притягивая к себе. — Просто оплатил её я. Маринетт, может, ты нас рассудишь? Он считает, что должен вернуть мне долг, но это ведь глупость, я просто выведу часть средств с инвестиционного счета и заполню финансовую дыру компании, не потеряв ни цента стабильной прибыли…       — Ого, что это, какой-то набор слов? — перебивает его Адриан, прижимаясь к его боку, и смотрит на растерявшуюся Маринетт. — Ты что-нибудь поняла, Маринетт? А то это не похоже на английский язык, кажется, так эльфы из «Властелина колец» разговаривали, да?       — Эм…       — Адриан, — мягко упрекает его Габриэль, но Адриан просто поднимает голову и быстро целует его в щеку. — Не будь таким упрямым.       — Будем честны, вы оба довольно упрямые, — говорит Маринетт, прерывая их пререкания, потому что Адриан уже открывает рот с явным намерением возразить. Она коротко смеётся, потому что у них становятся совершенно одинаковые выражения лиц, и качает головой. — Адриан, Габриэлю важно, чтобы ты принял от него деньги как подарок, потому что это его основной способ проявления любви. А Адриану важно, чтобы ты дал ему возможность создать что-то полностью свое, — Маринетт по очереди касается указательным пальцем их носов, забавляясь их общей растерянности, и делает шаг назад. — Это всё, чем я могу вам помочь.       — Ну, — Адриан неуверенно смотрит на Габриэля, поднимая голову. Они замирают в немом диалоге, а Маринетт любуется ими, пытаясь нащупать, не глядя, ручку двери, которая, как назло, словно перемещается в зависимости от того, куда она тянется. — Мы могли бы разделить? Или, если хочешь, заплати проценты, они довольно большие, так что…       — Я ведь вам больше не нужна, так что я пойду, — негромко говорит Маринетт, с сожалением отворачиваясь, и, выскальзывая в коридор, успевает услышать, как они возмущаются, что она им всегда нужна. Это так мило и, одновременно, так опасно, что Маринетт чувствует, как сердце бьётся у нее где-то в горле, когда она закрывает за собой дверь. Она почти не сомневается в том, что Адриан все понимает — нужно быть очень наивным, чтобы не догадаться об их отношениях по тому, как они разговаривают и ведут себя друг с другом. Значит, он не хочет вмешиваться? Но он позвал их обоих провести время вместе, что уже о многом говорит.       Маринетт садится в свое кресло, оборачивается на закрытую дверь и коротко хмурится. Одно она знает точно, Адриан умеет скрывать свои чувства, если думает, что они могут ранить его близких. Ему очень нужна их любовь, он очень хочет нравиться, хочет быть удобным и боится их обидеть, даже если больно ему самому — так было всегда, с самого начала их общения, и даже когда он надевает маску Нуара, меняется только форма, но не суть. Маринетт старается бережно относиться к его чувствам, но она тоже человек и у нее не всегда получается.       Правда ли то, что произошло с его счётом — ерунда или ему что-то угрожает? Должна ли она беспокоиться? Вдруг Габриэль не сможет ему помочь, вдруг он тоже окажется в опасности?       Какой опасности, Маринетт, ты с ума сошла, думает она, недовольно раскладывая перед собой образцы, но не понимая до конца, на что именно она смотрит, он пришел сюда на своих ногах, никакого конвоя из полицейских или бандитов, что за глупости. Она трёт лоб. Как-то слишком резко её выбросило из счастья в переживания, она не чувствует себя к этому готовой. Она просто хочет вернуться назад в кровать к Габриэлю, и чтобы не было никаких проблем в реальном мире. Она так сильно этого хочет, что у нее начинают дрожать губы.       — Боже, тебя словно из Рая вытолкнули, такое у тебя лицо, — говорит Мишель с нотками недовольства в голосе. Маринетт медленно поднимает голову и едва не подскакивает в кресле, когда Мишель неожиданно оказывается слишком близко и пихает ей в руки что-то мягкое. — На, потрогай, а то ты портишь командный дух.       — Какой команд… Что? — Маринетт удивлённо смотрит на мягкого плюшевого кота, которого по инерции сжимает в руках. — Что это?       — Это Джордж, такие, как он, у нас как бойцы поддержки в команде, — буднично отвечает Мишель и кивает в сторону офиса Габриэля, чуть отъехав на кресле в сторону своего стола. — Восстанавливает ману или типа того. Габриэль купил в офис, с моей подачи. Джордж у нас почти с начала пути, он общий, но если тебе не нравятся коты, можешь побродить по мастерской и выкрасть у сотрудников других зверушек.       — Ты же несерьёзно, правда? — лепечет Маринетт, которая и представить не может, чтобы Габриэль заходил в офис с ворохом мягких игрушек, как Санта Клаус. То есть, представить-то она может, просто не верит, что он действительно это сделал при всех. — Почему я их не видела раньше?       — Я всегда серьёзна, мышка, так что бери Джорджа и не ерепенься, — Мишель касается её носа трубочкой из своего стакана и окончательно отъезжает к своему рабочему месту, улыбнувшись на этот раз шире. — Лично мне помогает. А не видела, потому что обычно все прячут.       — А у Габриэля тоже есть? — вырывается у Маринетт. Она смотрит в плюшевую улыбающуюся морду кота на своих коленях и чуть приподнимает его лапки, будто бы он пожимает плечами. Она и правда немного отвлекается от своих волнений.       — Должен быть осьминог, но он его прячет, как и все остальные, — беспечно отзывается Мишель. — По какой-то глупой причине многим кажется, что это подрывает их авторитет. А, по-моему, это круто, когда взрослый человек может позволить себе быть ребенком. Ну знаешь, это как мужчины, которые спокойно надевают юбки, и их маскулинность при этом не страдает.       — Осьмино-ог, — вырывается у Маринетт против воли удивлённо-довольное, и Мишель улыбается ей кончиком губ. — Как ты его вообще уговорила?       — Выпей со мной как-нибудь вечером, и расскажу, — беспечно бросает та, и Маринетт замирает, смотря на неё с прищуром. — Это не свидание, мышка, просто неинтересно открывать все карты сразу.       — Он терпит все твои выходки, не увольняет, ты едва ли не главный его дизайнер и могла бы уже иметь свою компанию, но продолжаешь работать на него, а теперь ещё оказывается, что ты имеешь на него влияние, — перечисляет Маринетт, и Мишель, видимо, удивившись, перестаёт крутиться на стуле.       — Скажи это, Белла, скажи, кто я, — проникновенно шепчет она, и Маринетт, раздраженно фыркнув, кидает в неё образец ткани. Мишель смеётся.       — Знаешь Анри Левонта? — спрашивает вдруг она, и Маринетт растерянно кивает. — Я здесь ему назло работаю. К тому же, платят хорошо, и коллектив классный.       — Назло? — уточняет Маринетт, нахмурившись, и неосознанно прижимает к себе кота. — Разве они с Габриэлем в ссоре?       — У них же проблемы в отношениях с тех пор, как умерла Эмили. Не знаю, в курсе ли ты вообще, а то я тут тебе тайны раскрывают, — Мишель показывает в её сторону трубочкой и шумно отпивает, удовлетворённо хмыкая, когда Маринетт кивает. — Во-от, ну а я, вроде как, была протеже Анри, но после его выходок ушла к Габриэлю.       — Я думала, ты его терпеть не можешь, — растерянно говорит Маринетт, стискивает кота в пальцах и смотрит на Мишель расширившимися от удивления глазами. Оказывается, она очень многое не знает о жизни Габриэля, и это как-то неприятно ранит ее, хоть она и не думает, что он назло от нее что-то скрывает. Видимо, ей стоит больше интересоваться его жизнью, если она хочет, чтобы они в самом деле были близки друг другу.       — Кого, Габриэля? Ну, он та ещё задница, порой невыносим, но у него есть свои достоинства, — Мишель пожимает плечами. — Я его бешу, чтобы он поменьше вспоминал о прошлом, когда смотрит на меня. Такое, знаешь, доброе дело, но с огромным удовольствием для меня.       — А при чем тут Левонт?       — Знаешь, как иногда бесит наблюдать, как человек, искренне уверенный в своей правоте, грязно и неприятно ошибается, раз за разом, — Мишель говорит привычно беззаботным тоном, но теперь Маринетт не думает, что ей хоть когданибудь было все равно. — Я тут вообще не должна была надолго задержаться, но, знаешь, — она взмахивает в воздухе стаканчиком, — не только я делаю выбор. Анри все ещё считает, что прав.       — История с Эмили настолько запутанная, — лепечет Маринетт, чувствуя, как внутри неприятный комок сжимает её горло, и опускает взгляд, рассеянно погладив кота между ушами. — Я не знала, что в ней замешаны столько людей.       — Эмили как камень преткновения, — фыркает Мишель, откатываясь в своём кресле. — Все ещё не понимаю, что в ней нашли Анри и Габриэль. Мне она никогда особо не нравилась, а теперь все это все ещё продолжается, потому что мальчики не могут поделить между собой воспоминания.       — Ты знала Эмили? — ещё более удивлённо спрашивает Маринетт, и Мишель громко фыркает.       — Сколько мне, по-твоему, двадцать один? Мне тридцать девять, детка, и я не только знала Эмили, но и имела неудовольствие периодически с ней общаться.       Маринетт задумчиво касается губ кончиками пальцев. Она и не думала, что может быть другая точка зрения — всегда считала, что Эмили была кем-то вроде ангела, непогрешимая и прекрасная, ведь ни разу не слышала о ней ничего плохого. Но, с другой стороны, она ведь общалась только с теми, кто любил её, так что вряд ли можно утверждать, что они объективны.       — И… какой она по-твоему была?       — Отсутствующей, — говорит Мишель, почти не задумавшись. — Говорила всегда так, словно мы были лишь ее тенью и при этом улыбалась. Кажется, я не слышала от нее ни одного искреннего слова, а люди, которые пытаются казаться теми, кем не являются, раздражают больше всего.       — Но ведь он любил её, — тихо говорит Маринетт, опуская взгляд и глядя в веселые глаза плюшевого кота. — Она не могла быть плохим человеком.       Габриэль достаточно хорошо разбирается в людях, чтобы найти в Эмили то хорошее, что не могла или, скорее всего, даже не хотела увидеть Мишель. В конце концов, и Маринетт кому-то тоже не нравится, особенно в паре с Габриэлем, и, тем не менее, он выбрал ее, как когда-то Эмили. Маринетт чувствует странное отторжение, когда пытается сопоставить слова Мишель с тем, что она привыкла думать об Эмили — словно это оскорбление всей семьи Агрестов, оскорбление Адриана, который так сильно ее любил, что порой Маринетт становилось страшно за него. Она хорошо понимает, что нельзя любить всех и что, возможно, ей тоже не понравилась бы Эмили, окажись они лицом к лицу, но у нее нет возможности узнать ее иначе, чем со слов других людей, и Маринетт не хочет выбирать ненависть.       Мишель, видимо почувствовав перемену в ее настроении, придвигается ближе.       — Не могла, — соглашается Мишель почти удивлённо. — Но мы друг друга обоюдно не выносили. Не принимай так близко к сердцу, мышка, просто не сошлись характерами. Уверена, она такое обо мне наговорила бы, что ты со мной за один стол бы не села.       — Потому тебя Габриэль постоянно цепляет? — любопытствует Маринетт. Она правда понимает позицию Мишель, поэтому ничего ей не говорит.       — Да нет, он с самого начала решил, что я ему не нравлюсь, — Мишель шумно отпивает из своего стаканчика. — Он загадочная душа, никогда не поймёшь, что у него на уме. Решил, видимо, что я его подсидеть хочу.       — А почему не хочешь? — не сдерживается Маринетт, даже понимая, что это невозможно. Но отсутствие честолюбивых планов у талантливого дизайнера, за которого уже который год дерутся Модные дома — Маринетт немного навела справки, — удивляет ее. Она сама бы не остановилась ни на чем, какой бы вершины не достигла.       — Потому что, мышка, не всем людям править государствами, кто-то должен вспахивать землю, — Мишель подмигивает ей, отталкивается ногой от ее стола и перекатывается к своему. Больше она ничего не говорит, и Маринетт не пытается втянуть ее в разговор, понимая, что ничего не добьется. Это, пожалуй, был первый раз, когда Мишель действительно была с ней так откровенная.       Маринетт решает: лучшее, что она может сделать сейчас — заняться работой. Она сажает кота к себе на колени, обнимает его поперёк плюшевой талии и притягивает ближе образцы. На этот раз сосредоточиться на деле гораздо проще, хотя она не перестаёт думать об Эмили, о том, какой она была для Адриана и Габриэля, какой её видели другие, о Левонте, любое упоминание которого вызывает интерес и удивление, и о том, какими разными могут быть одни и те же люди в разных глазах.       Она настолько погружается в себя, что не замечает ни как уходят последние сотрудники, ни как Адриан выходит из кабинета Габриэля. Она слышит лишь лёгкий шорох на периферии, и только каким-то чудом успевает убрать ножницы перед тем, как Адриан с размаху падает к ней на колени и крепко обнимает ее за шею.       Он прижимается к ее голове, зарываясь носом в ее волосы, и Маринетт растерянно обнимает его в ответ, несмело улыбаясь, потому что не понимает причину, по которой он так к ней ластится, но очень надеется, что это потому что ему хорошо, а не плохо.       От Адриана пахнет так знакомо и правильно, что Маринетт жмурится, а её губы сами собой расплываются в улыбке.       — Мы с папой снова начинаем обниматься, прямо как раньше, в детстве, — свистящим шепотом говорит Адриан и радостно болтает ногами в воздухе. — Мне кажется, мой план по восстановлению наших отношений наконец начинает действовать, что думаешь?       Маринетт улыбается. Это замечательно, и ей очень тепло от мысли об этом. Но вместе с этим теплом разливается и горечь осознания, что они были лишены этого долгие пятнадцать лет. Это несправедливо, неправильно, чтобы люди, которые так любят друг друга, не имели даже шанса на простое человеческое тепло, которого в них столько, что можно объять земной шар.       — Думаю, что ты дурачок, Нуар, — произносит она очень тихо, и Адриан удивлённо вскидывается, смотря на неё. — Твой отец итак тебя очень любит. Вы сами себе придумали те ямы, через которые сейчас пытаетесь перешагнуть. Но я очень рада, что вы снова близки, это замечательно, — она рассеянно приглаживает его волосы, и Адриан довольно улыбается, протягивая ей мизинец.       — Надо было сделать это давно, но мне все никак не хватало смелости произнести эти слова вслух и принять их, — начинает он, призывно чуть дёрнув рукой, и Маринетт послушно цепляется мизинцем за его палец. — Я люблю тебя, Маринетт, ты моя самая лучшая подруга. Ты ведь останешься ей навсегда?       — Обещаю, — улыбается Маринетт, коротко сжав его ладонь и тут же отпустив. — Как дела со счётом?       — Всё решили, уже заплатили, я потом отдам ему деньги. Договорились, что он заплатит только проценты, как ты и посоветовала, — Адриан довольно улыбается и крепко прижимается щекой к её щеке, когда она хочет возразить, что это была его же идея, а не её. — Ты можешь поверить, у нас с Кагами будет дом!       — Вы заслуживаете его, как никто другой, — мягко говорит Маринетт и гладит Адриана по волосам. Она и правда очень за них рада, это такое сильное, светлое и глубокое чувство, что ей хочется подхватить Адриана на руки и закружить по всей мастерской. Вместо этого она просто очень крепко прижимает его к себе.       — Кагами сказала, что если мы подпишем договор с подрядчиком в ближайший месяц, то успеем закончить строительство до Рождества, здорово, правда? — Адриан говорит очень быстро и забавно болтает ногой в такт своим словам. — Я присмотрел такой классный диван на кухню… А, да, я же не рассказывал, как мы поехали в магазин, это уморительно, сразу видно насколько мы… — он замирает, обрывая себя на полуслове, и, не меняя интонации, спрашивает: — Стоп, это что, папин пиджак?       Это звучит настолько неожиданно, что Маринетт даже не сразу понимает смысла его вопроса. У неё пересыхает в горле.        — Ну… да, — очень тихо говорит Маринетт, неловко поправляя пиджак на плече, но вместо возмущения или хотя бы удивления Адриан счастливо жмурится.        — Боже, как мило! Мои вещи ты начала носить только после того, как узнала, что я Кот Нуар, — говорит Адриан и гладит Маринетт по плечам и рукам, расправляя складки пиджака. Светлые глаза его сияют, будто он получил самый желанный подарок в мире. — Как лучше: узнала что я Кот Нуар или узнала что Кот Нуар — это я?       Маринетт с трудом может заставить себя дышать как обычно. Она не может поверить, что Адриан настолько наивен, чтобы не понять — она начала носить его вещи, потому что была влюблена в него, так же, как сейчас в Габриэля. Это так просто, что ей кажется, будто Адриан над ней издевается, но она знает его, и знает, что он ни за что бы так не поступил.       — Маринетт? — Адриан легонько её пихает и замирает, отстраняясь и глядя в глаза. — Кот вызывает Ледибаг, приём, как слышно?       — А? А, ну, оба варианта подходят, — криво усмехается Маринетт и ерошит волосы Адриана. Сердце её все ещё колотится где-то в горле. — Значит, ты не против?       — Ну это же здорово, что вы так близки, моя лучшая подруга и мой отец — да я даже в самой прекрасной своей фантазии не мог представить, что вы станете друзьями! — Адриан улыбается так широко, что Маринетт уверяется в его искренности, что ещё сильнее ее удивляет, чем если бы он притворялся. — Кагами, кстати, тоже иногда берет мою одежду, особенно в последнее время. И смотрится она на ней намного лучше, что характерно… Где справедливость, я почти десять лет проработал моделью!       — Ну, согласись, Кагами лучшая, — Маринетт тихо смеётся и гладит Адриана по щеке. — Ты, кажется, с ней счастлив.       — Да, знаешь, она замечательная, — со смущенной улыбкой бормочет Адриан и опускает глаза в пол, касаясь рукой шеи. — Не думал, что кто-то, кроме тебя, может меня так хорошо понимать.       — Она способна понять тебя даже лучше, чем я, — без тени иронии или лукавства соглашается Маринетт. Тогда, в первые моменты их знакомства, ссоры с Адрианом, ей было очень обидно, что он выбрал другого человека, но сейчас, с высоты своего нового опыта и своих новых чувств, она понимает, что не могло быть иначе. Кагами невероятная девушка, и её невозможно не любить, и Маринетт так искренне счастлива, что у неё и Адриана все будет в порядке. — Я рада, что вы есть друг у друга.       — А что до тебя? — тут же интересуется Адриан и сползает с её колен на соседний стул, закидывая ногу на ногу. Его выражение лица становится очень забавным, почти кошачье-нуаровским, и Маринетт весело фыркает, когда он выгибает брови и шевелит пальцами, будто заигрывая. — Нашла себе какогонибудь другого кота?       — Кота нет, не искала, и не буду, — она смотрит на него искоса, почти сразу отворачиваясь и сдерживая улыбку. — А вот с кем-нибудь другим, возможно…       — Ну да, ты права. Кто подходит божьим коровкам? Какие-нибудь другие насекомые?       — Ага, комары там всякие, — серьезно поддакивает Маринетт, сжимая губы, чтобы не рассмеяться, и Адриан несильно пихает её в плечо. — Ну что ты хочешь услышать, Адриан? Пока что я работаю, набираю опыт. Мне не до ловли насекомых. Можешь купить мне москитную сетку, может, кто и попадётся.       — Боже, ты каламбуришь! — восхищенно вздыхает тот, наваливается на неё сбоку и внимательно вглядывается в её лицо. — Мой отец тебя заразил? Или я наконец? Все-таки юмор передаётся воздушно-капельным? Скажи «мяу», моя Леди.       — Мяу, — послушно произносит Маринетт, все-таки смеясь, и Адриан делает вид, что падает в обморок, положив голову на её тканевые вырезки. — Ах, Адриан, ты такой замурчательно мяусхитительный.       — Лежачих не бьют!       — А знаешь, это даже забавно, — добавляет Маринетт нарочито задумчиво.       — Почему я раньше не смеялась над твоими каламбурами?       — Потому что была очень вредной жучкой, — тут же отвечает Адриан, и Маринетт, возмущенно вздохнув, накрывает его ехидное лицо тканью.       — Видимо, пожужжим позже, миледи! А то я, кажется, долетел до конца света.       — Схватываешь на лету, — говорит Маринетт с легкой усмешкой, наблюдая за тем, как Адриан пытается, словно настоящий кот, стянуть ткань с лица. Она выдыхает чуть свободнее, ощущая, как напряжение, появившееся в ней после того, как Адриан узнал пиджак, постепенно покидает ее тело. Она смотрит на него, такого смешного и милого, и думает, что даже если он все понял, даже если он чувствует себя не слишком комфортно от этой правды, их отношениям точно ничего не угрожает. После того, что они пережили, это сущая ерунда. — На лету, понял? Типа как кот, который пытается поймать игрушку.       — Правило первое — никогда не пытайся перекаламбурить профессионального каламбурщика, — патетично заявляет Адриан, все-таки справляясь с тканью и стаскивая ее с волос. Он такой растрепанный и смешной, что Маринетт не способна сдержать смешок, сорвавшийся с ее губ. — Правило второе — никогда не объясняй свои каламбуры.       — У нас что, есть какое-то тайное общество?       — Да, только что сам придумал, — Адриан горделиво выпрямляет спину и собирается добавить что-то еще, но внезапно его телефон начинает громко и настойчиво вибрировать, как если бы сообщения приходили один за другим от кого-то, кто очень зол или очень хочет его внимания. Они замирают, глядя друг на друга, и Маринетт впервые в жизни видит, как сползает краска с лица человека — Адриан бледнеет на глазах, пока пытается достать телефон из кармана. Она уже видит, что он знает, что это за сообщения. — Ой, блин…       Пока Адриан стремительно набирает ответы, кусая губы, Маринетт почти не дышит, чтобы не помешать, и просто наблюдает за тем, как быстро порхают его пальцы по экрану телефона. Она не понимает, что такого могло случиться, а ее панически мечущийся мозг не может придумать ничего дельного, чтобы поддержать Адриана. Но, закончив писать сообщения, он уже не выглядит таким озадаченным, и даже улыбается, когда проводит ладонью по лицу и волосам.       — Что такое?..       — Да я совсем забыл, что мы должны были закрыть сделку на другом конце города, и Кагами меня ждет там последние полчаса. У меня есть подозрение, что встретит она меня далеко не объятиями, — говорит Адриан и опускает голову, когда телефон снова оживает. Он что-то пишет, нервно покусывая губы, и криво усмехается. — А ещё нужно будет заехать в банк, какая-то проблема со счётом, так что наши деньги зависли где-то над океаном и не собираются в ближайшее время возвращаться.       — Над океаном? Ты хранил свои деньги в офшорах? — Маринетт криво усмехается, удивляясь той лёгкости, с которой Адриан говорит об этом. Если бы ее пара миллионов долларов оказалась бы где-нибудь над океаном, она бы закончилась в этот же момент. — Не знала, что ты государственный преступник.       — Как ты могла такое подумать обо мне? — шутливо возмущается Адриан и поднимается на ноги. Маринетт смотрит на него с тревогой, не зная, стоит ли ей впадать в панику, и он, видимо заметив это, склоняется к ней и целует в щеку. — Не переживай так сильно, моя Леди, все это дело решаемое и поправимое. А у Кагами я буду через пару минут, ты же знаешь, — Адриан отстраняется и показывает руку с блеснувшим на пальце кольцом. — Надеюсь, ни у кого не возникнет вопросов, что Кот Нуар делал здесь в такой поздний час.       — Ну, наверное, спасал очередные заблудшие души, — Маринетт поднимается следом за ним.       — Пока мне нужно спасти только свою душу, а то ты знаешь, Кагами занимается боевыми искусствами последние пятнадцать лет, — Адриан фыркает. — Скажи папе, что я ему напишу, как все решится, — он обнимает ее на прощание и в два счета оказывается у двери — Маринетт успевает только крикнуть ему на прощание «удачи», как оказывается в полном одиночестве и тишине.       Несколько минут она сидит со странным ощущением, что сделала что-то не так.       В обычной беседе Адриан довольно редко показывает, что его тревожит, и Маринетт так к этому привыкла, что порой забывает об этой его черте. Она просто принимает как данность, что он улыбается, но ведь улыбка не всегда значит, что все хорошо. Порой улыбка значит, что все настолько плохо, что нет никакого смысла об этом говорить. Маринетт не думает, что так и есть конкретно в этот момент, но все равно чувствует себя так, словно не сделала что-то очень важное, не поддержала, не нашла нужных слов.       Она ведь могла хотя бы сказать ему, что он со всем справится и она им гордится? Маринетт расстроенно отворачивается к образцам ткани и быстро смотрит на закрытую дверь кабинета Габриэля. Если бы он не был занят, он обязательно бы вышел, и, хотя Маринетт так и подмывает пойти к нему и хотя бы обнять — она так соскучилась по его рукам и губам, что в моменте ей хочется плакать, — она все же остаётся на месте. Она знает, как только он закончит с работой, он придёт к ней. Это безусловная данность, в которую она верит даже больше, чем в то, что сердце бьётся в её груди.       Не выдержав, она пишет Адриану, что он умница и все будет хорошо, и, не дождавшись ответа — он наверняка уже с Кагами решает дела или, по крайней мере, объясняет причину своей задержки, — откладывает телефон в сторону, решительно намереваясь вернуться к работе. За день она сделала так мало, что ей даже становится несколько стыдно.       Она раскладывает образцы ткани по цветам, постепенно отбирая неподходящие, и делает заметки в эскизе, ставя номера тех образцов, которые она выбирает. Наконец остаётся самый сложный и самый яркий, единственный красочный элемент в комплекте, и он не даётся ей совершенно. Она вертит образцы так и эдак, прикладывает их друг к другу, к отобранным образцам, делает пометки, красит эскиз, но не понимает, что подойдёт лучше. Ей не нравится как будто совершенно ничего, но она чувствует, что именно этот оттенок — тот самый.       Если бы это не была её работа, она давно бы уже все бросила и разозлилась, но, погрузившись в дело, она не может так просто его оставить, упрямо пытаясь раз за разом решить задачу.       Спустя ещё четверть часа мучений, Маринетт выбирает два основных образца и встаёт над ними, как над самой главной загадкой этого мира. Она задумчиво складывает отрезы ткани и пытается понять, какой цвет насыщеннее, склоняясь над столом с лупой. Так и не поняв, Маринетт проводит несколько тестов на качество и, когда они оказываются аналогичными друг другу по этому параметру, приходит в ещё большее замешательство и признает, что просто не может выбрать.       Маринетт не очень любит это делать даже когда работает сама, но с       Габриэлем… Она просто не может позволить себе ошибиться. Теперь Маринетт слишком хочет, чтобы он восхищался ей, потому что то, что она чувствует в его присутствии, когда он смотрит на нее горящими глазами, больше, чем она могла бы мечтать.       Стоит только ей о нем подумать, как ее за талию обнимают крепкие теплые руки, а на плечо опускается подбородок. Маринетт растерянно улыбается, поворачивает голову и нежно проводит носом по его виску и щеке.       — Выбери вот этот, — тихо говорит Габриэль, вытаскивая ткань из-под ее руки, и целует ее в шею, коротко и щемяще ласково, ни на что не намекая. — Все равно между ними нет никакой разницы.       — А я думала, ты самый требовательный модельер во всей Франции, — усмехается Маринетт и приподнимает руку, проводя кончиками пальцев по его лицу. — Как же так?       — Я притворяюсь.       Маринетт смеётся и откидывает назад голову, прикрывая глаза. У нее что-то сжимается внутри от того, с какой лаской он к ней относится — когда он касается ее, у нее голова идёт кругом, когда он смотрит на нее, она чувствует себя самым счастливым человеком во вселенной. Он улыбается, и ей хочется взлететь.       — Это какая-то акция? — все-таки не выдерживает она, когда Габриэль прислоняется носом к её шее, замирая и почти зарываясь в её волосы. — Ночь за помощь и советы в мастерской?       — Если такая и была, то ты её получила, — странным тоном хмыкает он, чуть отодвигаясь и лениво приоткрывая один глаз. — И что будет за четыре ночи?       — Не знаю, а какие у вас расценки, месье Агрест? — немного растягивая гласные спрашивает Маринетт, прижимая руку к его шее и прикрывая глаза. Хорошо. Ей с ним хорошо, тепло и очень тихо. Ей не страшно с ним, она не думает о том, что цена, которую он выставит перед ней, будет непомерной, она вообще не думает, что он когда-нибудь выставит ей счёт — она в безопасности, и так будет всегда.       — У меня нет прайса, — отвечает Габриэль и целует ее запястье. На мгновение он замирает, и Маринетт понимает, что сейчас услышит нечто очень важное. Она перестает дышать, боясь его спугнуть, и когда он все-таки произносит это, еле слышно, почти выдыхая, ей кажется, что земля уходит у нее из-под ног. — Ты первая, с кем я решился на подобное.       — И ты, — прикусив в странном волнении губу, признается Маринетт едва проглатывая «но я все равно умудрилась влюбиться». — И… что дальше? — Я не знаю, всё, что захочешь, — он говорит это таким тоном, каким обычно признаются, что им страшно. Маринетт понимает, ей тоже кажется, будто она с разбега прыгает в неизвестность, не зная, расправятся ли крылья. Она знает, что они могут сделать друг другу очень больно, знает, что могут навсегда разрушить представление о любви, что могут сломать себя, всё, что имеют, всё, что ещё остаётся в них живого, подвижного, бьющегося в неизбывном ритме, так же, как могут, напротив, создать нечто особенное в глубинах своих душ, принять важность своих чувств и вылечить друг друга. Маринетт не думает, что ей сложнее, чем ему, но ей кажется, что каждый из них хранит в себе боль, с которой не так уж и просто справиться и которая заставляет их отступать, когда стоило бы вцепиться в друг друга и никуда не выпускать.       — Мы можем попробовать, — шепчет Маринетт, соскальзывает пальцами с его щеки ниже, поглаживает по шее, — придумать новый прайс, новые правила. Раз нет никаких заготовок, нужно их создать лично для себя.       Маринетт и не представляет, как для жизни можно сделать заготовки, потому что все люди, которые когда-либо попадались на ее пути, были невероятно разными, даже если чем-то напоминали ей друг друга. Во всяком случае, она хочет попробовать. Она больше не будет бояться, ведь это ее последний шанс узнать, что такое — быть с кем-то, кто будет честен во что бы то ни стало.       — Я давно разучился, я как будто не умею быть счастливым, — тихо-тихо говорит Габриэль, касаясь губами ее щеки. Сердце Маринетт на мгновение замирает, и начинает биться ещё живее и ярче, когда он заканчивает: — Но ради тебя я готов попробовать, я готов придумать любые правила и следовать им, чтобы тебе было хорошо... если ты согласна.       Она осторожно касается ладонью его щеки и коротко целует приоткрытые губы. Ей приятно, что он думает о ней, приятно, что хочет создать для нее комфортные условия, мир, в котором ей будет хорошо — он, пожалуй, первый, кто действительно об этом спрашивает. Лука думал о ней, но не спрашивал, Адриан спрашивал, но не думал. Любовь разная, но уважение всегда одно и имеет единственное значение.       Доверие — это процесс. Маринетт думает, что прошла его от и до, если дело касается их с Габриэлем отношения. Она ему доверяет и свое тело, и свою душу, зная, что он будет бережно хранить их, никогда не сломает и всегда будет благодарен ей за то, что она ему открылась.       — Я хочу этого, — отвечает Маринетт с замиранием сердца, почему-то ожидая, что он откажется. — Это нужно мне. Надеюсь, тебе тоже будет хорошо со мной.       — Мне уже хорошо, — хмыкает Габриэль, упираясь щекой в её висок, и Маринетт растерянно гладит его руку, скользнувшую чуть выше по талии — снова без намёка. — Никогда в этом не сомневайся.       — Я и не сомневаюсь, — честно отвечает Маринетт, поворачиваясь окончательно лицом и обнимая его в ответ, крепко прижимаясь к его телу. Честность за честность. Если он спросит, любит ли она его, она не станет ему лгать. Но он не спрашивает, и она знает, что он просто боится, хотя и не понимает, откуда это ей известно. — Порой мне кажется, что мы всегда были знакомы, на протяжении всех веков.       — И мне, — очень тихо говорит Габриэль, почти касаясь губами ее губ. — Словно мы должны были встретиться.       Маринетт смотрит ему прямо в глаза, едва дыша от любви к нему, от восхищения, от страха потерять его — она так сильно боится все испортить, что ее порой почти охватывает паника. Ей и правда настолько хорошо с ним, будто кто-то свыше предписал его ей судьбой, словно он ее родственная душа, единственный, кто был создан для нее.       — Откуда ты такой взялся? — восхищенно шепчет Маринетт и все-таки коротко целует его в губы, не закрывая глаз.       — Не уверен, что у меня есть ответ на твой вопрос, — тихо фыркает Габриэль. — Если вспомнить моих родителей, то достать они меня могли где угодно — я сам не до конца верю, что они люди. Может быть, меня вообще создали в пробирке, как эксперимент.       Маринетт напрягается, как и всегда, когда речь заходит о его родителях, и крепче обнимает его. Даже через эту короткую шутку понятно, насколько глубокая в его душе рана и как сильно она кровоточит от любого упоминания о прошлом, которое он хочет забыть. Она не знает, как поддержать его, поэтому не придумывает ничего лучше, чем просто сойти с темы.       — Буду считать, что тебя создали эльфы какой-нибудь неведомой волшебной страны специально для меня, — тихо говорит Маринетт и касается губами его губ. Габриэль ее целует постепенно, сразу открывая перед ней губы, гладит по волосам и шее, прижимаясь ближе, волнуя и заставляя сердце биться чаще одними невинными прикосновениями.       — Главное, что для тебя, — трогательным шепотом говорит Габриэль, улыбаясь с невинной нежностью. — Никогда бы не подумал, что к старости обрету вновь счастье.       — Какой старости? Прошу вас, месье, я не понимаю, о чём вы говорите, — бормочет она ему в ключицу, пытаясь сделать ситуацию наименее напряжённой, и чувствует, как благодарно скользит ладонь Габриэля по её лопатке. — Вы слишком молоды, чтобы так рассуждать.       — Кажется, вы перепутали Агрестов, мадемуазель, — произносит Габриэль в ответ, и в его голосе так явно сквозит улыбка, что Маринетт не сдерживается и совсем тихо смеётся.       — О нет, вас невозможно перепутать, — Маринетт приподнимается на носочки, касается его улыбающихся губ нежным поцелуем и проводит пальцами по его щеке ниже, нежно поглаживая под глазами и по нижней губе там, куда она только что поцеловала. — Кстати, он тебе не писал?       — Написал, что право на собственность они подписали и теперь застряли в банке, — Габриэль чуть хмурится. — Я отправил к ним своего знакомого банкира, потому что не очень-то хочу, чтобы мой сын и невестка ночевали в кабинете банковского клерка, который никак не может разобраться, почему произошла ошибка в транзакции и счёт заблокировали.       — Хорошо, — вздыхает Маринетт и гладит его по щеке. Тревога становится немного меньше от ощущения, что Габриэль со всем разберётся, что все будет хорошо и Адриан не один справляется с этой бедой. — Тогда я могу не переживать, ведь у него есть такой замечательный отец, как ты.       — Кстати, об этом, — выражение лица Габриэля неуловимо меняется, и       Маринетт понимает, что ей придётся говорить о чем-то, что ей не понравится. Габриэль ведёт рукой по ее спине выше и осторожно прижимается губами к ее волосам прежде, чем продолжить. — Я понимаю, что не имею право спрашивать, что это не моё дело, но я думал об этом последние пару недель и все сегодняшнее утро... Адриан ведь когда-то любил тебя, я знаю, он сказал в вечер наших откровений. А вы?..       — Ничего не было и не может быть, — мягко откликается Маринетт, укладывая подбородок на его плече и крепче обнимая его за талию, как будто он мог кудато раствориться от нее, стоило ей рассказать правду. — Почему ты спрашиваешь?       — Хочу знать, — предельно честно отвечает Габриэль, послушно не выпуская ее из рук и снова возобновляя поглаживания по спине. — И быть уверенным, что не увел у сына девушку. Сомневаюсь, что это сделает меня хорошим отцом. И это было бы очень нечестно по отношению к тебе.       — Все решения я принимаю сознательно, включая и мой ответ тебе, — осторожно начинает Маринетт, чуть опустив голову и практически прислоняясь губами к его плечу, и решается отстраниться, не выпуская его рук, чтобы посмотреть ему в глаза. Габриэль кажется сосредоточенным и серьезным, и Маринетт должна ответить ему тем же, поэтому, вздохнув, продолжает. — Мы взаимно любили друг друга, но потом так получилось… В общем, я попросила его дать мне время, он пообещал, что подождёт, но в итоге выбрал вариант… понадежнее.       — Кагами, — понимающе говорит он, и Маринетт растерянно кивает. — Что ж, эта девушка ему очень подходит, и, кажется, он любит ее.       — И она его. Ты прав, они подходят друг другу, — говорит Маринетт не очень охотно, хоть и искренне. — Я давно на него не злюсь, он имел право сделать другой выбор, а мне не стоит быть с человеком, который оказался не способен меня подождать.       — Я с тобой так не поступлю, — осторожно говорит Габриэль, таким тоном, будто ступает по минному полю, и Маринетт приподнимает голову выше, чтобы не потерять ни единой эмоции, готовой проскользнуть по его лицу. — Я рад, что все так сложилось, что между вами осталась только дружба и что когда мы... ну, признаемся... это не причинит никому боли.       — Всё будет хорошо, — Маринетт с нежной улыбкой гладит его по шее сзади и коротко целует в уголок губ.       — Да, я знаю, — неожиданно признается Габриэль, и Маринетт, не скрывая удивления, смотрит на него в упор. Он чуть улыбается. — Значит, можно закрыть эту тему и не беспокоиться больше об этом. Но говори, если что-то будет не так, хорошо? — и тут же, почти не меняя тона, лишь дождавшись, когда Маринетт твердо кивнет, добавляет. — Ты ведь свободна сейчас и до ночи?       — Я… ну, я… — потерянно бормочет она, моргая, и, только взяв себя в руки, наконец может произнести тихое: — Смотря что скажет мой работодатель.       — Хочу отвести тебя тебя кое-куда, — поясняет Габриэль, посмотрев на неё чуть серьёзнее, чем до этого, и Маринетт с улыбкой кивает. — В один ресторан. Раз уж Адриан не может с нами сегодня, я подумал, что неплохо было бы сходить на свидание куда-то вне дома, чтобы не разочаровать тебя.       — Знаешь, а я ведь так могу и влюбиться, — почти шёпотом произносит Маринетт, упорно смотря ему в глаза, и Габриэль, до этого явно собирающийся сократить между ними оставшееся расстояние, замирает, смотря на неё в ответ. Она понимает по его взгляду, по неуверенности, появившейся в его глазах, что он не знает, что он надеется, но не понимает, на что.       Но говорит он совсем не то, что она ожидает. И это выбивает почву у нее из-под ног.       — Посмотрим, — Габриэль усмехается, коротко и как-то вглубь себя, будто не верит, что может это делать, может проявлять эмоции.       Маринетт удивлённо приподнимает брови.       — Я тебя предупредила, — только и отвечает она, легко улыбнувшись, и, прежде чем Габриэль успевает сказать хоть что-нибудь, все-таки сокращает между ними расстояние, обхватив его шею руками и приподнявшись, и целует его в губы. Он отвечает мягко, хоть и поспешно, прижимает её к себе ладонью на её талии и зарывается пальцами в её волосы, осторожно притягивая к себе ещё ближе. Маринетт не верит, что ничего из этого не означает любовь. Хотя бы её маленькую толику.       Он просто не может ничего не чувствовать. Иначе он не защищал бы ее, не волновался бы о ней, не отправлял бы за ней машину, когда идёт дождь, не приносил кофе, не запоминал бы ее любимые мелодии, не слушал и не целовал бы так, будто она очень многое значит в его жизни. Маринетт не понаслышке знает, что такое безразличие — и это не их случай.       

***

             Глава девятнадцатая, 18+. Подробности личной жизни              

***

      Маринетт осторожно касается шеи Габриэля и опускается ладонями по его плечам вперед, обнимая его за шею и кладя ладони на его грудь. Она целует его за ухом, утыкается губами в растрепанные волосы и счастливо вздыхает. Каждое утро Габриэль выглядит, как милый взъерошенный кот, и почти всегда получается так, что пока Маринетт успевает принять душ и выпить кофе, Габриэль только-только садится и натягивает рубашку.       — А я говорила ложиться раньше, — мурлычит Маринетт ему на ухо, и Габриэль чуть поворачивает голову, встречаясь с ней глазами. Телефон, который он держал в руках, мгновенно оказывается зарытым в складки неубранного одеяла. — Вот тебе и «давай еще серию, я не закончил эскиз».       — М-м, — многозначительно выдает Габриэль, поднимает руку и запускает пальцы в ее влажные волосы. — Не ругайся, маленькая, — он чуть отклоняется в сторону и смотрит ей в глаза. — Ты очень красивая, просто само совершенство.       — А ты подли-изываешься-я, — тянет она с улыбкой, когда Габриэль смазанно целует её в шею.       — Неправда, я просто восхищаюсь женщиной, с которой проснулся в одной постели.       — Надо же, впервые о ней слышу, кто это? — Маринетт заинтересованно наклоняется вбок и вперёд, встречаясь с ним глазами, и Габриэль чуть прищуривается, стараясь не улыбнуться.       — Ну, я даже не знаю, как тебе ее описать, не уверен, что вы встречались, — говорит Габриэль как можно серьезнее, поворачиваясь к ней лицом, и чуть тянет за руку, чтобы она села рядом. Маринетт опускается, упираясь бедром в его колено, и с интересом смотрит ему в глаза. — Она потрясающая, и каждый, кто знает ее хоть минуту, не может отвести от нее взгляда. А ещё она так смотрит, что чувствуешь себя единственным человеком на земле.       — Но ты ведь единственный на земле, — выдыхает Маринетт, склоняясь к его губам, но не целуя, а просто едва-едва дразняще касаясь и уходя назад каждый раз, когда он сдвигается за ней следом, пытаясь догнать.       — Очень надеюсь, — наконец выдыхает он, замирая, и Маринетт замирает одновременно с ним, рассеянно улыбаясь. — Иначе бы это была большая трагедия. Для меня, — его рука, лежащая рядом с ее бедром, касается её колена, и Маринетт чуть прикрывает глаза, смотря будто бы из-под ресниц. — Как думаешь, ей нравится, когда я так делаю?       Маринетт несдержанно выдыхает ему в губы, почти теряя самообладание — этот вопрос, этот взгляд, этот тон голоса мгновенно зажигают всё внутри неё — иногда ей кажется, что со стороны она светится, как гирлянда, настолько ей сложно скрывать свою влюблённость.       — А ты как думаешь? — с лёгкой дрожью в голосе спрашивает Маринетт, не отводя взгляда от его глаз, восхитительно широко распахнутых и наблюдающих за каждым ее движением и вздохом. — Думаешь, у нее по позвоночнику бегут мурашки? А внизу живота, наверное, расплывается что-то горячее и терпкое, мешающее ей сидеть на одном месте… — Маринетт улыбается, когда его дыхание тоже сбивается, и опускает ладонь на его руку, осторожным движением прося его сдвинуть ее выше. — Тебе нравится её трогать?       — Больше всего на свете, — признается лукаво Габриэль. — А ещё больше я люблю её целовать, но, мне кажется, она против.       — Хорошо, что тебе всего лишь кажется, — мурлыкает Маринетт, обхватывая руками его шею и притягивая к себе, и наконец касается поцелуем его губ, чувствуя, как рука Габриэля наконец послушно движется выше по её бедру.       Она запускает руки в его волосы, не прекращая целовать, и приводит в ещё больший беспорядок растрёпанные пряди. Маринетт расправляет его волосы, пропуская пряди через пальцы, и движется вперёд, ему навстречу, почти заставляя отклониться всем корпусом назад.       Она прикусывает его нижнюю губу чуть сильнее, так, как он любит, и снова углубляет поцелуй, касаясь языком его зубов — Габриэль послушно раскрывает губы, впуская ее, но она, едва скользнув внутри, отстраняется.       — Нам ведь нужно собираться, — бормочет она, слегка оттягивая его голову за волосы назад и прикусывая губами кожу на шее. Габриэль прикрывает глаза и устало выдыхает, погладив её по спине. — Ну всё, вставай давай, — она довольно смеётся, поднимаясь первая, и несильно хлопает Габриэля по щеке — тот лениво приоткрывает один глаз и поднимает с края кровати шейный платок.       — Встаю, к сожалению, — отзывается он неохотно, когда Маринетт треплет его по волосам, и завязывает платок под воротником. — Как думаешь, если мы свяжемся с другими поставщиками из соседних стран, те, с которыми я сейчас сотрудничаю, обидятся?       — А тебе не нравится качество ткани? — спрашивает Маринетт, не оборачиваясь.       — Открылись новые компании, хочу сравнить.       — В таком случае, будем шпионами и действовать исподтишка, — фыркает она, сдерживая смех, когда Габриэль всё же поднимается на ноги и обнимает её со спины — они чуть раскачиваются, начиная заваливаться на бок от неловкого движения Маринетт, снова громко смеются, и едва ловят равновесие, так и не расцепив рук. Маринетт чувствует себя слишком влюблённой, чтобы верить, что она в самом деле может упасть — это что-то за гранью немыслимого, что-то, чего она никогда не коснётся, но это хорошо.       Это, по правде, замечательно.       — Сколько у нас ещё времени? — бормочет он ей на ухо, вяло поправляя её растрепанные волосы и убирая их за уши, все ещё стоя за её спиной, и Маринетт откидывает назад голову, упираясь макушкой в его ключицы. Габриэль рассеянно улыбается. — Просто подумал, что ты хотела бы позавтракать, разве нет?       — Вообще да, я, и правда, такая голодная, что скоро начну кусаться, — с долей иронии отвечает Маринетт, тянет руку к его лицу и гладит по щеке. Габриэль прикрывает глаза, поддаваясь её ласке. Она не верит, что это происходит, но в то же время верит в это больше, чем в то, что их греет солнце, что трава зелёная, что огонь обжигает — простые истины кажутся не такими значимыми на фоне такого большого чувства. Оно не пугает, оно придаёт сил, Маринетт практически летит на нём вперёд, в ней столько вдохновения и желания творить с тех пор, как они с Габриэлем стали близки, что она могла бы создать и сотни и тысячи коллекций, если бы не была так занята тем, что любила       Габриэля. Если бы она направила свои эмоции и взяла стилус в руки, она бы вряд ли встала из-за стола.       — Как будто ты этого сейчас не делаешь.       — Как? — шутливым тоном спрашивает Маринетт и, чуть вывернувшись в его объятиях, кусает его в плечо. Габриэль притворно возмущенно вздыхает и прижимает к своей груди ещё крепче, мешая укусить снова. — Вот так? Или ещё показать, для верности?       — Ну, если ты снова меня укусишь, мы не пойдём ни на работу, ни на встречу, ни завтракать, — он проводит по ее талии быстрыми движениями пальцев, будто играет на музыкальном инструменте, и Маринетт лениво думает о том, что очень хочет услышать его исполнение на фортепиано. — Так что выбирай.       — То есть, мне можно выбрать тебя? — Маринетт поднимает голову назад и он тут же касается её губ поцелуем. Он такой медленный и тягучий, как патока, но легкий, как минорная мелодия, сыгранная на флейте. Пальцы заведенной назад руки Маринетт соскальзывают по его волосам и чуть сжимают шею Габриэля. В порыве она заставляет склониться его к себе сильнее, не прекращая целовать ни мгновения, бесконечно влюблённая и столь же счастливая.       — Хотелось бы, чтобы это было так, — вздыхает Габриэль, и Маринетт, к которой он прижимается очень крепко, несдержанно фыркает.       — Чувствую, — говорит она и нежно гладит его по шее сзади. Он еле слышно выдыхает ей на ухо, и она прикрывает глаза, снова опуская голову ему на грудь. — Мне тоже хотелось бы, но… — она наполовину разворачивается в его руках и касается указательным пальцем его губ. Габриэль понимающе кивает. — Не смотри на меня так.       — Как?       — Не знаю, но мне жарко, — Маринетт снова коротко целует его и берет за руку, лежащую на её талии. Она отступает, но тянет его за собой, целуя все время, что они идут от спальни в соседнюю комнату — личную кухню Габриэля, которой пользуются куда чаще, чем общей. Они просто не могут друг от друга оторваться.       — Я уже начинаю жалеть, что предложил тебе завтрак, — хрипло смеётся Габриэль, опускаясь на стул и обхватывая руками её талию, когда она пытается отстраниться. Маринетт улыбается и целует его в лоб, а затем быстро-быстро покрывает поцелуями его лицо, и напоследок, нежно обхватив его за       подбородок, приподнимает и смотрит в его глаза, бездонные, огромные и серые — глаза, которые она любит больше всего на свете, которым она готова покоряться раз за разом, потому что они покоряются ей, и Маринетт никогда не захочется ничего изменить.       Она так сильно в него влюблена, что порой ей хочется плакать от чувств.       — Ты получишь все поцелуи в любой момент, когда я позавтракаю, — шепчет Маринетт ему в губы, и Габриэль все же неохотно её выпускает. Маринетт в последний раз с нежностью проводит по его растрепанным волосам и направляется к холодильнику. — Ты вообще хоть когда-нибудь ешь? Как ни загляну, у тебя тут пусто.       Перед ней почти кристальная чистота, лишь пара завалявшихся морковок, лоток яиц и хлеб говорят о том, что в этом доме живёт человек. Маринетт привыкла думать, что у богатых людей, даже если они не готовят дома, всегда под завязку забит холодильник, но, пожалуй, если хорошенько это обдумать, как раз у них-то и нет страха, что еда может в любой момент закончится. Но то, что Габриэль вообще не ест ничего домашнего ей не очень-то нравится.       Она смотрит на Габриэля, умилительно растрепанного, и улыбается — улыбка растягивает ее губы как-то сама по себе. Она так сильно любит его домашнего — в этой помятой одежде, без причёски, со следами поцелуев на коже, ещё не скрытых привычной строгой одеждой. Маринетт как будто не может поверить, что это ей из всех людей довелось стать его женщиной, и, тем не менее, никогда в жизни она не чувствовала реальной так остро. А себя — такой живой.       — Ты всего три раза за эту неделю заглянула, — бормочет Габриэль, не поднимая головы от телефона, который оказался в её руках тут же, стоило ей только отойти на пару шагов. Порой это очень Маринетт смешит. — М-м… Натали пишет, что мою встречу отменили. Ну, их проблемы, с ними я теперь точно не стану работать, — он поднимает на Маринетт взгляд. — Так что… Может, устроим себе сегодня выходной?       — Какой хороший способ задобрить меня, — отвечает Маринетт, закрывая дверцу и поворачиваясь к нему лицом. Габриэль делает большие глаза и убирает свой телефон на край стола. Маринетт очень сильно старается сдержаться, но он такой милый и такой замечательный, что она просто не может удержать свое влюбленное сердце в узде.       — Я очень стараюсь, — говорит Габриэль, когда Маринетт все же издает умиленный звук, и очень трогательно трет глаза рукой. — Не злись, маленькая, я так часто ем вне дома, что просто забываю купить что-нибудь в холодильник… Можем заказать доставку.       — О, так вот какой у нас будет завтрак, — Маринетт делает несколько шагов обратно к нему, склоняется и касается губами его щеки, ласково и неуверенно приглаживая волосы. — Ну хорошо, раз у нас сегодня выходной, значит, сейчас я сделаю тебе кофе, а потом посмотрю, что можно сделать из того, что у тебя есть.       Маринетт все еще чувствует себя немного неловко, стоя перед ним в его же рубашке, но он так на нее смотрит, что у неё пропадают все мысли из головы, включая стеснение — она чувствует себя бесконечно красивой, когда пытается посмотреть на себя его глазами, всегда сияющими, когда они встречаются взглядами.       — Какая-то ты слишком идеальная, тебя точно не учёные выращивали в пробирке в лаборатории? — спрашивает он и перехватывает её за талию, притягивая к себе ближе. Габриэль поднимает голову, встречаясь с ней глазами, и Маринетт не может не запустить пальцы в его волосы. Она думает только о том, как ей хорошо в это мгновение, и что этот день начинается идеально, как и все дни с тех пор, как они смогли признать, что их влечёт друг к другу. Его подбородок устало упирается ей в грудь, когда он закрывает глаза и вздыхает. — Тебе идёт эта рубашка.       — Вещи с твоей фамилией хорошо на мне сидят, — фыркает Маринетт без задней мысли, и Габриэль рассеянно улыбается, притягивая её чуть ближе, так, что Маринетт практически оказывается у него между ног. — Может, мне в ней и на работу сходить? Кое-кто вчера не очень хорошо думал, когда отрывал на моей кофте пуговицы.       — Ну а чего она не расстегивалась? — приглушенным и чуть возмущенным голосом спрашивает Габриэль, лениво открывая один глаз. — Носи вещи моего бренда, там нормальные пуговицы. И ты сама сказала оторвать, если что. Но раз уж она тебе так дорога и с ней связано столько трепетных воспоминаний, я пришью её тебе обратно.       — Не могу понять, ты злишься из-за пуговицы или ревнуешь к тому, что я ношу одежду других брендов? — со смешком спрашивает Маринетт.       — И то, и другое, — бурчит Габриэль, поворачивает голову и прикусывает ее грудь через ткань так чувствительно, что она ахает и выгибается в его руках. — А еще на то, что ты так прекрасна, а я слышу звон в ушах. Тебе бы кого-нибудь пободрее.       — Вчера ночью ты был очень бодр, — выдыхает Маринетт, опускаясь руками по его шее на спину, и склоняется, чтобы поцеловать, обхватив за подбородок. — Так что не тебе прибедняться.       — Можешь надеть рубашку, ты ведь уже ни раз появлялась в моих вещах, ни для кого это не новость, — говорит Габриэль, безумно нежным жестом пытаясь поймать ее губы вновь, но Маринетт со смехом отстраняется. — Где мои поцелуи?..       — Так, значит, кофе не нужен? — Маринетт ведёт ладонями по его плечам, широко улыбаясь, когда он щурится, сильнее закидывая голову.       — Его можно на потом, если поцелуешь, — отвечает Габриэль с лёгкой улыбкой, и Маринетт все-таки послушно наклоняется к нему, приподнимая его подбородок ладонью и скользя ею на его шею, и целует в губы, почти сразу действуя напористо. Рука Габриэля на её талии скользит по спине ниже, заставляя её подойти ещё ближе.       Она чуть приседает, прижимается бедром между его ног, опускаясь коленом на стул, и целует глубже, раздвигая губы. Пожалуй, она действительно обойдётся без завтрака, раз такое дело, — если он захочет, если он попросит… Она бы так много сделала, если бы он попросил — что угодно, и пошла бы за ним куда угодно. Такие сильные чувства должны бы напугать её, но не пугают — это кажется правильным.       Она чуть подталкивает его, сильнее упираясь коленом, и от дрожи, которая охватывает его тело, ей становится очень горячо.       — Ма-аринетт, — вздыхает Габриэль, закидывая голову еще сильнее, и она пользуется ситуацией, впиваясь губами в его шею. Он восхитительно пахнет, у него терпкая, соленая кожа, и весь он кажется ей таким близким, что Маринетт бесконечно думает о том, как влюблена, как он ей дорог и как она хочет быть с ним всю жизнь, пока будет помнить саму себя. — Это чуть больше, чем я просил.       — А тебе не так-то просто угодить, да? — притворно вздыхает Маринетт, пытаясь отодвинуться, но Габриэль крепко цепляется за ее талию.       — Тебе — легко, — почти смеётся Габриэль, целуя её под глазом, и Маринетт довольно жмурится. Она прижимается щекой к его щеке и вздыхает, обнимая его за шею и голову нежно, но крепко. Она хочет большего, она хочет намного большего, но знает, что Габриэлю важна его работа и все, что с ней связано. Маринетт никогда не встала бы на пути того, что он так любит. — Не уходи, — он будто читает её мысли. — У нас ещё есть время, а ты можешь опоздать на работу, если хочешь. Тебе теперь все дозволено.       — Пойдут слухи, что я пользуюсь своим положением, — фыркает Маринетт и выпрямляется, заглядывая ему в глаза.       — Тебя это волнует?       Она знает, о чем он думает в этот момент. Что ей может быть стыдно за эту связь. Что она может не желать огласки. Маринетт почти смешно от этого, ведь сама она готова кричать на каждом углу, что они вместе.       — Нисколько.       Он смотрит на нее глубокими и тёмными глазами, преданными — никогда она не чувствовала себя такой важной. Лука, боготворивший её, как будто видел только образ, желаемое, и говорил ей, какой она должна быть. Адриан, влюблённый в Ледибаг и сделавший для неё алтарь в своём шкафу, хотел, чтобы Маринетт была той, кем не являлась, чтобы она выбирала его, даже когда едва могла дышать от боли. Габриэль ничего от неё не ждёт. Он просто позволяет ей быть собой, создаёт вокруг неё безопасные условия, в которых, она точно знает, она сможет проявить свои настоящие чувства.       Ей так хочется сказать ему, как она его любит, но вместо этого она склоняется и снова его целует, иначе. Целует и твердит про себя: спасибо, спасибо, что выбрал меня. Гладит его по волосам, по плечам, расстёгивает рубашку, и безмолвно повторяет: а я выбираю тебя, я всегда буду выбирать тебя, что бы ни случилось. Она целует его шею, снова приоткрытые губы, с которых срываются тихие вздохи, лицо, плечи, и надеется, что он слышит её своей душой, потому что она говорит беспрерывно: я люблю тебя, люблю тебя, люблю…       Габриэль закидывает голову и закрывает глаза. Маринетт медленно целует его щеки, веки с дрожащими мягкими ресницами, подбородок, спускается ниже и гладит губами по плечам, синхронно приспуская его рубашку. Она опускается перед ним на колени, упираясь ладонями в его бедра, и целует в солнечное сплетение, долго и нежно, жмурясь от чувства, пронзаюшего её насквозь.       Ты мне так важен…       Она покрывает поцелуями и полуукусами его грудь и живот, останавливаясь на самых чувствительных местах, и одновременно, чтобы не терять время, расстегивает его штаны. Габриэль вздрагивает, когда не рука опускается ему между ног, когда она проводит большим пальцем по головке, прижимая её к животу, и одновременно скользит языком по его груди. Музыка его тихих стонов заводит Маринетт сильнее, чем любые прикосновения. Она опускает вторую руку себе между ног и поглаживает в такт движения, которыми она ласкает тело Габриэля. Он понимает это, видит, она ощущает, как по его телу проходит дрожь, и несдержанно улыбается.       Ей так нравится, когда он теряет контроль.       Габриэль сам приспускает брюки ещё ниже и почти скатывается со стула, в последний момент хватаясь за стол рукой. Маринетт приподнимается, прекращая свое занятие, и расстегивает свою рубашку. Ей хочется, чтобы Габриэль её касался.       Ткань приятно соскальзывает по спине ниже. Маринетт целует Габриэля в плечо, снова в грудь, в живот и опускает голову между его ног, касаясь губами головки. Солоноватый вкус пронзает знакомыми ощущениями. Она совершенно без ума от его запаха, от этих движений, от его горячих ладоней на её спине и шее, от его стонов — громкий, прерывистых, несдержанных. Она не сможет больше существовать без этого. Никогда.       Маринетт ускоряется, игнорируя онемевшую челюсть, крепко сжимая бедра Габриэля, опускаясь так низко, как только способна, принимая так много, желая так сильно, что не чувствует ничего, кроме неистовой необходимости довести его до грани. Когда это случается, она не позволяет ему убрать свою голову.       Отстранившись от его горячего, дрожащего в послеоргазменной неге тела, Маринетт убирает со лба прилипшие волосы и поднимается на ватных ногах. Габриэль тянет её на себя и опускает себе на бедро — так, чтобы оно оказалось между её ног. Он так крепко держит её, что она чувствует лишь давление, но не вес своего тела. Он всегда о ней думает, всегда прежде всего о ней, о её комфорте, о том, чтобы ей было хорошо. И ей действительно невероятно хорошо каждый миг рядом с ним.       Она прижимается к его груди, целует его, обнимая за шею, и порывисто двигается на его бедре, крепко сжимая ноги. Он кусает её губы, ласкает языком, когда она, неспособная сосредоточиться ни на чем другом, просто едва слышно дышит, срываясь на стоны, снова целует то медленно, то быстро, и просто сводит её с ума этой непредсказуемой лаской.       Маринетт крепко сжимает его плечи, потому что горячие волны, поднимающиеся изнутри, становятся почти невыносимыми, и кончает, окунаясь в удовольствие настолько резко и сильно, что у неё на мгновение темнеет в глазах. Чуть успокоившись, она обхватывает ладонями его лицо и крепко целует в губы, расслабленная и довольная.       — Спасибо, замечательный мой, — шепотом говорит Маринетт ему в губы. — Теперь можно и кофе попить.       — Как интересно, — лениво бормочет Габриэль, крепко прижимая её к себе. Некоторое время они сидят, нежась в объятиях друг друга и целуясь — Маринетт радуется, что им никуда не нужно торопиться, и чувствует себя бесконечно свободной от всего, что обычно тревожит её. Всем сердцем и всей душой она чувствует, что наконец на своём месте.       Наконец Маринетт все же поднимается и готовит им завтрак из того, что может найти, и это тоже замечательно — просто быть с Габриэлем в этой насквозь пронизанной утренними лучами кухне и готовить для него, наблюдая за тем, как он неспешно пьёт кофе, расслабленный и прекрасный.       Ко времени, когда они переходят обратно в спальню, Маринетт успевает увериться в том, что оказалась в идеальном мире — это их первый такой совместный выходной, и она даже представить себе не могла, как прекрасно это будет. Если такой будет вся её жизнь, то она не устанет благодарить тот день, когда её забыли включить в списки на практику.       — Кстати, — Маринетт опускает голову на плечо Габриэлю, ластясь к его руке. Он гладит её по спине и плечу через тонкую ткань рубашки и целует в лоб.       — Да, маленькая?       — Ну, я тут подумала, что будет, когда практика закончится? — она опускает ладонь на его грудь и ласково поглаживает, задумчиво перебирая пальцами пуговицы рубашки. Габриэль как будто прижимает её к себе ещё крепче, хотя у Маринетт нет ни единой мысли о том, чтобы сбежать — она никогда не сможет его покинуть, даже вынужденно.       — Ты могла бы остаться со мной?.. — неуверенно и с надеждой спрашивает Габриэль, и Маринетт приподнимает голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Она могла бы. Она очень этого хочет. Она коротко кивает и касается его губ лёгким поцелуем. — У нас ведь ещё есть время всё решить, тебе не обязательно сейчас принимать решение.       — Ну, все, что я знаю, так это то, что не хочу тебя покидать, — мягко говорит Маринетт ему в губы, собирая его тёплое дыхание. — Не думаю, что я создам что-то лучше без тебя. С тобой все иначе.       — Я тоже это чувствую, — вздыхает Габриэль, улыбаясь кончиками губ и глядя на неё из-под ресниц. — Всегда чувствовал с тех пор, как ты появилась. Всё иначе, не так. Это как будто заря новой эры, понимаешь? Не хочу, чтобы это заканчивалось, тем более, так скоро, но и держать тебя не буду, если ты захочешь уйти. Это должен быть только твой выбор.       — И это ещё я идеальная? — смеется Маринетт. Она прижимается губами к его подбородку и замирает, наслаждаясь моментом. Она не уверена, что знает, какой сейчас должна сделать выбор. Маринетт доверяет Габриэлю, но не хочет бросать университет, она так старалась поступить туда и приложила столько усилий. Ей нравится учиться, но она понимает, что никто из её профессоров не даст ей даже половины тех знаний, которые она может почерпнуть, работая с Габриэлем и его командой. Она опускает голову обратно на его грудь и гладит его по животу, опуская ладонь ему на бедро. — А ты мог бы… не знаю, сделать так, чтобы у меня было основание на свободное посещение?       — Я сделаю все, что ты захочешь, — с улыбкой в голосе говорит Габриэль и целует ее в волосы. — Даже невозможное.       — Тогда, — Маринетт прижимается к нему крепче и целует его в шею. — Нет никаких проблем и тебе не о чем беспокоится, — она приподнимается на руках и быстро целует его в губы. — А что, правда сделаешь невозможное?       — По крайней мере, я попытаюсь, — выдыхает он и гладит её по щеке. Она чуть поворачивает голову и целует его ладонь, теплую и мягкую. Ее переполняет столько эмоций, что, кажется, они вот-вот разделят ее на части, и это самое прекрасное чувство, что она когда-либо испытывала. Маринетт уверена, что именно таким и должно быть счастье.       — Этого достаточно, — говорит Маринетт и приподнимается на локте, нежным взглядом очерчивая черты его лица. Боже, как я тебя люблю, думает она с щиплющими за веками слезами, которым она не позволяет появиться, не желая беспокоить Габриэля, такого прекрасного и расслабленного сейчас. — Ты лучшее, что со мной случалось.       — А ты — со мной, — тихо отвечает Габриэль, спокойно и радостно улыбаясь и не отводя от Маринетт взгляда. Она в очередной раз целует его мягкие теплые губы и окончательно выпрямляется, проводя руками по волосам и одновременно потягиваясь. — Чем бы ты хотела заняться, раз сегодня у нас выходной?       — Тобой, — со смешком говорит Маринетт, лукаво глядя на Габриэля. — С перерывами на обед.       — Звучит просто замечательно, — мурлыкающим тоном замечает Габриэль и чуть поворачивается, зарываясь лицом в подушку Маринетт. Она проводит ладонью по его растрепанным волосам, и он поднимает на нее взгляд, подминая подушку ближе к груди. — Но мне нужно передохнуть.       — Ладно, в качестве передышки можем досмотреть сериал, — смеется в ответ она. Габриэль мгновенно тянется к ноутбуку, не поднимаясь с подушек, и Маринетт, наблюдающая за этим, улыбается своим мыслям. Он всегда такой милый, такой предвосхищающий её желания, трогательный и нежный — в буквальном смысле идеальный, словно она его придумала. Ей так хочется сделать для него что-нибудь, пусть маленькое и неважное, но что-то, что порадует его так же, как он радует её каждую секунду жизни. Решение приходит как-то само собой — она сделает для него что-нибудь своими руками, тем более, что у неё давно не было времени, чтобы заняться своими маленькими хобби. В детстве она постоянно что-то собирала и мастерила, делала украшения, кукол, лепила из глины — и это приносило ей много удовольствия. Когда она на прошлой неделе заикнулась об этом Габриэлю, он купил ей столько полимерной глины, сколько она не видела никогда в жизни, и, пожалуй, сейчас самое время её использовать.       Она привычно садится с набором необходимых вещей прямо между ног       Габриэля, упираясь боком в его колени, и он включает сериал. Между делом они переговариваются или целуются, отвлекаясь и от сериала, и от своих занятий, но затем снова спокойно возвращаются к тому, чем занимаются — он что-то рисует и изредка отвлекается на телефон, а она пытается создать для Габриэля брелок, который отражал бы суть её чувств и говорил бы об их отношениях. Она уверена, что у них все будет хорошо, но все равно хочет, чтобы у него осталась память об этих замечательных днях, пусть и такое маленькое и незначительное.       Маринетт заканчивает к концу третьей серии второго сезона и даже остаётся вполне довольной результатом. Она осторожно расправляет колечко, чтобы продеть новое, но, не закончив, поднимает голову и смотрит на Габриэля, чтобы убедиться, что он не наблюдает за её действиями. Она ни о чем его не просила, но он как будто понимает — он из тех людей, кто отворачивается, когда кто-то при них вводит пароль, и эта деликатность бесконечно Маринетт умиляет, даже если она сама готова открыть ему все, что угодно, потому что уже вручила свою душу.       Они сидят очень близко друг к другу, всего в одном движении тела, и это волнует Маринетт, она все ещё не привыкла к тому, что может теперь быть с ним, когда захочет, касаться его, целовать, и даже больше — в любое время. Габриэль выглядит таким трогательным, зарывшись в одеяло чуть ли не с головой и что-то с легкой улыбкой печатая в телефоне. Он смотрит так только на Адриана и отвечает с таким одухотворенным интересом только ему, и от мысли, что они переписываются, у нее что-то приятно звенит у нее внутри.       Она ласкает взглядом его лицо, подсвеченное экраном телефона, его волосы, растрепанные, кое-как причесанные, но все время падающие на лицо. Маринетт проводила бы так каждое свое утро, каждый выходной, всю жизнь — она хватается за эту возможность, прижимает к себе и не позволяет даже думать о том, что могла ничего из этого не получить.       — Ты очень красивый, — как бы между делом говорит Маринетт и опускает голову, возвращаясь к работе. Почти все закончено, остается лишь сцепить последнее колечко. Маринетт слышит шумный вздох со стороны Габриэля и улыбается кончиками губ, до невозможности счастливая, настолько, что на мгновение ей становится даже не по себе, но это чувство тут же затмевается искренней нежностью, которую она испытывает к Габриэлю.       Он во всем красивый. Его внешность, душа, его поступки, его мечты и планы — во всем есть красота. Маринетт кажется, что если она не скажет ему об этом, она не сможет сделать следующий вдох. Она и говорит, приводя его в изумление — его реакция заставляет ее сердце биться чаще.       — Ты красивее… — слышит она его голос и защелкивает последнее колечко. Маринетт сжимает в ладони брелок и поднимает глаза, сразу же встречаясь с ним взглядом. Он так смотрит на нее, что у нее спирает дыхание. — Намного, намного красивее.       — Не представляю, с чего бы мне наслаждаться собой, а не тобой, — смущенно фыркает Маринетт и отставляет на пол переносной столик, заваленный ее вещами для рукоделия. — Можно к тебе?       — Пожалуйста, — радостно, почти умоляюще выдыхает Габриэль, и Маринетт сразу же подползает к нему, забираясь частично под одеяло. Она берет его за руку и вкладывает в его ладонь брелок, одновременно приподнимая голову, чтобы коротко поцеловать его в губы.       — Я сделала его для тебя, — мягко говорит Маринетт, потому что в глазах Габриэля вспыхивает любопытство и удивление. — Это мелочь и глупости, но просто мне хотелось, чтобы у тебя было что-то существенное от меня, маленький талисман, который будет приносить тебе удачу.       — Ты моя удача, — очень нежно произносит Габриэль, приподнимаясь и касаясь прохладными губами ее лба, и Маринетт довольно жмурится. — Куда бы его прикрепить, чтобы он всегда был со мной?       — Можно просто носить в кармане, тут, — она касается ладонью его груди, где обычно в пиджаках кроется внутренний карман, и чуть похлопывает, рассеянно улыбаясь. — Или в брюках.       — Но тогда ведь никто его не увидит и не узнает, что у меня есть кто-то, кто делает мне такие подарки, — замечает Габриэль, удерживает ее руку, когда Маринетт пытается ее убрать, и прижимает к своего груди крепче. Он очень горячий. Она чувствует под своими пальцами быстрое биение — он волнуется.       — А ты хочешь, чтобы все знали? — спрашивает Маринетт, задерживая дыхание. — Я не обижусь, если ты нарочно так говоришь, чтобы меня порадовать. Ну и как будто все и без того не в курсе, что мы вместе…       — Нужно подтверждение, — вполне натурально возмущается Габриэль и даже садится, чтобы показать серьёзность своих намерений. Маринетт, сдерживая смех, приподнимает руки. — Будь моя воля, я бы носил футболку с твоим именем, но у меня пока такой нет.       — Прости меня, не ругайся, — миролюбиво, стараясь не улыбаться слишком явно, говорит Маринетт и опускает ладонь на его колено, закрытое одеялом. — Я осознала, какую страшную ошибку допустила.       — Я не ругался, — бормочет Габриэль, но все еще смотрит на нее с настороженным теперь возмущением, ожидая, что она скажет дальше. — Я бы никогда не стал на тебя ругаться.       — Но мне все равно очень стыдно, — все-таки улыбается Маринетт и приподнимается к нему, касаясь его губ кончиками пальцев. — Могу сделать тебе такую футболку, если хочешь, а на спине написать «вернуть сразу, как увидите».       — Давай, — тут же соглашается Габриэль, и Маринетт коротко целует его в губы, почти сразу отстранившись. — Ладно, больше не буду возмущаться.       — Ты можешь возмущаться, сколько угодно, — говорит Маринетт, обнимает его за шею и мягким движением руки призывает лечь назад. Они устраиваются в подушках, и Маринетт, чуть приподнявшись, опускает голову на его плечо. Габриэль приподнимает руку с брелком, вешает его на указательный палец и внимательно смотрит на то, как он раскачивается. — И чем угодно. Ты очень милый в такие моменты, и я не хочу, чтобы ты хоть в чем-то себя ограничивал рядом со мной.       — Я никогда не ограничиваю себя, — Габриэль рассеянно вертит на пальце брелок и поворачивает в сторону Маринетт голову. У него такой взгляд, что она моментально смущённо прикрывает веки, смотря на него из-под ресниц. Он смотрит на неё так, будто она самая прекрасная, и Маринетт замечает это постоянно, и это всегда её очень, по-хорошему волнует. — Не с тобой. Думаю, ты единственный человек в мире, с которым это возможно для меня.       Маринетт гладит его по щеке и опускает ладонь ему на плечо. Ей немного грустно от того, что скрывается за этими словами — грустно за его прошлое, за боль, которую ему пришлось пережить, за его необходимость постоянно притворяться тем, кем он не является — или является не в полной мере. Она чувствует за него боль больше, чем за саму себя, и это непривычное чувство проникает глубоко в ее душу.       Она целует его, целует, обнимая за плечи, прижимаясь к нему сильнее, прикрывая глаза — целует, снова и снова говоря ему без слов, как он важен, как она любит его, как будет делать для него все, что в ее силах, будь то обычный брелок или полет в космос за лунным камнем, или объятия, когда ему плохо — что угодно, если ему это будет нужно. Маринетт целует его, не останавливаясь даже чтобы сделать вдох, и опрокидывает назад на кровать, прижимаясь к нему. Он обнимает ее в ответ, обнимает так крепко, что она почти слышит его ответное признание. Она знает, что додумывает, но позволяет себе это ради тихого шепота в голове голосом Габриэля «я люблю тебя, я всегда буду любить тебя», ради возможности поверить, что будущее их, такое туманное и далекое, будет счастливым.       Габриэль углубляет поцелуй, и для них все, кроме этих тесных объятий, снова исчезает из этого мира и растворяется в чувстве, которому они не решаются дать название, но которое расцветает всякий раз, когда их взгляды и тела соединяются.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Глава двадцатая. Поцелуи в лифте и публичность              

***

      Габриэль незаметно подкрадывается к ней сзади и крепко обнимает за плечи и шею, прижимаясь губами к ее волосам. Маринетт довольно и влюбленно жмурится, откидываясь назад на стуле и прижимаясь к его виску щекой. Она чувствует себя максимально влюбленной в эту жизнь, пока он так ее обнимает, пока так ее любит — у него прохладные, нежные руки, а объятия надежные и приятные, и она бы навсегда осталась в его руках, если бы ей предложили, как бабочка в куколке.       Когда Маринетт лениво открывает глаза, то замечает, что Мишель смотрит на них с отзвуком непривычного для нее искреннего умиления.       — Вас можно хоть сейчас на обложку в качестве пары года, — фыркает Мишель, опуская голову и делая глоток кофе. Габриэль неопределенно хмыкает и тянется к руке Маринетт, по привычке переплетая с ней пальцы — сердце у нее приятно екает. — Идите, любитесь где-нибудь дома и не смущайте приличных людей.       — Ты-то и приличная, ну да, сейчас нимб над головой засветится, — вяло спорит с ней Габриэль и касается уголка губ Маринетт легким невинным поцелуем, когда она поворачивает голову сильнее и чуть крутится на стуле. Глаза у него приятно и влюбленно светятся, когда Маринетт в них смотрит, и он обнимает ее за талию крепче, упираясь коленом в край ее кресла. — Но я правда хотел пригласить тебя на свидание. Не можем же мы проработать весь праздник.       — Ну, смотря что скажет начальник, — лукаво бормочет Маринетт, когда он снова к ней наклоняется в их не очень удобных, но все еще самых приятных объятиях, и ведёт носом ниже по ее шее — она запускает руку ему в волосы, и со стороны Мишель слышится довольно показушное «буэ». — Свидание — это здорово. Ты ведь знаешь, что я всегда «за».       — Ну вдруг ты хотела поработать, — глухо говорит Габриэль и приподнимает голову, чтобы снова взглянуть ей в глаза. Маринетт улыбается. Она не может поверить, что ей так повезло, что он с ней, что это ей достается этот особый взгляд, полный восторга и нежности.       — Так я обычно и поступаю: отказываюсь от свиданий в пользу работы, — Маринетт крепче сжимает его плечо, начиная расслабленно гладить и разравнивать складки пиджака — у Габриэля становится такой вид, будто он сейчас замурлыкает, и Маринетт едва сдерживает писк восторга и умиления. — Куда мы пойдем?       — В саду Тюильри сегодня будет масштабное празднование, — словно между делом влазит Мишель. — А если устанете от людей, можно сбежать в сам сад и та-ам…       — Не хочу знать, — Маринетт пинает ее под столом, но Мишель ловко уворачивается.       — Но это хорошая идея, мне нравится, да и я давно не был на таких больших мероприятиях, ну, знаешь, как простой посетитель, — замечает Габриэль едва не бархатно, погладив Маринетт по талии, и она довольно улыбается, чуть прищурившись — потому что это все еще похоже на самый ее прекрасный сон или на то, будто они едва подростки и для них все чувства во много раз сильнее, чем для всех остальных. Гиперболизированная любовь, прекрасная, чуть терпкая, но такая сильная, что окутывает, как покрывало. — Буду водить тебя по парку, катать на аттракционах, куплю самого большого плюшевого панду…       — Вам что, шестнадцать? — фыркает Мишель, так четко улавливая ее мысли, и Маринетт бы подскочила, чтобы кинуть в нее моток ниток, но решает сделать кое-что более важное и приятное — обнимает Габриэля за шею и медленным, очень крепким поцелуем касается его лба. Мишель откатывается на своем стуле к концу мастерской, а затем, поднявшись, быстро и ловко-изящно уходит, прикрывая за собой дверь.       Габриэль, убедившись, что они остались одни, целует ее в плечо и приподнимает руку чуть выше, касаясь её под грудью. Маринетт гладит его по волосам спокойным движением ладони.       — Мне очень нравится такое свидание, — говорит она наконец и улыбается кончиками губ, когда Габриэль приподнимает подбородок, смотря на нее. — Я давно на такие не ходила, может, когда мне было шестнадцать, да. Ничего, что ты пойдешь?       — А что во мне такого? — лилейно лепечет Габриэль, когда она поправляет его челку, убирая ее назад, и гладит его за ушами. — Слишком модный? Если дело в каламбурах, обещаю шутить шепотом.       — Нет, шути, сколько хочешь, и еще больше, я люблю это, — тихо смеется Маринетт, чуть отстраняясь, чтобы сесть удобнее, но не убирая ладоней с его рук — Габриэль снова переплетает пальцы их рук, чуть сжимая. — Просто ты ведь медийная личность, не боишься, что утром появимся в журналах? Это большое мероприятие, и там будет много людей — и кто-то тебя точно узнает.       — Я надену шляпу.       — О да, лучшая маскировка, — фыркает Маринетт ласково, чувствуя прилив невероятной нежности в это мгновение к нему просто потому, что Габриэль — это Габриэль, и она его любит.       — В мультиках же работает, — улыбается он еще шире, заметив, что она улыбается тоже.       — Ладно, мы найдем тебе самую лучшую шляпу, мой кавальеро, — сдерживая смех, произносит Маринетт, и Габриэль довольно щурится, едва не мурлыкая, когда он целует ее в плечо, наклоняясь ближе.       — О, hablas español[1]?       — Нет-нет, никаких испаньолов, — она все-таки смеется, чуть отпихивая его от себя в сторону, потому что Габриэль начинает кусаться, и он тоже, смеясь, отстраняется. — Я говорю только на французском, китайском и на очень плохом английском. Испанский мне никогда не давался, как и итальянский.       — Я тебя научу, это очень просто, когда есть, с кем разговаривать, — он поднимается на ноги, утягивая ее за собой, и Маринетт послушно поднимается следом, тут же оказываясь прижатой к нему в полуобъятиях — она целует его в щеку, чувствуя слишком много нежности, чтобы не делать этого, и Габриэль гладит ее по спине. — Но французский все равно самый приятный.       — Язык или поцелуй?       — С тобой и то, и другое, — они снова смеются, как влюбленные подростки, неохотно расходятся, собирая перед уходом вещи, но перед самым выходом все равно снова начинают обниматься, как будто не могут оторваться друг от друга ни на мгновение — что не так уж далеко от правды. Маринетт не хочет думать, что это всего лишь период, как бывает у всех пар в начале отношений, она уверена и очень надеется, что это то самое чувство, которое будет с ней навсегда, что это ощущение безграничного счастья и абсолютного доверия будет с ними до самого конца. Это странное чувство, возможно, весьма наивное, потому что они даже толком не обсуждали ничего, но иногда говорить не нужно, чтобы понимать друг друга — с Габриэлем особенно, потому что, Маринетт уверена, когда на тебя так смотрят, тебя не могут не любить.       Пусть они не говорят об этом, но она знает, что он дорожит ей, знает, потому что иначе бы не волновался о ней так сильно, не заботился бы, не запоминал, что ее любимый коктейль — клубничный, что она не любит пользоваться большими иголками, что ей нравится, когда на тумбочке у кровати свет в лампе тепло-оранжевый, а не белый, что она приходит в парк во время обеда, когда есть время, чтобы посмотреть на уток. Он знает и помнит о ней столько вещей, сколько она сама о себе помнить не может, и это всегда — всегда — говорит громче всех слов.       В первые ночи, когда она еще оставалась у него на ночь, они сидели до самого утра, разговаривая и рассказывая все друг о друге — Маринетт так много говорила, как, наверное, никогда за всю свою жизнь. Она рассказала ему свое детство, как упала в Сену, как притащила домой собаку, как ходила на кружки рисования в нулевых классах, как мечтала стать феей вязания, как они строили с Нино высокие замки из его лего, чтобы ей было, где играть с куклами, что она собирала осенние листья в альбом с семейными фотографиями и собирала гербарии. Ей кажется, что никто не может знать ее теперь лучше. Алья сказала, что когда пары так делают, это значит, что они влюблены настолько, что их сердце не дает им молчать.       Габриэль избегал тематики семьи и своего основного прошлого, но тоже делился мелочами — к сожалению, намного меньше, чем она сама, но, возможно, ему просто нужно еще привыкнуть, возможно, для него любовь не столько прошлое, сколько будущее — по крайней мере, ей очень хочется так думать, потому что тогда это в самом деле похоже на сказку.       Маринетт не думает, что у них всегда все будет идеально и не ждет этого, но ей очень хочется, чтобы у них действительно было это «всегда» — хоть какоенибудь.       — О чем задумалась? — спрашивает Габриэль, когда они замирают на самом пороге выхода из мастерской, и Маринетт рассеянно обнимает его за руку, крепко прижимаясь, потому что потом проявить свои чувства так явно у нее вряд ли будет возможность — Габриэль наклоняется, целуя ее в волосы. — Кажется, это что-то не очень хорошее.       — Оно замечательное, просто связано с будущим, не люблю неопределенностей, пусть в них и есть свой шарм, — фыркает она уже более весело, потому что очередной поцелуй приходится как раз ей на губы в тот момент, когда она заканчивает говорить. Маринетт обнимает Габриэля за шею и заглядывает в глаза, невесомо поглаживая пальцами кожу — он смотрит на нее в ответ, такой открытый и ко всему готовый, что она не понимает, как в ее голове вообще могли возникнуть хоть какие-то сомнения. — Ты хороший, — говорит она вместо этого, улыбаясь, и Габриэль снова чмокает ее в губы. — Ну правда, это не потому, что ты подли-изываешься, — она снова начинает смеяться, потому что они делают несколько неловких шагов назад, к двери, и она прижимается спиной к стене. Габриэль целует ее в щеку очень медленным поцелуем.       — Ты тоже хорошая, — мечтательно тянет он, почему-то вгоняя ее в краску. — Замечательная. И мы идем на свидание, — он на мгновение как будто бы удивленно замирает и добавляет спустя мгновение на полувыдохе: — Боже, я веду себя, как мальчишка…       — Ага, — соглашается увлеченно Маринетт. — Это я с тобой, кстати, сделала.       — Какая красивая и опасная преступница, — нарочито боязливо, но с явным восхищением тянет Габриэль. — Видимо, я попался.       — Так и есть, вообще-то, — она тянет его к себе, еще раз целует и отпускает, позволяя выпрямиться. — Пойдем, иначе пропустим все веселье…       — Как скажешь, все, как ты скажешь, — едва не напевая, послушно говорит он, и Маринетт тянет его за собой за руку, наконец выходя из мастерской. Габриэль отворачивается, чтобы закрыть дверь на ключ, а Маринетт, передернув от прохладного сквозного ветра плечами, осматривается, думая, что, пожалуй, без Габриэля это место никогда бы не стало для нее таким уютным. Достойным восторга — да, но уюта — вряд ли.       Когда Маринетт замечает в конце коридора Мелани, она сразу понимает, что этот день хорошо не закончится, даже если они внезапно выиграют все конкурсы, а все журналы захотят с ними работать. Даже если они просто пройдут мимо — что маловероятно, если вспомнить, что Мелани за человек, — Маринетт все равно будет чувствовать ее взгляд, липкий, как паутина, на своей коже, когда будет обнимать Габриэля. Он оборачивается, и они начинают идти, и она уже даже думает признаться ему, что она Ледибаг, чтобы они могли выскочить из-за окна, но одергивает себя.       Маринетт не собирается хвататься за Габриэля, показывать, что он с ней — это понятно и без этого, как бы они ни скрывались, а для Мелони это будет забава, еще один повод посильнее повиснуть на Габриэле, который, как назло, будто бы ослеп — только такой человек, как он, довольно простой в отношениях, не сможет понять, что с ним пытаются флиртовать.       На самом деле, Мелани здесь работает намного дольше, чем Маринетт — о ней ей рассказывала еще Мишель, — но в глаза она ее увидела только недавно, когда та буквально посреди конференции прижалась к его боку, договаривая свою часть презентации. Если бы Мишель не держала ее в тот момент, Маринетт бы влетела на сцену в ту же секунду, как пальцы Мелани коснулись края его пиджака.       — О, месье Агрест, вы уже уходите, — довольно высоким — и очень противным, по мнению Маринетт, — голосом замечает Мелани, нагоняя их в коридоре и касается локтем предплечья Габриэля, когда почти прижимается к нему. Маринетт упрямо смотрит вперёд, игнорируя её существование, потому что упорно верит, что таким образом поступает правильно.       — Да, мы с Маринетт ещё хотели кое-куда зайти, — отвечает спокойно Габриэль с мягкой улыбкой, и Маринетт благодарно смотрит в его сторону, совсем коротко — даже если он не понимает, что Мелани пытается добиться его внимания, Маринетт все равно рада, что он не особо скрывает то, что они близки, перед остальными. Так она хотя бы чувствует уверенность в их отношениях, помимо доверия.       — Так жаль, — притворно расстраивается Мелани, почти наваливаясь на Габриэля, но он спокойно отодвигает ее от себя одним быстрым жестом, помогая восстановить равновесие. Иногда Маринетт очень хочет узнать, в каком прекрасном мире живет Габриэль, если для него Мелани всего лишь чуть пошатнулась. В том, что он до сих пор ничего не понимает, Маринетт почти не сомневается, как и в том, что в Мелани нет ни одного доброго чувства. — Без вас мастерская становится такой неуютной. Вы наш вдохновитель, смотришь на вас и появляются силы творить…       — Ты вроде не в нашей мастерской работаешь, — спокойно говорит Маринетт, лениво переводя на нее взгляд из-за плеча Габриэля. — И не очень-то часто его видишь. Должно быть, у тебя очень мало сил, да?       — Достаточно, чтобы работать для фирмы Агрест, — улыбается притворно Мелани, и Маринетт, не скрываясь, закатывает глаза. Она замечает боковым зрением, что Мелани недовольно поджимает губы, а в следующее мгновение вдруг её нога осторожно подгибается, и она хватается за локоть Габриэля, повиснув на нем почти вплотную.       — Кажется, я подвернула ногу!..       — Ох, осторожно, — Габриэль подхватывает ее под локоть второй руки и замирает, глядя вниз. Маринетт крепко сжимает зубы, чтобы не начать ругаться, а очень хочется. Мелани ведет себя как дешевка и приемы тоже использует дешевые — Маринетт почти на сто процентов уверена, что сейчас она попросит отвезти ее домой, а дома попросит Габриэля довести ее до двери, потом до кровати, а там и до оргазма. — Как вы? Я сейчас позвоню нашему штатному доктору, возможно, вам нужно в больницу.       — Что вы, такое бывает, — торопливо, но не забывая имитировать слабость голоса, говорит Мелани. Она наваливается на Габриэля еще сильнее и охает словно от боли. — Неудобные туфли и весь день на ногах… Мне всего лишь нужно полежать пару часов.       — Кого мне тогда позвать? Может, вы позвоните кому-то из близких?       — интересуется Габриэль, и Маринетт скрещивает на груди руки, наблюдая за ними.       — Нет, нет… Не хочу никого тревожить, все ведь заняты, — лепечет Мелани.       — Ну тогда ложись на пол и ползи руками, — с безэмоциональностью замечает Маринетт, но её никто не слышит.       — Возможно, вы отвезёте меня сами?.. Тут совсем недалеко.       Маринетт окончательно теряет дар речи от её наглости и уже собирается было добавить, что это выходит за все рамки разумности и приличия, как Габриэль хмурится и добавляет:       — Я бы с удовольствием, но мы не можем опоздать с Маринетт, к тому же, я не врач. Я вызову вам скорую, раз вы не можете ходить, — он начинает выпрямляться, но Мелани хватает его за плечо.       — Нет, что вы, скорая ни к чему, — говорит Мелани, пытается вновь навалиться на Габриэля, но тот просто удерживает ее за плечо, не позволяя ни сдвинуться с места, ни упасть.       — А что же ты боишься скорой? — спрашивает Маринетт, приподнимая брови, когда взгляд Мелани на мгновение оказывается прикованным к ее лицу. — Вдруг у тебя что-то серьезное, нельзя это оставлять так.       Маринетт очень старается не начать улыбаться при мысли, что ей выпишут огромный штраф за ложный вызов, если они приедут и узнают, что никакого вывиха нет.       — Маринетт права, — говорит Габриэль, продолжая хмуриться, и смотрит на Маринетт, которой стоит больших усилий удерживать нейтральное выражение на лице. Весь этот цирк ей порядком надоел. Габриэль достает из кармана телефон, но Мелани ловко перехватывает его за запястье, не позволяя поднять. — У вас все в порядке?       — Уже прошло, — отвечает она с фальшивой улыбкой. — Наверное, просто неудачно повернулась.       — Ну да, наверное, — соглашается Маринетт холодно, а потом, когда Габриэль сажает Мелани на лавочку рядом, тянет его за плечо к себе. — Раз ты в порядке, то мы наконец можем идти.       — Советую зафиксировать случай у нашего врача, — говорит Габриэль ровным тоном, делая шаг назад, к Маринетт. — Если будет нужно, фирма выплатит вам компенсацию.       — Ни в коем случае, все уже правда в порядке! До завтра, месье Агрест, — улыбается Мелани еще шире и даже не смотрит на Маринетт, которая тут же опускает руку с плеча Габриэля. Маринетт кажется, что если она закатит глаза сильнее, то увидит собственный мозг. Габриэль ничего Мелани не отвечает, лишь быстро кивает, в последний раз окидывает взглядом ее ногу и разворачивается, жестом предлагая Маринетт пройти дальше. Они уже, и правда, начинают сильно опаздывать — такими темпами они не успеют обойти и треть аттракционов.       — Может, ты хотел остаться? — спрашивает Маринетт, когда они отходят достаточно далеко и останавливаются у лифта. — Проследить, что она дойдет до врача?       — Ну, она выглядит как взрослый самостоятельный человек, — замечает Габриэль, поворачиваясь к ней, и они останавливаются посреди коридора напротив друг друга. Габриэль гладит её плечи и поправляет на ней кофту, сильнее запахивая ее на груди и поправляя волосы. Маринетт рассеянно улыбается его заботе. — Возможно, я чего-то не понимаю… Но я вижу, что она тебе неприятна, — он берет её руку в свою и целует пальцы. — Просто знай, что я всегда буду выбирать тебя.       — Я знаю, — она делает шаг вперёд, обнимая его за шею, и целует в уголок губ, улыбаясь. — Она очень сильно хочет добиться твоего внимания, и это меня раздражает.       — Не понимаю, зачем ей мое внимание, — растерянно бормочет Габриэль и трется носом о нос Маринетт, плавно поднимаясь к глазу и несильно надавливая кончиком на ресницы. — Я что, уделяю мало внимания сотрудникам?       Маринетт поправляет воротник его пиджака сзади, мысленно усмехаясь. Если бы давали премию за простодушие, Габриэль получал бы каждую во всех номинациях. Если бы Маринетт его не знала, она решила бы, что он       притворяется. Но это не так, потому что и с ней он не был более дальновидным, чем с Мелани.       — Как думаешь, зачем она звала тебя домой? — спрашивает Маринетт, когда лифт с тихим звяканьем останавливается за ее спиной. — Для тебя, кажется, тоже было очевидно, что все с ней в порядке.       — Думаешь, я ей нравлюсь? — не очень уверенно уточняет Габриэль, когда Маринетт тянет его в лифт и переплетает их пальцы.       — Бинго, — улыбается она не очень довольно, но все же улыбается, и гладит его руки. — Ты ведь и меня не понимал, когда я тебе намекала. Неужели я такая же была?       — Ты намного лучше, всегда будешь, — Габриэль ловит свободной рукой её подбородок и целует в губы. Маринетт улыбается ещё шире, углубляя поцелуй.       Он закрывает глаза и делает шаг вперед, несильно прижимая Маринетт к стене лифта и продолжая целовать, то и дело проскальзывая внутрь языком. Маринетт успевает только подумать, что не против куда угодно опоздать и даже вовсе не приходить, как лифт внезапно останавливается. Габриэль сжимает ее в объятиях крепче и отстраняется только когда Маринетт опускает руку ему на грудь, чуть приостанавливая, потому что в лифт начинают заходить люди.       Габриэль вздыхает и прячет лицо у Маринетт в волосах, негромко засмеявшись. Маринетт кожей чувствует его смущение, продолжая обнимать и поглядывая на вошедших сотрудников, которые старательно делают вид, что ничего такого в этом не видят.       Когда лифт останавливается на первом этаже, они сначала выпускают всех остальных, и лишь потом Габриэль поднимает голову, заглядывая Маринетт в глаза.       — Ну, если у кого-то оставались сомнения, что мне больше нет смысла ни на что намекать, то завтра их не будет, — Габриэль нежно убирает прядь волос с лица Маринетт. — Не переживай о ней.       — Нужно было все-таки надеть футболку «встречается с Дюпен-Чен».       — Только если ты наденешь такую же с моим именем, — фыркает Габриэль ласково, целуя её под ухом, и берет за руку, выводя из лифта.       — Не вопрос, но как будто ко мне кто-то подкатывает, — фыркает Маринетт, переплетая с ним пальцы. На улице довольно прохладно, поэтому она жмется к Габриэлю ближе, а он мимолетно прикасается губами к ее лбу.       — Много кто желал бы тебя себе, — говорит Габриэль, с удивлением глядя на Маринетт. — Мне вообще кажется, что каждый мужчина и каждая женщина в нашей мастерской только об этом и мечтает.       — Ну Мишель возможно, — фыркает довольная Маринетт, прижимаясь к нему щекой. — И, может быть, Патрик, но он скорее как щеночек, который ищет себе хозяина.       Габриэль тяжело вздыхает. Маринетт с трудом держится, чтобы не засмеяться. Она знает, что он доверяет ей и гордится тем, что она выбрала его, но это кажется ей таким милым — то, что он считает, будто у него есть конкуренция.       — Ну, я буду бороться, — говорит Габриэль, наконец сумев подобрать слова. — И без боя тебя не отдам. Буду ухаживать в два раза активнее, чтобы никто и не подумал, что ты можешь стать чьей-то еще хозяйкой.       — Ты такой смешной, — ласково произносит Маринетт и широко улыбается, когда он на неё смотрит. — Я не против ухаживаний, конечно. Люблю твоё внимание. А вообще сотрудники никому не расскажут, как… — она осекается, когда они начинают спускаться по ступенькам, и все же заканчивает: — Не расскажут, как именно сильно я люблю твое внимание?       — Сплетни запрещены в моей корпорации, это есть в контракте, — фыркает Габриэль довольно весело и смотрит на нее сияющими глазами. — Моя личная жизнь, мои мысли, мои наброски, в общем, все, что касается меня и что еще неизвестно широкой публике через мою официальную страницу, не имеет права обсуждаться. Удобно, правда?       — А как ты вычислишь, если кто-то нарушит контракт? — удивленно спрашивает Маринетт.       — Не нарушит, — уверенно отвечает он, крепче сжимая ее пальцы. — А если вдруг найдется больно умный, у нас есть камеры и сеть адвокатов — плюс Адриан. Я не рассказывал тебе, как он вычислил сотрудника, который клеветал на то, что у мне не оригинальные эскизы к Неделе моды? Не знаю, как он это сделал, но с сотрудника списали положенный штраф и уволили. Работа в мире моды после такого ему не светит, как и любому, кто решит, что имеет право нарушить соглашение со мной.       — О, привели его как пример, хитро и удобно, — улыбается Маринетт с рассеянностью и восхищением — она думает, что, возможно, прекрасно знает, как именно Адриан разыскал того человека, но говорить об этом с Габриэлем не стоит. — В любом случае, мы и наши тайны в безопасности, пока мы в офисе.       — Все верно, а на улице просто не будешь целовать меня так часто.       — Боже, это слишком сложно, — искренне недовольно тянет Маринетт, и Габриэль снова тихо смеется, поднося к к губам ее руку и целуя пальцы. — Почему тебе можно так делать, а мне — нет?       — Можно, просто это не так привычно для общества, как если бы я выражал свою признательность тебе через поцелуй в тыльную сторону ладони, — он улыбается, смотря на нее, и Маринетт смущенно хмыкает.       — Ладно, тогда выражай, а я тебе дома отвечу тем же.       Габриэль так целует ее пальцы, что у нее внезапно подгибаются ноги, а затем касается поцелуем запястья и предплечья — Маринетт едва не спотыкается, и он, смеясь, ловит ее под локоть, крепко прижимая к себе.       — Буду выражать чуть менее активно.       — Ты уж постарайся, а то наше свидание пройдет в твоей спальне, — отвечает она еле слышно и снова слышит, как он тепло и влюбленно смеется. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Примечание к части просто флафф, просто ничего такого       Глава двадцать первая, 18+. Новые стороны              

***

      Габриэль шагает по кабинету, отстукивая привычный ритм, под который Маринетт уже привыкла работать. Она изредка на него поглядывает и улыбается кончиками губ, потому что он кажется ей невероятно милым, даже когда хмурится, разглядывая работу своих сотрудников. Порой он напоминает ей учителя в школе, который проверяет, как пишется тест и никто ли не списывает.       Внезапно он замирает у стола Патрика, который сидит, понурив голову, и перебирает образцы тканей подозрительно долго. Маринетт тоже это заметила, еще полчаса назад, но очень надеялась, что Габриэль просто пройдет мимо — Патрик, в отличие от многих коллег, вызывает у нее симпатию, потому что они почти одного возраста и он никогда не смотрит на нее косо. Он напоминает ей большого ребенка — талантливого, умного, способного помочь и поддержать, но все же ребенка. И она далеко не одна ощущает его так, потому что и Габриэль проявляет к нему большую снисходительность, чем ко всем остальным, и тем не менее недостаточную, чтобы простить ему безделие.       — В чем дело? — спрашивает Габриэль чуть раздраженным, но все же встревоженным тоном, и опускает руку на плечо парню. — Есть какие-то проблемы, о которых я должен знать?       Патрик медленно поднимает на него голову и вдруг довольно искренне шмыгает носом. Габриэль тут же откладывает ткани в сторону.       — У меня мишка порвался, — очень тихо бормочет Патрик, вытаскивая из полки игрушку, и глаза Габриэля, как и Маринетт, расширяются от удивления. — И я не могу его заши-ить…       — Как это… Как это не можешь зашить?.. — такого искреннего изумления Маринетт не слышала в его голосе, наверное, никогда. Они все замирают, как в плохой комедии, и выжидающе переводят взгляд на Патрика. — Ты же буквально шьешь одежду, а это игрушка, это даже проще.       — Ну, я попытался, — говорит Патрик, сжимает в руках медведя и вытаскивает следом нижнюю лапку, выглядящую очень плохо. — Но лапу простегало машинкой, заело и окончательно оторвало, — Патрик бросает взгляд в сторону Маринетт и Мишель, которая уже привычно сидит с ней рядом, и смущенно трет лоб рукой. — Мишель сказала, что это очень плохой знак здесь и что последний раз сотрудника уволили после того, как он… ну знаете…       Габриэль смотрит на него с еще большей растерянностью, кажется, окончательно потеряв дар речи.       — Ах, Мишель сказала, — бормочет он и сжимает плечо Патрика. — Ну я скажу       Мишель пару ласковых, а пока поднимайся, ну живее, я тут до обеда стоять не собираюсь.       — Чт-что? — непонимающе переспрашивает Патрик, когда Габриэль тянет его на себя за плечо и вынуждает подняться на ноги, а в следующее мгновение забирает у него из рук медведя и сам садится в кресло. Все в тишине наблюдают, как Габриэль закидывает ногу на ногу, пережимает под мышкой игрушку и отрывает зубами нитку на лапе, которую вытянул из неправильных швов.       Маринетт смотрит на него завороженным и влюбленным взглядом, даже не пытаясь это скрыть. Габриэль, не говоря ни слова и не поднимая голову, методично и довольно быстро устраивает внутри лапы вывалившийся поролон, и принимается зашивать мишку вручную, изредка подтягивая нитку и рассматривая шов. Взгляд его невероятно сосредоточен, а между бровями пролегает морщина, выдающее его серьезное отношение.       Маринетт кажется, что она никогда не сможет полюбить его сильнее, чем в этот миг.       — Я хочу от него детей, — еле слышным шепотом говорит Маринетт Мишель, привалившейся к ней чуть ли не вплотную и тоже внимательно наблюдающей за работой Габриэля.       — Так в чем проблема? — буднично интересуется та, с прищуром наблюдая за тем, как Габриэль двигает руками. — Ты же с ним уже спишь, так что дело за малым.       — В каком это смысле, за малым? — от неожиданности Маринетт даже отводит от Габриэля взгляд и утыкается носом в щеку Мишель. Они тут же немного отстраняются друг от друга, но все равно остаются достаточно близко, чтобы никто другой их больше не услышал, даже в полной тишине.       — Боже, ты что, не знаешь, как это делается? — удивляется Мишель. —       Презерватив проткнуть не можешь? Или тебя тоже учить с иголкой обращаться надо…       — Мишель! — с возмущением хмурится Маринетт. — Кто так вообще делает?       — Люди, которые хотят детей от своего любовника?       Маринетт смотрит на нее несколько долгих секунд с мыслью о том, что это, в общем и целом, не такой уж плохой вариант. Презервативы ведь иногда рвутся, да? У Маринетт расширяются от изумления глаза, когда она понимает, что думает об этом, пусть и не принимает всерьез даже идею о том, чтобы обмануть таким образом Габриэля. Это будет несправедливо по отношению к нему, он не заслуживает такого от той, кому доверяет, да и Маринетт даже не знает, будет ли он рад еще одному ребенку — вполне может статься так, что он, как Ричард из «Друзей» скажет, что ему хватило пеленок двадцать лет назад и сейчас он хочет просто жить своей жизнью и наслаждаться моментом. Маринетт понятия не имеет, что сделает, если так и есть, но уж точно не станет как Моника разрывать отношения, даже не попытавшись его уговорить.       — Нет! Ты вообще в своем уме? — восклицает Маринетт, обращая на себя внимание большей части мастерской, включая Габриэля. — Не говори со мной, не прикасайся ко мне и не дыши рядом… Вдруг я заражусь и мне когда-нибудь покажется такая идея нормальной…       — Чего это вдруг? — смеется Мишель, тоже довольно громко. — Думаешь ты, а виновата я?       — Да это как вирус передается!       — Оправдывайся, — хмыкает Мишель, и Маринетт недовольно дуется, скрещивая руки на груди — Габриэль как раз поднимается на ноги, закончив пришивать медведю его несчастную лапу, и протягивает игрушку Патрику, который, видимо, окончательно осмелев, на мгновение подаётся вперёд и крепко стискивает талию Габриэля, прижимаясь щекой к его груди, как ребёнок, которому сказали, что Санта считает его самым послушным. Впрочем, он почти сразу отстраняется, а Габриэль, игнорируя смущение, поправляет пиджак и как ни в чем не бывало направляется к их столу. Маринетт замирает.       — Что она сделала? — спрашивает Габриэль, останавливаясь у стола Маринетт, и осторожно опускает пальцы на ее плечо, глядя на Мишель с недовольным ожиданием. — Ты решила всех моих сотрудников сегодня вывести из строя?       — Как-то это несправедливо, что во всем всегда виновата я, — Мишель вальяжно откидывается назад в кресле и закидывает ногу на ногу, дерзко, с насмешкой глядя Габриэлю в глаза. — Спросите лучше Маринетт, она хочет от вас…       Маринетт подскакивает на ноги быстрее, чем сама успевает сообразить, что именно делает, и крепко закрывает ей рот рукой, едва не опрокидывая стаканчик, который Мишель сжимает в руке.       — Ответа, я хочу ответа!       — Ответа? — растерянно переспрашивает Габриэль, и Маринетт активно кивает под закатывание глаз от Мишель.       — Не обращайте внимания, босс, — все-таки произносит Мишель, отстраняя от себя настороженную Маринетт. — В ней просто материнское начало заиграло.       — Я не… ты… — возмущенно задыхается Маринетт и краснеет, кажется, до самых кончиков волос.       — Материнское начало?       — Да-а, — тянет Мишель, глядя Маринетт прямо в глаза. Мгновение Маринетт думает, что она правда прямо сейчас откроет ему факт, который они до сих пор не обсуждали, но внезапно видит в глазах Мишель скользнувшую искорку веселья. — Маринетт сказала, что хочет усыновить Патрика, потому что он очень милый. Правда, Маринетт, ты ведь считаешь его милым?       — Ну… да… — Маринетт несколько теряется, потому что в самом деле считает       Патрика маленьким и милым, как ребёнка или щеночка, но выражение лица Габриэля становится таким, что Маринетт мигом теряет все эпитеты и оправдания.       — Вот видите, шеф.       Габриэль тянет что-то нечленораздельное, чуть сдвигает ткань, лежащую на столе Маринетт, а затем, не глядя на нее, разворачивается и идет в сторону своего кабинета, так и не закончив осмотр. Маринетт смотрит на Мишель с искренним раздражением, вспыхнувшим внутри.       — Ты не могла просто промолчать? — шипит Маринетт. — Я теперь вообще тебе ни слова ни скажу.       — О, да брось, промолчать? Так же неинтересно, — Мишель хмыкает, пытается похлопать Маринетт по плечу, но та уворачивается, искренне веря, что в ответ может не сдержаться. — Я же на ваши отношения, как на сериал смотрю, а сейчас скучновато у вас стало.       — Мишель… — почти устало тянет Маринетт, падая обратно на стул и закрывая лицо руками, но только на мгновение. — Почему ты вечно вмешиваешься в чьюто личную жизнь?       — Прости, мышка, — Мишель устало выдыхает, чуть подкатывается к её столу и поднимает с него кота, которого подарила, подпихивая его Маринетт. Та выхватывает игрушку резко, чтобы показать все свое раздражение, но уже взяв кота в руки, понимает, что ей становится немного легче. — Когда-то он должен об этом задуматься, лучше раньше, чем позже. Просто поцелуй его, и все будет в порядке. У вас такие отношения идеальные, что мне даже завидно, что у вас нет никаких горок.       — Мне не нравится думать, что ему больно, даже на мгновение, — тихо говорит Маринетт, прижимая кота к себе и прикрывая глаза. Мягкое плюшевое тельце вдавливается в нее с такой силой, что едва не начинает трещать. — Посчитает, что меня интересует Патрик, типа молодой, красивый, талантливый — не удивлюсь, если все это сейчас вертится в его голове…       — Это правда, удивительно неуверенный в себе человек, — Мишель чуть подталкивает ногой кресло Маринетт. — Ну ты чего сидишь, ждешь, когда он себе придумает побольше страстей? Сейчас там и я к вам третьей в его фантазиях присоединюсь.       — Думаешь, надо зайти? — тихо спрашивает Маринетт, неуверенно на неё посмотрев, и Мишель вдруг улыбается ей — искренне, по-простому. Маринетт не помнит, чтобы видела у неё такую улыбку. — Ладно, зайду. Посмотри за Джорджем, — Маринетт пихает ей в руки кота и поднимается на ноги.       — Буду хранить как зеницу ока, убирать за ним лоток и кормить по часам! — кричит ей вслед Мишель, вынуждая Маринетт тихо хихикнуть. Она неуверенно останавливается у двери в его кабинет, делает глубокий вдох и заходит без стука, тихо, почти невесомо, чтобы не напугать.       Габриэль сидит в кресле перед своим столом, которое обычно занимает Маринетт, и листает что-то в телефоне. Когда дверь с тихим щелчком закрывается, он немного сильнее расправляет плечи, но не поворачивает головы.       — Все хорошо, Маринетт, — говорит он прежде, чем она успевает открыть рот. — Я просто немного устал.       — Я ведь еще ничего не сказала, — со слабой улыбкой замечает Маринетт, смущённо убирая руки за спину и сцепляя так пальцы, и Габриэль с тихим вздохом отворачивается на неё на кресле, садясь боком к двери. — Вдруг я решила подарить тебе кактус и не знаю, есть ли у тебя аллергия на них?..       — Существует такая аллергия? — со слабым интересом спрашивает Габриэль, и Маринетт, рискнув, медленно преодолевает между ними расстояние, подходя к нему со спины и обнимая за шею. Она укладывает подбородок у него на плече и, помедлив мгновение, целует его под ухом. Габриэль выключает телефон и вымученно откидывает назад голову.       — Существует, — тихо говорит Маринетт, ласково поглаживая Габриэля по ключице через рубашку. У нее будто бы дрожит что-то внутри, совсем немного, устало и тревожно, но не переходит в физическую дрожь. — Ты поступил очень мило сегодня. Я никогда не устану тобой восхищаться.       — Мной?       Габриэль закрывает глаза. Маринетт целует его в подбородок и выпрямляется, касаясь губами его скулы. Он кажется таким потерянным, таким уязвимым — и она мысленно повторяет себе, глядя на него, что любит его, любит так сильно, что у нее сводит челюсть, когда она думает об этом, но не может сказать вслух.       — Думаешь, я стала бы восхищаться кем-то другим?       — Просто пытаюсь вспомнить, что я такого сделал сегодня, чтобы заслужить твоё восхищение, — лениво бормочет Габриэль, и Маринетт, улыбнувшись, целует его ещё раз, на этот раз в уголок губ. — И в принципе тоже, не только сегодня.       — Не знаю, ты просто сделал маленькое хорошее дело, по-моему, этого достаточно для восхищения, — Маринетт отстраняется, но прежде, чем он успевает перехватить ее за руку, обходит кресло и присаживается к Габриэлю на одно колено, обнимая снова за шею. — И ты всегда, всегда замечательный, талантливый и гениальный, а когда ты входишь в комнату даже цветы перестают расти от восхищения тобой.       — Хочешь сказать, они вянут? — фыркает он тихо, и Маринетт возмущенно на него смотрит, заметив, что он чуть открывает глаза, прищурившись. — Прости, маленькая, у меня в самом деле почти нет ни на что сил. Так что, если ты хотела о чем-то поговорить, давай перенесём? Если только это не касается срочного показа, инопланетян, Адриана или тебя.       — Мне теперь очень любопытно, почему между Адрианом и показом втиснулись инопланетяне, и почему они по важности стоят впереди нас… — бормочет Маринетт, прижимаясь к Габриэлю, и нежно гладит его по плечу. Он в ответ сильнее сжимает пальцы на ее талии.       — Угроза инопланетного вторжения очень серьезная опасность, — отвечает Габриэль и потирается носом о волосы Маринетт.       — Тогда да, — с нежностью в голосе соглашается Маринетт и вздыхает. — Я не хотела ни о чем говорить, я просто хотела тебя обнять и сказать, что Мишель солгала, вот и все. Не хочу, чтобы ты придумал себе то, чего нет.       — Я тебе доверяю, — бормочет Габриэль, целуя её в шею, и Маринетт приятно жмурится.       — Хорошо, если что, тебе достаточно просто спросить, — выдыхает Маринетт и утыкается в его волосы подбородком. Габриэль чуть приваливается к ее плечу, и Маринетт перехватывает его крепче, прижимая к себе так, чтобы ему было удобнее.       — Сейчас усну… — еле слышно бормочет Габриэль, вызывая у Маринетт улыбку. — Почему я так устал?       — Поспи, уверена, никто не решится сейчас войти сюда, — тихо говорит Маринетт и целует его в висок, зарываясь носом в волосы. — А если решится, я ему скажу, что у нас инопланетное вторжение и срочно нужно бежать в бункер, а мы их задержим.       — Ты очень смелая, — лепечет Габриэль с улыбкой в голосе и крепче её обнимает за талию, прижимаясь щекой к её ключице. — Моя героиня.       — Конечно, — говорит Маринетт, несдержанно улыбаясь, потому что все это кажется ей невероятно милым. Она не чувствует себя мамой, рассказывающей сказку ребенку, она чувствует себя человеком, которому Габриэль настолько доверяет, что готов заснуть у нее на руках. — Я буду за тебя сражаться и защищать от всех на свете. Пусть у меня нет маски, но я тебя все равно не отдам никаким инопланетянам или, Боже упаси, людям. Так что ты можешь спать спокойно…       — Мне нужно закончить осмотр мастерской и спуститься вниз встретить поставщиков ткани, — неохотно бормочет Габриэль, когда Маринетт прижимается губами к его виску. — Можно взять с собой твои поцелуи?       — Конечно, вам сколько, пакет с собой? — слабо шутит Маринетт, улыбаясь и поглаживая его по шее. Габриэль лениво распахивает глаза.       — Все, что есть, если можно.       У Маринетт от нежности щемит сердце — она, смотря на него из-под ресниц, медленно целует его в лоб, затем, едва дыша, скулы, щеки, подбородка, уголка губ и, наконец, сами губы. Габриэль не отвечает, просто позволяя себя касаться, так что поцелуй выходит максимально невинным и спокойным. Она       отстраняется, и Габриэль прижимает ее к себе, обнимая крепче. Она не знает, о чем он думает — на самом деле, понятия не имеет, но все равно готова быть рядом в любой миг, когда ему будет это нужно.       — Доработаешь в моем кабинете? — спрашивает он еле слышно. — Хочу, чтобы ты была тут, когда я вернусь. Можешь взять мой планшет.       — Я даже дышать на него боюсь, — признается Маринетт с тихим смехом, и Габриэль, чуть выпрямившись и посмотрев на нее, целует ее в губы. Маринетт отвечает тут же, обнимая его ладонью за шею еще крепче и практически вжимаясь в него. Отстраняются они почти одновременно, продолжая обниматься и так же как-то синхронно-неловко смеются. — Надеюсь, ты не очень надолго.       — Буквально час, моя хорошая, — лепечет Габриэль, и Маринетт неохотно поднимается с его колена, позволяя ему встать. Он не убирает рук с ее талии и целует ее в волосы, когда все же делает шаг назад. — Скоро вернусь.       — Уже скучаю, — мягко произносит Маринетт, и Габриэль смотрит на нее жалобно, но губы его расползаются в нежной улыбке. Он гладит ее по волосам, убирая пряди назад, и все-таки неохотно выпускает ее из объятий, потому что телефон в его кармане начинает вибрировать. — Ну вот, потеряли тебя. Беги скорее, так ты быстрее придешь назад и я буду тебя обнимать.       — И как теперь уходить? — смеется он уже у двери, и Маринетт, разулыбавшись еще сильнее, посылает ему воздушный поцелуй, который Габриэль «ловит» и прижимает к своей груди. Когда он выходит, Маринетт, все еще не способная перестать улыбаться, садиться в кресло, все еще сохраняющее тепло его тела, и прижимается виском к мягкой спинке. Пахнет Габриэлем. Все вокруг говорит о нем, все дышит им, и ей хорошо до одури лишь от того, что она остается здесь, что она часть его жизни, настолько важная, что он хочет видеть ее, когда возвращается и когда уходит.       Маринетт думает, что глупо было бояться — она почти уверена, что он сделает все, чего бы она не захотела. Она не понимает, откуда в ней теплится такая уверенность, откуда в ней столько веры в то, что эти чувства будут с ними всю жизнь, но она просто знает, что так и будет, и что Габриэль никогда не предаст ее, не бросит и не растопчет ее чувства. С ним она чувствует, как мир обретает четкость и твердость, и наконец может встать на ноги, не беспокоясь, что груз ответственности прижмет ее к земле — ведь он всегда подставит ей свое плечо.       Она все-таки решает поработать, чтобы скоротать время, хотя в первые минуты ей кажется, что она тоже уснет, но сон не шел, лишь прибавляло усталости немного заторможенное состояние. Планшет Габриэля до сих пор вызывает в ней какой-то трепет — он стоит больше, чем вся ее квартира, и хотя она знает, что Габриэль никогда не потребует компенсации, дело совсем не в том, что это дорогая вещь, а в том, что она бесценна как предмет, на котором рождались шедевры, заворожившие половину мира.       В итоге Маринетт так погружается в работу, что вздрагивает, когда дверь резко распахивается и так же резко захлопывается обратно. Маринетт рассеянно поднимает взгляд от планшета и сразу замечает, что Габриэль вне себя от злости.       — Некоторые люди просто не способны существовать в человеческом обществе,       — Габриэль швыряет на стол выкройки, едва не снося ими стаканчик с карандашами, но Маринетт кончиком пальца удерживает его на месте.       — Почему же? — Маринетт наблюдает из-под ресниц за мечущимся по кабинету Габриэлем, ожидая, когда он пройдет пик своей ярости. Не важно кто и что сделал, важно, как на это реагирует Габриэль. Эмоционально. Слишком эмоционально. Злость — единственный его способ выразить свои чувства публично, Маринетт давно это поняла, и теперь просто пытается скорректировать это, чтобы вытащить и что-то другое.       — Она не понимает человеческий язык! Ей место, вон, в саванне, пусть идет назад, к австралопитекам, — высказывается Габриэль, и Маринетт сразу понимает, что это про Мишель. Она медленно поднимается и подходит к нему ближе, не боясь, что он сделает что-то, что причинит ей боль или обидит. Как ни странно, на нее его злость не распространяется никогда.       — Может, если бы ты был любезнее…       — Почему я должен быть с ней любезным, пока она лезет не в свое дело, оскорбляет и вообще ведет себя, словно ей все должны? — говорит Габриэль, испепеляя взглядом закрытую дверь, и Маринетт решается осторожно коснуться пальцами его напряженных, застывших мышц на спине. Следом она опускает голову на его плечо и соскальзывает ладонями вперед, обнимая его поперек живота.       — Потому что ты умнее, — Маринетт осторожно касается губами чувствительного места у него под ухом. — И потому что она просто такой человек. Давно пора привыкнуть, милый.       — Не хочу привыкать… Когда она, наконец, уйдёт? Её столько раз звали на должности выше. Ее и уволить не получается, она хорошо работает, но её характер, просто хочется взять её вот так вот, — Габриэль злобно хватает руками воздух, делая вид, что что-то сминает. — И выкинуть в окно! И никогда больше не видеть. Ни-ког-да.       — А ты на нее не смотри, — ласково говорит Маринетт, поглаживая его по животу и груди одновременно двумя ладонями. — Ты смотри на меня, незачем тебе ее разглядывать. Считай, что ты уже ее смял и выкинул, — Маринетт снова его целует, но чуть ниже в шею. — Разве тебе хочется испытывать эти эмоции?       — Нет, — Габриэль устало вздыхает, когда Маринетт целует его в плечо через пиджак, и накрывает её ладони своими. — Не хочется. Давай уедем?       — В начале рабочего дня? — уточняет со смешком Маринетт, когда Габриэль оборачивается в её руках, обнимая её за талию и утыкаясь носом ей в волосы. — Я начальник, я нам разрешаю.       — Спасибо, начальник, — усмехается Маринетт и целует его в шею. Ей всегда спокойнее, когда буря минует. Порой ей кажется, что однажды Маринетт достигнет пика и надоест ему, и тогда его злость найдет новую точку, но пока этого не случилось — она будет успокаивать его снова и снова. — Куда ты хочешь поехать? — она снова касается губами кожи, нежно и аккуратно прикусывая ее, не используя зубы.       — Не знаю, куда угодно, где не будет никого, — вздыхает он и обнимает чуть крепче. — Кроме тебя.       — Хочешь ко мне? — спрашивает она с отчего-то замирающим сердцем и чуть отстраняется, заглядывая ему в глаза. — Можно заказать что-нибудь, или купим продуктов, я приготовлю тебе, что захочешь, а потом завесим шторы и включим «Друзей». И никакой Мишель, — Маринетт гладит его по плечам, чувствуя себя слишком влюблённой, чтобы думать ещё хоть о чём-нибудь, кроме как о времени, которое они могут провести вдвоём.       — Хочу, — выдыхает он почти отчаянно, словно она может передумать или сказать, что пошутила, и внезапно Маринетт осознает, насколько он устал и как нужен ему этот островок ее любви — не меньше, чем ей. — Отвези меня к себе и делай все, что посчитаешь нужным, я доверяю тебе.       Звучит почти как я люблю тебя — заветные слова, которые Маринетт повторяет про себя раз за разом, обнимая его с щемящим ощущением в груди. Порой ей кажется, что Габриэль тоже это повторяет про себя, и что хор их голосов сплетается, создавая совершенно новую эмоцию.       Я доверяю тебе, потому что люблю, потому что верю, что ты не причинишь мне зла. Маринетт говорит себе это и понимает, почему ей не страшно, когда он кричит.       — Вызову водителя? — тихо спрашивает она, и Габриэль молча кивает в сторону своего телефона на столе. Маринетт отстраняется совсем немного, чтобы его взять, и привычным движением открывает переписку с водителем. — Будет через минуту. Пойдём, — она берет его за руку, забирает его ключи от кабинета, убирая их в свою сумку вместе с его телефоном, проверяет, не осталось ли на столе важных документов, и, когда они выходят, расцепив руки, но не обращая внимания на других работников, закрывает дверь его кабинета на замок.       Они выходят из здания, и, только когда садятся в машину, Маринетт снова позволяет себе взять его за руку. Габриэль переплетает пальцы их рук, наклоняется к ней, целуя её в висок, и так и замирает, прижимая её к себе. Маринетт опускает свободную руку на его колено, закрывая глаза.       — Тебе лучше? — тихо спрашивает она и гладит его, осторожно, словно дикое животное, словно обезвреживает бомбу, хотя Габриэль совсем не опасен для нее. Единственный, для кого он может быть опасен, так это для себя под действием очень сильных эмоций.       — Немного, — он прижимается губами к ее виску еще крепче и стискивает ее пальцы. — Чувствую себя опустошенным, так что мне нужно капельку твоих объятий.       — Могу спеть тебе колыбельную, — слабо улыбается Маринетт и приподнимает голову, совсем чуть-чуть, чтобы скользнуть губами по его щеке. — Или рассказать, какой ты чудесный и как хорошо ты справляешься. Не давай Мишель себя задеть, и ты увидишь, что она не столь плоха, как тебе кажется.       — Я знаю, что это не так, — тихо произносит Габриэль, когда Маринетт гладит его по волосам и шее. — Просто не понимаю, что сложного в том, чтобы сразу выполнять мои задания? Почему нельзя делать то, что я говорю? Почему для неё во мне нет ни малейшего авторитета, я же…       — Всё, тише, ты снова начинаешь заводиться, — смеётся Маринетт, опуская ладонь ему на щеку, и тянется, целуя его в губы. Габриэль сжимает её пальцы своими, второй рукой будто бы вскользь погладив по бедру.       — Поэтому ты решила завести меня иначе? — шепчет Габриэль ей в губы с легкой улыбкой, от которой у нее по коже бегут мурашки. Она любит такие его улыбки, любит его дыхание, его запах, его тепло — все в нем.       — Рассчитываете смутить меня, месье? — с придыханием говорит Маринетт и обхватывает руку, которая лежит теперь на ее колене, за запястье, осторожно перемещая ее выше. — Ну, если это позволит тебе забыть о другой женщине…       — Маринетт, — со смешком произносит Габриэль, закрывая глаза и проводя губами по её скуле вверх. — Неужели ты ревнуешь? Ты же знаешь, как я к ней отношусь.       — Да, знаю, — соглашается Маринетт, откидывая назад голову. — Ты чувствуешь к ней эмоции, много эмоций, самых разных. Я не ревную тебя к ней как к женщине, просто… это сложно объяснить. Мне не нравится мысль, что она так тебя задевает и причиняет боль.       — Дело не в ней конкретно, а в том, что она на меня работает, — объясняет Габриэль с придыханием, опускаясь губами ниже и целуя её в шею. Маринетт цепляется за его руку, которая так и лежит на её бедре, почти у самого живота. — Но я не буду больше думать об этом, по крайней мере, сегодня. Мы ведь для этого уехали из офиса, верно? — его голос будоражит в ней все мысли, заставляя их хаотично метаться, а когда он проводит ладонью по её ноге сначала ниже к колену, а потом обратно выше, по внутренней стороне бедра, она и вовсе перестаёт думать.       Она становится целиком и полностью частью своих инстинктов, желаний, которые она не может контролировать — и не хочет. Габриэль ведет рукой выше, касается ее пальцами между ног, поднимает голову как раз вовремя, чтобы закрыть ей губы поцелуем, скрыться от водителя не только черной перегородкой, но и тишиной.       Маринетт запускает руки в его волосы, тянет его к себе почти жестко, прикусывает нижнюю губу в быстром порыве, и углубляет поцелуй еще сильнее.       Он отвечает с таким же желанием, что и она, но когда Маринетт уже почти готова молить о большем, машина внезапно останавливается, и рука Габриэля соскальзывает обратно вниз. Маринетт разочарованно и тихо стонет, когда он напоследок коротко целует её в губы.       — Это жестоко, — говорит она себе под нос, выпрямляясь и поправляя блузку. Габриэль смотрит на нее с нескрываемой нежностью, такой же растрепанный как она, с легким румянцем на скулах и будто бы приклеившейся улыбкой.       Маринетт почти уверена, что на свете не так уж много людей, которым дозволено видеть его таким. Эта мысль всегда трепетом отзывается в солнечном сплетении.       — Я не виноват, что ты так близко живешь, — Габриэль приподнимает ее руку и целует пальцы. — Я бы хотел ехать с тобой куда угодно целую вечность, чтобы успеть поцеловать каждую клеточку твоего тела.       — Да ты издеваешься, — смеётся она тихо, когда он открывает дверь, выходит и подаёт ей руку.       — Нисколько, — отвечает он с нежностью, не выпуская её руки даже тогда, когда она окончательно выпрямляется, становясь на тротуар. — Просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Тогда и мне хорошо.       — Сейчас будет, — обещает Маринетт. Она сгорает от нетерпения, пока они поднимаются, и стоит только двери закрыться за ними, как она прижимает его к стене, крепко обнимая за шею, почти повисая, и целует, крепко и терпко. Она хочет стать его частью, она хочет, чтобы в ее ДНК была только любовь к нему и чтобы он знал об этом. Она коротко отстраняется от него, чтобы сказать, наконец сказать, но встречается с ним глазами и понимает, что не может — не потому что боится, а потому что еще не время.       Вместо этого она опускает руки по его телу вниз и расстегивает его брюки. Габриэль резко выдыхает, и Маринетт, в последний раз поцеловав его, медленно опускается на колени, прижимая ладони к его бедрам, горячим под холодными пальцами. Он вздрагивает, когда Маринетт касается его губами между ног; его пальцы смыкаются на ее волосах, несильно, но крепко, заводя ее еще больше. Маринетт нравится каждая его реакция, нравятся его стоны, хриплые вздохи, завораживающая тишина, когда он задерживает дыхание; нравится, как он зовет ее, как просит — умоляет, полностью в ее власти, — открытый, замечательный, бесконечно ею любимый.       Она действительно сделает все, что угодно, потому что знает — Габриэль никогда не попросит у нее больше, чем она может дать. Когда его сотрясает в оргазме, Маринетт, не убравшая лица даже когда он пытается ее отстранить, думает о том, что в этот миг любовь выжигает в ней все иные чувства — и надеется, что и для него это значит столько же, сколько для нее.       Габриэль медленно опускается рядом с ней на пол, крепко обнимает и целует, бесконечно благодаря между поцелуями и прижимая Маринетт к себе так крепко, что она понимает — все так и есть, и чувства, которые он испытывает, не менее сильные, чем те, что заполняют каждый квант ее души. ***              Глава двадцать вторая, в которой Маринетт и Габриэль много разговаривают              

***

      — Как насчёт свидания? — спрашивает Габриэль, не отнимая телефона от уха, и касается спины Маринетт локтем, привлекая её внимание. Маринетт мельком смотрит на него, но не отвлекается от своего звонка, продолжая порхать между столами, сортируя ткани.       — Отлично, эти цвета подойдут. Куда пойдём?       — Поставка будет из Швейцарии, в четверг, я встречу машину у своего офиса, — отвечает Габриэль кому-то в трубку и рассеянно целует повернувшуюся к нему лицом Маринетт в губы, которая тут же отворачивается продолжить свое дело. Он, помедлив, снова смотрит на неё и добавляет. — В новом ресторане рядом с Сеной?       — В восемь, — заканчивает она с улыбкой и тут же коротко смеётся, отворачиваясь. — Простите, это я не вам. Да-да, акцент на светлых оттенках.       — Я зайду за тобой, — шёпотом произносит Габриэль, показывая на себя, и Маринетт, снова начавшая перебирать образцы, тянется к нему и коротко целует в щеку. — Ты чудо. Ой, нет, это тоже не вам было.       Маринетт тихо хихикает, не удержавшись, и ее собеседник на том конце провода недоуменно замолкает. Она поспешно просит его продолжать, но, закинув очередной образец на соседний стол, делает из пальцев сердечко и показывает его Габриэлю, засиявшему в ответ улыбкой.       — Будет замечательно, если приедет месье Жане… — слышит Маринетт краем уха голос Габриэля и едва не пропускает то, что говорит ей поставщик. Она обожает это всем сердцем. Она обожает эту лёгкость, обожает работать с ним, обожает, что важность их отношений никогда не перекрывается важностью работы, и что Габриэль не может подождать даже несколько минут, желая узнать, пойдёт ли она с ним на свидание. Как будто у неё может быть какой-то другой ответ.       — Я бы хотела взглянуть, — говорит Маринетт, потому что цвета, которые им предлагают, совершенно новые и образцов на них нет, а она не хочет заказать что-то, что им не понадобится. Она протягивает руку, не глядя, чтобы нашарить на своём столе ежедневник, но чувствует мягкое прикосновение пальцев Габриэля, а в следующий миг он вкладывает ей его в ладонь. Маринетт благодарно улыбается и открывает его, просматривая записи. — Может быть, в среду в пять вас устроит? О, было бы замечательно, хорошо. Тогда я посмотрю ещё раз, чтобы убедиться, что все в порядке, — Маринетт протягивает ежедневник обратно, зная, что Габриэль запишет эту встречу, и перекладывает телефон к другому уху. Она разговаривает уже так долго, что это начинает ей надоедать. — Спасибо большое, до встречи!       Она скидывает звонок и устало закидывает голову назад, разминая затекшую шею. В мастерской тишина — из открытого окна доносится лишь едва слышный шум улицы, гудящей в этот беспокойный выходной день. Маринетт ни капли не жаль, что они проводят его за работой — вдвоём с Габриэлем это не кажется наказанием.       Габриэль обхватывает её за талию сзади и прижимает к своей груди, зарываясь носом в её волосы.       — И с кем ты хочешь без меня встретится?       — С Шарлем, это который из «Теаны», для выставочных коллекций, — глухо отвечает Маринетт, закидывая назад голову и касаясь затылком его плеча. — Проведём с ним незабываемые часы, ссорясь из-за оттенков ткани.       — Звучит как очень плохое свидание, — нарочито озабоченно замечает Габриэль и проводит носом по ее шее. — Может, пошлём туда Патрика? Он нравится Шарлю.       — Это будет жестоко, — Маринетт коротко усмехается и поворачивается в его объятиях, обнимая за шею. Работает она здесь не так долго, но уже уяснила, что Шарль Моне, их основной поставщик в Париже, может ввести в состояние невыносимой тоски и скуки любого, стоит только ему открыть рот. Маринетт не то, чтобы очень хочет с ним встречаться, но и перекладывать на кого-то эту ответственность не слишком хорошо — тем более, что ей будет неловко, ведь это выглядит, будто она пользуется своим положением, даже если никто ничего не скажет. Молчать тоже можно по-разному. — Ничего, я схожу сама. Но потом тебе придётся вести меня куда-нибудь ужинать и долго целовать.       — Готов пойти на такие «жертвы», — Габриэль целует ее в подбородок, и она еле слышно смеётся, довольно жмурясь.       — А ты? Никогда не слышала о месье Жане, а ты так хочешь его ви-идеть, — Маринетт запускает руку ему в волосы и чуть тянет назад. Габриэль покорно приподнимает голову и смотрит ей в глаза. — Что скажете в свое оправдание?       — С ним проще всего вести дела, — Габриэль запускает ладонь ей под кофту, несильно сжимая талию. — Если будет время, можешь спуститься со мной. Полезные знакомства никогда не помешают.       — Какой ты предусмотрительный, — шепчет Маринетт ему в губы, коротко выдыхает, и Габриэль чуть подаётся вперёд, целуя её. Их губы двигаются почти лениво, медленно и нежно, и рука на талии Маринетт медленно, будто следуя за поцелуем, ползёт выше по ее спине. Маринетт несильно прикусывает его нижнюю губу и со вздохом сожаления отстраняется, прижимая ладонь к его щеке. — Ты сильно обидишься, если я скажу, что нам ещё нужно поработать?       — А мы успеем до восьми? — спрашивает Габриэль, но в голосе его не звучит недовольство. Маринетт коротко кивает и он снова целует ее в губы, осторожно и мягко. — Хорошо, тогда работай.       — Спасибо, месье, вы очень хороший начальник, разрешаете мне работать, — фыркает Маринетт, выскальзывая из его объятий. Не то чтобы она боялась его гнева или ожидала, что он будет недоволен, но она немного отстает от графика, а обещала к понедельнику закончит три свободных образца. Пока у нее готово только два. Маринетт всегда выполняет свои обещания — ее геройское прошлое научило ее ответственности, это чувство теперь вшито в нее, и никуда она от этого не может деться. Она не смогла бы расслабиться, зная, что работа не закончена, это тянуло бы из нее все силы и испортило бы им вечер.       Она старается работать как можно быстрее, но при этом не терять качество. Через раз она поглядывает на Габриэля, который почти бездумно листает что-то на своем планшете — его стилус валяется на середине стола, совсем забытый, явно демонстрируя нежелание Габриэля работать. Последние дни Маринетт чувствует в нем какое-то странное напряжение, что-то похожее на тщательно скрываемую грусть или апатию. С ней он неизменно нежен и улыбчив, и она знает, что это не наигранные эмоции, что он в самом деле так себя чувствует рядом с ней, но стоит ей отвернуться, как улыбка его начинает дрожать.       Габриэль говорит, что ей не следует переживать, и Маринетт старается следовать его просьбе, но все же она прекрасно понимает, что он может чувствовать — последние дни он не мог ничего создать, завязнув в своем творческом кризисе, и ни раз сетовал на это, но ничего особенно ему не помогло из того, что они могли придумать, поэтому они решили просто подождать, но видимо этого недостаточно. Маринетт очень хочет, чтобы ему стало лучше, но просто не знает, что еще можно сделать, что предложить, чтобы развеять эту внутреннюю тоску.       Под очередной его тяжелый вздох Маринетт подкалывает ткань под выкройку и берет ножницы. Меньше всего она любит готовить материал для работы, но делать это в любом случае кто-то должен — у них остается не так уж много времени, если подумать.       — У тебя красивые руки, — говорит Габриэль, внезапно оказавшийся позади нее, и Маринетт вздрагивает, едва не отхватывая нужный кусок ткани. — Очень красивые, ты знаешь?       — Теперь да, ты же сказал, — отзывается Маринетт, не отвлекаясь от работы и чуть улыбаясь, и руки Габриэля обхватывают ее за талию, прижимая к его груди.       Маринетт почти не дышит в такие мгновения, едва способная даже думать. — Ну чего ты? — спрашивает она нежно, одной рукой погладив его по запястью, и Габриэль наклоняет вперёд голову, потершись щекой о её щеку. Маринетт не успевает ни удивиться, ни уточнить, что он такое делает, как он касается губами ее плеча, ведет носом по ее коже выше и целует ее в шею под самым ухом. — И что это вы такое делаете, месье?       — Мешаю вам работать? — предполагает Габриэль, останавливаясь и просто зарываясь в её волосы, и вздыхает, обнимая её крепче. — Ты так долго работаешь, что я соскучился. Давай потом закончим? Пойдем на свидание пораньше, никто ведь не сможет нас за это осудить.       — Ты же знаешь, нельзя все так бросить, завтра мой начальник будет ждать результат, — с долей лукавства произносит Маринетт, старательно скрывая улыбку в голосе, и Габриэль снова наклоняется, смотря на то, что она делает.       — Я твой начальник.       — Ага, — просто соглашается она, и Габриэль ведёт ладонью чуть выше по её животу, без намёка, как если бы просто гладил, задумавшись. — Верно подмечено.       — И я-я могу дать поблажку? — спрашивает он почему-то с неуверенностью. Это так мило, что Маринетт задерживает дыхание, погружаясь в эту интонацию искреннего желания сделать так, чтобы ей было хорошо, сделать все, чтобы удовлетворить ее несмотря ни на что. Но что-то внутри нее все равно сопротивляется желанию махнуть рукой, согласиться с ним и сбежать, оставив все до завтра. Даже мысль о том, что никто ее за это не осудит, не особо помогает справиться с внутренним напряжением.       — Но я привыкла выполнять свою работу на сто процентов…       — Небольшую, — чуть более расстроенно говорит Габриэль, уже понявший, что она не поддается на его уговоры. Он опускает подбородок на ее плечо и тяжело вздыхает. — Ты на два миллиметра от выкройки отошла, кстати, видела?       — Так, — Маринетт щурится, пытаясь понять, как он это вообще увидел, и чуть приподнимает плечо, пытаясь его согнать с себя. Ей нравится, бесконечно нравится, когда он обнимает ее, когда он такой нежный, ласковый, когда его руки с таким трепетом гладят ее тело, и все же она понимает, что кроме удовлетворения своих желаний она должна хоть чем-то полезным заниматься. — Теперь ты усложняешь мне работу.       — А как же сто процентов?.. — его рука ползет ниже заставляя ее дернуться, к счастью, удачно, потому что она уходит ножницами в сторону от выкройки.       — Габриэль, — Маринетт прекращает резать ткань и поворачивает голову, утыкаясь носом в его щеку. Он смотрит на нее так, будто ждет, что она будет ругаться, и Маринетт моментально забывает о том, что хотела возмутиться. — Ты подождешь еще полчаса, если я тебя поцелую?       — Ладно, — вздыхает тот, неохотно отстраняясь и выпуская её из объятий, и Маринетт приподнимает брови, когда вместо того, чтобы требовать ее поцелуя, он сам коротко целует ее в щеку и отходит в сторону.       — Ты обиделся?..       — Нет, — говорит он таким тоном, что, совершенно очевидно — он обижается или, по крайней мере, чувствует себя неприкаянным и брошенным. У Маринетт от удивления даже в первое мгновение нет слов. Габриэль вздыхает, трет пальцами глаза, опуская голову и добавляет совсем другим тоном: — Конечно, нет, ты же не виновата, что нужно закончить работу. Прости, что мешаю, это была минутная слабость.       Маринетт смотрит на свои руки, а затем откладывает на стол ножницы, негромко звякнувшие лезвиями друг о друга.       — Что случилось? — она поднимает взгляд на Габриэля, замершего в нескольких шагах от нее. — Иди ко мне, — Маринетт тянет его к себе за рукав, и Габриэль поддается, охотно подставляя голову под ее ласковое прикосновение, но не поднимая глаз. — Ну прости?..       — Нет-нет, все хорошо, — Габриэль говорит достаточно уверенно, чтобы она могла поверить, но она понимает, что все ещё есть что-то, что не даёт ему покоя. — Я тебя подожду, можешь дальше работать. Могу принести кофе, хочешь?       — Пытаешься сбежать, да? — не очень уверенная в том, что поняла все правильно, спрашивает Маринетт, и Габриэль тихо фыркает.       — Немного.       — Не хочешь делиться со мной своими чувствами? — она приподнимает его подбородок, и Габриэль чуть-чуть поджимает губы. Склоняется, касаясь ее щеки слабым, как прикосновение дыхания, поцелуем, и снова выпрямляется, глядя с привычной уже нежностью и светом в глубине глаз.       — Скорее, не привык, — Габриэль замирает. — Но это не значит, что я хочу сбежать от тебя.       — Точно? — Маринетт гладит его по шее, не прекращая смотреть в глаза, и улыбается кончиками губ, стараясь подбодрить его взглядом. — Ты и не можешь, ты забыл свои любимые очки у меня на тумбочке. Было бы странно, сбеги ты сейчас, очень странно.       — Конечно, все дело в очках, — фыркает Габриэль и нарочито закатывает глаза. — А не в том, что ты для меня важнее всего на свете.       Они замирают, глядя друг на друга, и Маринетт просто опускает голову на его плечо, стараясь не акцентировать внимание на его признании, но внутренне трепеща от того, как это прозвучало — как признание, как те слова, которые они проглатывают всякий раз, даже когда полны огня и страсти друг к другу. Но Маринетт уверена, эти слова и то, что он делает для нее — далеко не одна лишь страсть и не просто влюбленность, на которую она даже боялась надеется. Это нечто большее, и оно рождается прямо здесь, сейчас, через их прикосновения и объятия.       — Тогда я могу быть спокойна, — слабо шепчет она и гладит его по спине, осторожно поднимая руку выше, к шее. — Габриэль? Ты можешь сказать мне все, что угодно, помнишь? Если тебе плохо, то мы можем уйти, или вообще вернуться домой. Тебе плохо, милый?       Габриэль что-то нечленораздельно бормочет ей в волосы и проводит рукой по спине, ласково, хоть и растерянно поглаживая. Маринетт касается его щеки и подбородка пальцами, и поднимает голову, чтобы посмотреть на него, но Габриэль отводит взгляд.       — Прости, я не пытался тобой манипулировать, со мной все в порядке, — говорит он, так и не глядя ей в глаза. — Мне очень стыдно, я чувствую себя глупо, прости, пожалуйста.       — Все в порядке, — мягко говорит Маринетт, и думает о том, что, должно быть, до нее никто так активно не пытался заставить его рассуждать о том, что он чувствует вслух. Ей неловко, но она понимает, насколько это важно — и для него, и для их отношений, поэтому не останавливается, даже когда он смотрит на нее так потеряно, словно думает, куда бы спрятаться. — Это не было манипуляцией. Ты можешь злиться на меня, не думая, что предаешь.       Маринетт подозревает, что Габриэль никогда не позволял себе этого в отношениях с Эмили, исходя из того, какой он с ней сейчас. Если ему страшно проявлять даже хорошие чувства, потому что они могут Маринетт не понравится и расстроить ее, то что говорить о плохих?       — Я никогда не злюсь на тебя, — поспешно отрицает Габриэль и обхватывает руками ее лицо. — Мне просто… я странно себя чувствую. Не из-за тебя, просто странно, уже несколько дней. Боюсь, скоро тебе это надоест.       — Ты не можешь мне надоесть, — ласково произносит Маринетт, нежно ему улыбаясь, и Габриэль чуть неуверенно отводит взгляд в сторону. — Как и твои чувства, любые. Мы взрослые люди и можем обсуждать все, что думает и что испытываем, я всегда помогу тебе, понимаешь? Что сейчас тебя волнует? Что я не уделяю тебя внимания? Тебе поэтому кажется, будто мне может все это надоесть? — Маринетт настойчиво гладит его по шее, по плечам, будто призывая успокоиться и поделиться с ней.       Маринетт искренне нравится их дело и она благодарна за шанс, который Габриэль ей дал, позволив работать с магазинами, но это отнимает все ее силы и время, и порой она не так внимательна, как могла бы быть, даже несмотря на то что они почти не выпускают друг друга из объятий в свободное время. Порой получается так, что они ложатся вместе в кровать, а у нее остаются силы только на недолгие поцелуи или на очень и очень короткий секс. Габриэль ей очень помогает на работе и дома, умудряясь заниматься и подготовкой к Неделе высокой моды, но ей все равно постоянно не хватает времени.       Она осознает, что для Габриэля, который привык работать в таком режиме, это сродни отторжению, но до этого момента думала, что он вряд ли воспринимает это настолько серьезно.       — Ты не думай, будто я не понимаю, что ты устала и занята, — уклончиво говорит Габриэль и показывает кивком головы на заваленный стол. — Еще и я постоянно к тебе лезу по пустякам.       — Я знаю, что ты понимаешь, — отвечает Маринетт, обнимая его, и Габриэль, помедлив, обнимает её в ответ. — Тебе стоило раньше сказать мне, что ты переживаешь. Нет ничего плохого в разговорах. Теперь я знаю, как для тебя это важно, и постараюсь что-нибудь придумать. Можем освободить один выходной, как думаешь? Останемся на весь день дома, отоспимся, сделаем какие-нибудь расслабляющие маски и включим сериал, и никакой работы, честное слово.       — Но ты сказала…       — Ты поделился со мной, и я нашла решение, — произносит Маринетт с лёгким вздохом, прикрывая глаза. — Работа не важнее тебя, Габриэль.       — Довольно забавно, что мне, взрослому человеку, действительно надо это объяснять, — говорит Габриэль, чуть хмурясь. Он все еще не смотрит на Маринетт, даже когда она открывает глаза, и это вызывает в ней смутную тревогу. Ей очень не нравится, когда Габриэль чувствует себя таким потерянным. — Но не нужно, давай закончим.       — В этом нет ничего такого, пожалуйста, не нужно меня бояться, — говорит Маринетт, чувствуя, как они медленно, но верно подбираются к очередному «закрыться, пока я ей не надоел» от Габриэля. Она делает глубокий вдох и чуть отодвигается, пытаясь поймать его взгляд. На секунду ей это удается, и это все решает. — Я ведь тоже не представляю себе жизни без тебя.       Габриэль снова прижимает ее к себе и касается губами ее лба, так нежно, что у нее спирает дыхание. Ей очень хочется сказать, что она любит его и что она будет рядом несмотря ни на что, но она молчит и сама же себя проклинает за это.       — Это… не приходило мне в голову, — со слабой улыбкой говорит Габриэль и проводит костяшками пальцев по ее щеке и шее вниз. — Ты самый самодостаточный человек в моей жизни.       — И что, это не должно значить, что я нуждаюсь в тебе? — хмурится Маринетт и внезапно замечает, как вспыхивают его глаза. Она попадает в самую цель. Он привык, что в нем нуждаются, привык, что это он заботится, а не о нем, поэтому не только не способен просить, но и чувствует себя лишним, когда оказывается, что его помощь не нужна. В какой-то мере она понимает его, но на немного другом, более глобальном уровне — она до сих пор собирает подтверждения своей ценность после того, как перестала ежедневно спасать Париж.       — Прости, — бормочет Габриэль неуверенно.       — Хорошо, прощаю, а то ты не угомонишься, видимо, — смеётся Маринетт тихонько, обхватывая ладонями его лицо и коротко целуя в губы. — Ты можешь обнимать меня, когда я работаю, я совсем не против. Просто не говори под руку, договорились?       — Я попробую, — Габриэль делает не очень довольное выражение лица. — Я не привык так делать, я же начальник, я всегда говорю под руку.       — А каждого подчиненного ты при этом целуешь, начальник? — фыркает Маринетт и касается пальцем его носа, чуть надавливая. — У других твоих сотрудников просто нет действенного способа прекратить это безобразие.       — Ты шантажируешь меня поцелуями? — уточняет Габриэль и старательно хмурит брови. Это очень забавно, если учесть, что его лицо все еще в плену ее рук, поэтому Маринетт, не удержавшись, смеется.       — Какая я жестокая в твоих глазах, — говорит Маринетт и почти касается его губ поцелуем, но замирает в паре миллиметров, как раньше, до того, как они впервые занялись любовью. — И как ты со мной только уживаешься?       — Ты, вроде как, хотела поскорее вернуться к работе, — замечает Габриэль и быстро наклоняется, дотрагиваясь губами до её губ. — Чем быстрее закончишь, тем быстрее мы поедем на свидание. Ты ведь еще не передумала?       — Конечно, нет! А ты мог бы помочь, знаешь? — усмехается Маринетт и подталкивает его в плечо. — Ну пожа-алуйста, ты все равно ничем не занимаешься. И я быстрее управлюсь, и потом смогу тебе помочь с эскизами…       — Знаешь, Маринетт, — говорит Габриэль и проводит в последний раз по ее волосам и шее прежде, чем отстраниться. — Я ради тебя сделаю что угодно, я уже говорил, — он делает короткую паузу и еле слышно хмыкает, — но прошу, не заставляй меня шить, я для того, чтобы этим никогда не заниматься, целую корпорацию построил.       — Ах, вот, как это работает, — нежно произносит она, коротко и спокойно улыбнувшись. — Хорошо, но теперь уже мне нужно, чтобы ты меня поцеловал.       Габриэль ничего не говорит, просто прижимает ее к себе, склоняется и целует, нежно и глубоко. Маринетт приподнимается на носочки, обнимает его за шею, целует с жаждой, о силе которой и не подозревала, тянется к нему всем телом и душой, желая показать, насколько он ей на самом деле нужен.       Она обожает его целовать. Это лучшее, что когда-либо с ней случалось. Она погружается в его объятия, в его ладони, в его нежные прикосновения, в каждое движение губ, и это становится ее жизнью на короткое мгновение, пока их губы соприкасаются.       — Теперь мне будет намного легче работать, — почти мурлычет Маринетт, коротко целует его под глазом и неохотно отстраняется. — Спасибо.       — А потом ты доделаешь, и тебя будет ждать неограниченное количество поцелуев, — обещает Габриэль, когда Маринетт отходит обратно к столу, и садится на его край, снова поднимая брошенный планшет. Он чуть болтает ногами, наблюдая за тем, как Маринетт аккуратно кроит, и пару раз       откашливается, пока она не бросает на него взгляд. — Как только мы закончим с работой в глобальном смысле, может, слетаем в отпуск? Ты и я, и никаких проблем и забот.       — Зовешь меня на еще одно свидание? — улыбается Маринетт, протянув к нему руку и погладив его по колену. — Ну, знаешь, в глобальном смысле.       — В глобальном смысле я зову тебя провести со мной жизнь, — отвечает Габриэль и неосознанно вертит на пальце кольцо, смущенно прекращая, когда ловит взгляд Маринетт. — А это свидание чуть более локально. Просто хочу провести с тобой время и ни с кем тебя при этом не делить.       — А ты собственник, — улыбается Маринетт немного стеклянной улыбкой, чтобы скрыть паническое что он вообще имеет в виду, может, это такое признание, боже, я люблю его, пронесшееся в голове вихрем. — Но и я тоже. Не уверена, что смогу снова делиться тобой, когда мы вернемся.       — Я же никому больше не нужен, — улыбается Габриэль рассеянно, и Маринетт вдруг громко фыркает.       — Ты себя очень недооцениваешь.       Маринетт смотрит прямо на него, пристально, вглядывается в его глаза, неуверенные, будто бы обреченные. Она думает, что он самый удивительный человек в ее жизни, что не любить его просто невозможно, и спрашивает себя, что могло произойти в его жизни, что он потерял собственную ценность, что он не понимает, насколько прекрасный — кто сказал ему, что он ничего не стоит, кто посмел забрать его самооценку и раздавить его «я». Ей так хочется, чтобы он взглянул на себя ее глазами, чтобы он разглядел свою душу также, как она видит ее — если бы она могла, она показала бы ему это через прикосновения, через поцелуи, через ласку, с которой она его обнимает каждый раз, когда поворачивается случай.       — Только ты так считаешь.       — Габриэль, — хмурится Маринетт, и он виновато поднимает на нее взгляд, услышав особые нотки в ее голосе. — Неужели ты думаешь, что я вижу в тебе то, чего нет?       — Ну, у тебя есть удивительный дар находить в людях лучшее, — улыбается он неуверенно, и Маринетт улыбается ему в ответ.       — Находить, а не придумывать, — замечает она с нежностью. — Ты прекрасен, Габриэль, тебе совершенно не о чем переживать.       — Хорошо, — он чуть смущённо ведёт рукой по столу, как бы упираясь в его поверхность, и смотрит на неё в ответ. — Тебе нельзя не верить, так что у меня, видимо, нет выбора.       — Определённо, — соглашается Маринетт и тянет его руку на себя, обнимая его ладонь пальцами и целуя в запястье. — Кажется, ты хотел принести мне кофе?       — Принести кофе, купить кофейню, ресторан, половину Парижа — что захочешь, — в его голосе звучит столько радости, что Маринетт против воли тихонько смеется.       — Давай мы пока ограничимся кофе, — говорит Маринетт, тянется к нему снова и целует в уголок губ, едва не роняя ножницы. Ей кажется, что она сегодня вообще не закончит работать, но ей почему-то внезапно становится на это все равно, словно бы это правда отступает на второй план — она осознает, что работа действительно не так важна, как его любовь, как чувство, которое она испытывает, когда он так смотрит на нее, будто никого больше во всем миром не существует.       — Но ты достойна больше, чем кофе, ты достойна всего, что я могу тебе дать, — он целует ее пальцы, быстро, порывисто, и чуть дергает на себя, заставляя встать, чтобы поцеловать. — И даже больше. Это огромная мотивация расширяться… Я открою еще одну корпорацию и подарю ее тебе, чтобы ты тоже больше никогда не тратила время на шитье, а была со мной. Хорошо я придумал?       Маринетт смеётся, смотря на его довольное выражение лица, и обнимает его за шею.       — Вы очень хитрый месье, вы знали? — спрашивает она нарочито незаинтересованным тоном, и Габриэль очень серьёзно кивает.       — Ради тебя научишься даже хитрости, — твердо говорит он, целует ее в губы, целует снова и снова, пока она не начинает смеяться, смущенная его желанием, тем, с какой страстью и любовью к ней он прикасается, отдаёт ей все, что она желает и то, о чем не может даже подозревать. То, что он никогда не говорил ей, что любит, не значит, что это не так — Маринетт в этот миг понимает это с такой четкостью, что едва может дышать от охвативших ее чувств.       — Габриэль, я… — начинает она и замирает, потому что слова застревают у неё в горле. Она так его любит, что даже не может сказать это вслух, словно это сделает ее любовь такой же тяжелой, как Вселенная. — Почаще проявляй свою хитрость, дорогой.       — Это несложно, — шепчет он ей в губы в ответ таким тоном, будто и сам хотел признаться, но эти слова, такие простые и такие сложные одновременно, остаются между ними тонкой, невидимой нитью, за которую они цепляются, как за единственное свое спасение. — Спасибо тебе, Маринетт, спасибо за все. ***              Примечание к части       Мы вот не спим, чтобы выложить новые главушки, а вы дадите нам копеечку на кофе:       4276 3000 4648 4070       Глава двадцать третья, 18+. Из общей жизни              

***

      — Габрикинс! — громкий возглас заполняет всю мастерскую. Габриэль вздрагивает и делает шаг назад, за спину Маринетт — только через несколько долгих секунд, пока к ним, как в замедленной съемке, идёт хорошо одетая женщина в темных очках, она понимает, что Габриэль за ней пытается спрятаться.       Маринетт округляет глаза, не зная, смеяться ей или возмущаться, но в следующий миг Габриэль хватает её за плечи, потому что женщина — Маринетт, наконец, узнает в ней Одри Буржуа, — пытается оттолкнуть её с дороги.       — Одри, — ровным, спокойным голосом, со скрытым недовольством, произносит Габриэль, всё ещё прикрываясь Маринетт, как щитом. — Как давно мы не виделись.       Маринетт так ясно слышит продолжение «и как жаль, что увиделись сейчас», что невольно фыркает. Одри смотрит на неё, чуть приспустив на нос очки.       — Я где-то тебя видела, — говорит Одри, а потом смотрит на Габриэля. — Это Адриана?       — У меня сын, Одри, — всё ещё очень спокойно, будто познав дзен, говорит Габриэль. — А это Маринетт Дюпен-Чен, моя протеже и бывшая одноклассница твоей дочери.       — Ах да, конечно, — непоколебимо соглашается Одри, и через несколько минут пыхтения и отчаянной борьбы ей наконец удаётся отцепить от плеч Маринетт руки Габриэля — Маринетт моментально оказывается отправлена в полёт несильным шлепком Одри по спине куда-то в сторону столов. — Иди, деточка, поиграй в игрушки с ребятами своего возраста, — а через пару секунд её, летящую лицом в пол, ловят руки Хлои.       — Ну привет, малышка Дюпен-Чен, — тянет та, помогая ей встать ровно, и Маринетт с опаской оглядывается назад — Одри цепляется за локоть Габриэля так сильно, что тот не может отодвинуться даже на сантиметр. Маринетт настолько его жаль, что она не чувствует даже укола ревности. Взгляд Габриэля говорит сам за себя. — Спорим, он выйдет из себя через пять минут их диалога?       — Я ставлю на десять, всё-таки он очень терпеливый, если поставит перед собой цель, — бурчит Маринетт, но затем смотрит на Хлою и улыбается ей. Они не были близкими подругами, но последние годы в лицее довольно хорошо общались, и каждую неделю Хлоя скидывает ей свои фотографии, каждый раз из нового города — примерно столько ей хватает сил просидеть на одном месте. — Не ожидала встретить тебя в Париже в это время года, — Маринетт тянется к ней, собираясь провести по волосам, но быстро себя одёргивает, вспоминая, что волосы могут трогать лишь избранные, и вряд ли у неё ещё остаётся такая привилегия.       — Мы ненадолго, так что можешь не беспокоиться за сохранность своего Агреста, — Хлоя смотрит в сторону кабинета — Габриэль не закрыл дверь, так что перед ними открывается прекрасный обзор, — и тихо хмыкает. Маринетт смотрит на неё с прищуром, уже понимая, что она скажет. — Поверить не могу, что ты с ним спишь.       — Поверить не могу, что ты не можешь поверить, — бурчит она не очень довольно, не отводя от неё взгляда, и Хлоя вскидывает брови. — Я, вообще-то, влюблена в него! Это не просто секс.       — Ой, да кому ты врешь, — фыркает Хлоя, надавливая пальцем с длинными яркими ногтями ей на кончик носа. — Это не просто влюблённость, ты его любишь, и не говори мне, что он не знает, это будет совершенно нелепо. Ты никогда не умела скрывать своих чувств.       — Да, но… — Маринетт до сих пор не уверена, что Габриэль понимает, что именно она испытывает. Порой ей кажется, что он ждёт от неё слов любви, а порой, что он не понимает, почему она все ещё с ним и заботится о нём. И даже когда она говорит совершенно очевидные вещи или делает что-то, что можно трактовать только как любовь, он никогда ни о чём не спрашивает. И не признается в ответ.       — Ты ему не сказала, — Хлоя закатывает глаза. — Всё как с Адрианом, только зашла дальше. Почему всем так сложно говорить эти слова? Я тебя люблю, видишь, ничего страшного, — Хлоя на мгновение обхватывает её за щеки, крепко сжимает, но тут же выпускает. — Скажи ему, он и так понимает, если не дурак.       — У них это семейное, наверное, — говорит Маринетт, следя за тем, как Хлоя садится на край её стола и начинает перебирать образцы тканей. — Не все такие проницательные и прямолинейные, как ты, к сожалению.       — А я тебе говорила: выбирай меня, — с непоколебимым спокойствием говорит Хлоя, рассматривая образцы со знанием дела. — Тем более, что я, видимо, твой типаж.       — Что?..       — Малышка, — Хлоя смотрит на неё взглядом «всё ты понимаешь» и снова опускает голову. — Твой типаж светловолосые, богатые и красивые, так ведь? Других Дюпен-Чен не подавайте, с красивым и небогатым вон ничего не вышло, — прежде, чем задохнувшаяся от смущения и возмущения Маринетт успевает сказать хоть слово, Хлоя продолжает: — Я подхожу по всем параметрам, ну и ещё бонусом не занудная и не замкнутая в себе. Ещё не жалеешь?       — Уже не жалею, — смеётся Маринетт, найдя подходящие слова. Хлоя смотрит на неё со скепсисом, и они обе начинают смеяться. Маринетт уже и забыла, как с ней легко. — Ладно, если бы мне нравились и девушки тоже, я бы обязательно выбрала тебя.       — Боже, точно, я и забыла, как тебе не повезло, — говорит Хлоя, убирая несколько образцов в сторону, чтобы рассмотреть получше нижний. Она сдвигает всё так аккуратно и ловко, что Маринетт даже не хочет возмутиться, хотя обычно терпеть не может, когда кто-то трогает её вещи на столе. — Ну ты набери мне, если вдруг пересмотришь свои взгляды.       — Первым делом, — фыркает Маринетт и снова смотрит в сторону кабинета. Габриэль выглядит очень недовольным, и с каждой минутой градус этого недовольства значительно повышается. Маринетт не видит выражение лица Одри, но почему-то ей кажется, что она даже не понимает, что делает что-то не так. Или понимает, но ей просто всё равно. Насколько Маринетт чувствует себя легко с Хлоей, настолько же её отталкивает её мать, хотя она, конечно, никогда ей в этом не признается, зная, какие их связывают сложные подчас отношения. — О чёрт, ты оказалась права.       Даже отсюда Маринетт слышит, что Габриэль начинает повышать голос. Это удивительно, потому что Маринетт не так часто слышит, как Габриэль кричит — он, скорее, наоборот понижает голос почти до шёпота, когда чем-то недоволен. Но здесь оказалось достаточно всего пять минут, чтобы он вышел из себя. Маринетт не хочет в этом признаваться, но открытие это малоприятное — и совсем не потому что она его боится, а по более глубокой и, может быть, довольно нелогичной причине.       Она вдруг понимает, как мало знает о нём и его жизни. Маринетт знает о его семье и о том, как он создал свою компанию, но по верхам, достаточно мало, чтобы она могла точно сказать, что знает, как он стал таким человеком, которым он сейчас является. Габриэль порой ей что-то рассказывает, но это несравнимо мало — Маринетт почти всю душу перед ним вывернула, оставив только секрет, который она не может раскрыть даже родителям, а он, тем временем, все ещё остаётся для неё закрытой книгой. Она ведь ничего не знает об их взаимоотношениях с Одри, хотя, очевидно, что она важный человек в его жизни. И вряд ли он расскажет, если она не спросит его прямо.       — Ого, — Хлоя незаметно оказывается как-то слишком близко, утыкаясь подбородком ей в плечо. — У тебя снова выражение это нелепое лица «я буду думать об этом, пока не съем себя заживо». Классическая Маринетт вернулась, а я уж думала, она осталась в лицее. Что ты там увидела?       — Просто подумала, что их связывает, — бормочет Маринетт, смущаясь и раздражаясь одновременно от того как, оказывается, легко её прочитать. — Он никогда мне не рассказывал.       — Ну, они росли вместе, как мы с Адрианом, — говорит Хлоя, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Мама имела на него виды, да и сейчас порой так кажется, но он ей никогда не давал понять, что у них что-то может получиться. Да и они бы скорее убили друг друга, чем смогли бы провести вместе жизнь — мама кого угодно выведет из равновесия. Кажется, они в какой-то момент жизни очень поссорились, вроде, когда Габриэль женился, но, думаю, мама уже об этом забыла. Они вынуждены сотрудничать, да и сложно разорвать такие долгие отношения.       — Вот как, — Маринетт задумчиво прикусывает губу. Она не знает, что ещё может сказать, потому что не знает даже, что чувствует. — Он не рассказывал.       — Думаю, просто не считал важным, — отмахивается Хлоя. — Слушай, мама тебе не соперница, ты же понимаешь. Если бы они хотели, они давно бы попробовали.       Маринетт пожимает плечами. Конечно, это так. Она не уверена, что чувство, которое она испытывает — ревность, но в груди все равно что-то неприятно скребётся. Ей казалось, что за последнее время они сильно сблизились, и она никак не может смириться с тем, что Габриэль едва-едва пустил её на порог своей жизни и не позволяет пройти дальше. Она старается быть понимающей и набраться терпения, но это не так уж и просто, когда постоянно одолевают сомнения — она не хочет думать о том, что ошибается, но мысли всё равно порой возвращаются к этой идее.       — Ты права, конечно. Просто… — она не успевает поделиться с Хлоей своими мыслями, потому что Габриэль и Одри выходят из кабинета, о чем-то договариваясь уже более спокойным тоном. Маринетт поворачивается к ней и смотрит в огромные голубые глаза, так изящно подведённые, словно Хлоя родилась с этими стрелками. — Ты ещё будешь здесь какое-то время?       — Может быть пару дней, а что?       — Подумала, что мы могли бы куда-нибудь сходить, — говорит Маринетт, улыбаясь Хлое в ответ на её голливудскую широкую улыбку, которая появляется на её губах всякий раз, стоит только Одри показаться в зоне видимости. — Если у тебя найдется свободный час.       — Ну, если ты угощаешь, малышка, — Хлоя подмигивает ей и в следующий миг обнимает, позволяя себе короткое проявление настоящих чувств. — Не унывай и попытайся не съесть Агреста, он ещё нужен этому миру.       Маринетт фыркает и несильно толкает её в плечо, когда Хлоя начинает отстраняться. Она провожает её взглядом, невольно восхищаясь тому, какая она сияющая и лёгкая, и поворачивается к Габриэлю, который осторожно касается её руки, подойдя со спины. Он кажется ей каким-то особенно вымотанным и грустным в этот момент.       — Ты в порядке? — спрашивает Маринетт, опуская ладонь на его щеку. В мастерской снова тихо, и лишь настенные часы еле слышно отсчитывают секунды. — Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной своими чувствами? Я не стану осуждать тебя ни за что.       — Спасибо, — он берет её руку и осторожно целует ладонь, долго и бережно прижимаясь к ней губами. — Всё хорошо, просто немного устал и есть проблемы технического характера. Но с Одри, если честно, всегда одни проблемы.       — Она весьма… настойчивая женщина, — говорит Маринетт, пытаясь правильно подобрать слова, чтобы не обидеть Габриэля и ничем не задеть его чувства к подруге детства. Как бы он сам не высказывался о ней, вряд ли ему будет приятно слышать от неё грубость. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?       Маринетт очень надеется, что он откроется ей, что он расскажет, о чем они говорили и что случилось, но чувствует, как дверь его доверия, едва-едва приоткрывшаяся, начинает вновь потихоньку закрываться.       — Да, — кивает Габриэль и склоняется к ней, мягко и коротко целуя в губы. — Проведем вечер вместе? Поедем домой, ляжем в кровать с вредной едой и будем смотреть какой-нибудь сериал из нашего списка. Как тебе план?       Маринетт еле слышно вздыхает, скорее про себя, чем вслух, и отвечает на поцелуй, перехватывая его за шею сзади. Она не отпускает его достаточно долго — хочет убедиться, что ей не кажется, она правда ему дорога, что он просто такой человек и что, если она будет достаточно терпеливой, рано или поздно всё наладится. Разум подсказывает ей, что она должна поднять этот вопрос, что она не должна это замалчивать, но ей не хочется ничего портить. Почему-то ей кажется, что любая попытка поговорить об этом, оттолкнет его ещё дальше, а это последнее, что ей сейчас нужно.       — Ну, если это тебе поможет, то я только за, — говорит Маринетт, улыбаясь ему, когда они почти одновременно, не сговариваясь, отстраняются друг от друга. — Я люблю проводить с тобой время.       Почти признание, на которое она никак не может решиться — и это тоже плохо. Но, кажется, этого достаточно, потому что морщины на лбу Габриэля сглаживаются, а в глазах загорается свет радости.       — Тогда бежим, — говорит он, заулыбавшись. Страхи Маринетт становятся почти прозрачными, когда он на неё так смотрит. Она не может больше представить себе мир без этого человека рядом. Она так сильно в него влюблена, что не может позволить никому в этом мире забрать его у себя.       Они и правда сбегают с работы, как подростки, хотя на них, конечно, никто не станет за это ругаться — да и рабочий день закончился так давно, что ближе было начало следующего, чем конец прошлого. Маринетт почти не думает об Одри и об отчужденности Габриэля, пока они едут к нему, потому что, в конце концов, какая разница, что было в его прошлом, если он везёт к себе её, а не кого-то ещё? Он выбрал её, и продолжает выбирать каждый день их жизней.       Габриэль так крепко обнимает её всю поездку, будто знает, что терзало её разум в мастерской, и Маринетт, хотя и чувствует смутную тревогу, не задаётся ненужными вопросами. Она не хочет портить свое счастье тем, что не может изменить прямо сейчас.       Дома они разогревают вчерашний кулинарный коллапс — оставшуюся пиццу и почти нетронутую картошку фри — и заваливаются на кровать в спальне с очевидным намерением никуда не вставать ближайшие несколько часов. Габриэль расхваливает ей какой-то фильм — Маринетт мгновенно забывает название, но она согласилась бы смотреть с ним что угодно, пока он так взбудоражен и радостен. Ведь это тоже, своего рода, способ открыть душу.       Габриэль поудобнее устраивается у Маринетт на коленях и она запускает ему руку в волосы, склоняясь, чтобы прикоснуться к его губам. Она не может его не целовать. Не может быть с ним рядом и не касаться, не гладить — она влюбляется в него раз за разом, с каждым поцелуем всё сильнее, даже если кажется, что достигает предела. Ей невероятно с ним хорошо, и она любит каждый миг рядом, каждое их взаимодействие, его нежность, его отзывчивость и трогательную влюбленность.       Она не может даже представить себе сценарий, в котором он притворяется. Какие бы сомнения её не одолевали, она знает наверняка одно — он совершенно перед ней открыт и искренен, и старается, как может, как его научили.       — Какая ужасная шляпка, — бормочет Габриэль, когда Маринетт отстраняется, и они снова пытаются включиться в сюжет кино. — Такие уже лет десять не носят.       — Ну так кино две тысячи седьмого года, — улыбается Маринетт и рассеянно убирает волосы с его лба. — Ты что, хотел, чтобы они специально для тебя снимались в одежде, модной спустя четырнадцать лет?       — Они должны были предугадать, что их фильм будет смотреть Агрест, — фыркает Габриэль и чуть поворачивает голову, чтобы взглянуть на Маринетт. — Мне станет немного лучше, если ты меня поцелуешь.       — Хитро, — улыбается Маринетт, но охотно склоняется и целует, мягко, но с нажимом, чуть углубляя поцелуй. Краем глаза она видит новый образ героини и несдержанно фыркает ему в губы. — Заодно не увидел джинсы-клёш с низкой посадкой и топик, два в одном, мы уберегли твои нервы.       — Где? — он резко поворачивается. — Ну, для того времени было стильно… Я очень стараюсь быть не снобом ради тебя! Ты заметила?       — Да, это очень великодушно с твоей стороны, — сдерживая смех, произносит Маринетт и касается пальцем его носа, несильно надавливая. — Но я люблю ту часть тебя, которая принадлежит снобу, не меньше, чем все остальные.       — Приятно знать, что ты не бросишь меня, если я буду ругать чужую одежду, — бормочет Габриэль, и Маринетт со смешком тыкает ему в бок пальцем.       — Да, я именно такой человек, — она кусает кончик его носа, наслаждаясь искренним удивлением, с которым он смотрит на неё в ответ. — Одно неверное движение, и вот ты уже стоишь за дверью.       — Попробуй убери меня отсюда, — Габриэль отворачивается от экрана, обнимает Маринетт за талию и прижимается лицом к ее животу. — Спорим, у тебя не хватит сил.       Маринетт улыбается, сворачивается вокруг него почти клубком и целует его в волосы.       — А кто мне полчаса нахваливал фильм, что он должен быть феерически фантастическим и что мы обязаны посмотреть его во что бы то ни стало? — Маринетт трётся об его голову носом, фыркая, когда он как-то особенно щекотно поворачивается. — А теперь даже не смо-отрит…       — Я смотрю на тебя, это намного интереснее, — лепечет Габриэль, обнимая её сильнее, и Маринетт улыбается, закрывая глаза. — Можем включить какойнибудь сериал, хочешь? Будем сидеть смеяться.       — А потом ты скажешь, что я смешнее, — улыбается Маринетт и чуть протягивается. Габриэль приподнимает голову и тянется к ней, и она, безошибочно поняв, чего он хочет, поспешно целует его в губы. — Ладно, давай сериал, прости, мне не очень нравится фильм. Ты смотрел «Друзей»?       — Нет, — Габриэль мотает головой и собирается сказать что-то ещё, но Маринетт подскакивает на месте, ошарашенно и радостно глядя ей в глаза.       — Да ты сокровище, ты вообще ничего не смотрел, такое ощущение…       — Времени никогда не было, — говорит Габриэль, снова прижимаясь к ее животу щекой, от чего его речь кажется не совсем внятной. — Между расслабиться и поработать, я всегда выбирал последнее, — Габриэль приподнимается и почти садится, чтобы коснуться губами уголка её губ. — Знаешь, что нам нужно сделать?       — М-м? — Маринетт поворачивает к нему голову и целует много-много раз, пока он не начинает посмеиваться. — Поцеловаться?       — Ну вообще я имел в виду, что у нас кончилась еда, а я всё ещё голодный, но твой вариант намного лучше.       — Всегда можно успеть поесть между поцелуями, — она обхватывает его шею руками и тянет чуть на себя, заставляя наклониться, и чмокает его в губы. — Где теперь будем заказывать ужин?       — Хочешь, я приготовлю?       Маринетт удивлённо приподнимает голову. За все время, что они встречались, никто из них ни разу не готовил, и ни у кого не возникло мысли просить другого. Как-то само собой разумеющимся оказывалось, что быстрее заказать, чем стоять у плиты. Маринетт даже и не думала, что Габриэль умеет готовить.       — А что? — тут же активизируется она, крепче обнимая его шею и прижимаясь всем телом. — Конечно, хочу, я ведь никогда не пробовала на вкус этот талант моего мужчины.       — Я не шеф-повар, конечно, но кое-что умею, — неловко фыркает Габриэль, растерянно целуя её в шею. — Самое простое.       — Что угодно от тебя будет лучше всего на свете, — говорит Маринетт с улыбкой, откидывает назад голову и подставляет шею Габриэлю для лучшего доступа. Он охотно целует её в ответ раз за разом, нежно прикасаясь к коже, чуть прикусывая её, но так невесомо, что ей остаётся только вздыхать, желая большего.       — Тогда я приготовлю тебе омлет, — говорит Габриэль, садится и, подхватив Маринетт под ноги, приподнимает её на себя так быстро, что она не успевает даже пискнуть. Он встаёт на ноги, правда, не с первого раза, и Маринетт смеётся, что она слишком большая для него, а он возмущённо фырчит и прячет лицо в её волосах, прижимая к себе крепче.       Почему она вообще расстраивалась? Её мужчина носит её на руках и готовит ей — ничего лучше быть не может, она выиграла джекпот. Ей нечего бояться, и если она хочет спросить, вряд ли это что-то испортит между ними.       — Слушай, — говорит Маринетт, когда он опускает её на диван на кухне, а сам отходит к холодильнику. — Странно, может, прозвучит, но… Хлоя рассказала мне, что вы с Одри дружили с детства.       — М-м? — Габриэль поворачивается к ней, немного озадаченный ее вопросом. — Ну не совсем дружили, просто мои родители уцепились за семью Одри, как за спасательный круг. Я же говорил уже, что мы не были богаты, да?       — Ну да… То есть, они хотели породниться с ними через тебя? — Маринетт чувствует себя ещё более растерянной, чем прежде. — Это же так… Как они могли? Мы ведь не в семнадцатом веке, в конце концов.       — Не думаю, что их заботили мои чувства, — усмехается Габриэль, снова отворачиваясь к плите. — Они хотели себе достойную жизнь, а родители Одри хотели, чтобы генофонд их семьи не угасал. Они считали, что я подходящая пара, что у нас были бы красивые дети.       — Это ужасно, — шепчет Маринетт, подтягивая к груди колени. Габриэль пожимает плечами. Она не видит его лицо, и ей очень хочется подойти ближе, обнять, заглянуть в глаза, но она не делает этого, потому что понимает — если он отворачивается, значит ему это необходимо. Маринетт совсем не хотела, чтобы он чувствовал себя хуже, но, кажется, все-таки испортила этот вечер своими вопросами.       — Тогда нам так не казалось, — говорит он, и в голосе его звучит грусть. — Теперь я думаю, что нам чуть не сломали жизни. К счастью, я ушел из дома, а потом встретил Эмили. Думаю, Одри до сих пор мне не простила, что я выбрал не её. Но я не могу находиться с ней в одной комнате даже десять минут, что уж говорить о браке и детях.       Маринетт опускает голову на колени, упираясь в них щекой, и смотрит за окно. На улице уже совершенно темно. На кухню через открытое окно доносятся трели ночных птиц, как-то невероятно грустно переплетаясь с рассказом Габриэля.       — Я никогда не хотел и не захочу быть с ней, маленькая, — мягко произносит Габриэль, как-то неожиданно оказавшись рядом, и целует её в волосы. — Тебе не о чем беспокоиться.       — Я не беспокоюсь об этом, — поспешно говорит Маринетт. — Просто мне грустно за тебя, вот и всё. Я не представляю, какой сложной была твоя жизнь, а ты так мало рассказываешь…       — Хочешь, чтобы я говорил больше? — мгновенно понимает Габриэль, опускаясь с ней рядом. Он обнимает её за талию, и она тут же прижимается к его груди, опуская ладонь на его бедро. — Я не привык, что кому-то интересна моя жизнь.       — Мне интересно всё, что связано с тобой.       Маринетт поворачивает голову, обнимая свободной ладонью его щеку, и нежно касается его губ поцелуем, невесомым и лёгким.       — Спрашивай всё, что хочешь, — шепчет он. — У меня нет от тебя секретов. Прости, если тебя обижает моё молчание.       — И как ты обо всем догадываешься? — шутливо спрашивает Маринетт и снова целует его, но на этот раз в нос. — Всё хорошо, тебе не о чем переживать. Я просто хочу, чтобы тебе было комфортно и чтобы ты не страдал в одиночестве, когда у тебя есть я.       — Знаешь, Маринетт, иногда мне кажется, что ты моя родственная душа, — говорит он очень тихо в ответ. — В детстве я зачитывался книгами о соулмейтах, и надеялся, что однажды встречу своего. Как думаешь, может такое быть в реальной жизни?       — Может быть, мы тому доказательство, — Маринетт прикрывает глаза, прижимаясь к нему крепче. Он гладит её, довольно рассеянно, но в то же время чувственно, и она перестаёт понимать, что происходит, потому что это мало соотносится с разговорами о родственных душах и признаниями. Она приподнимает голову и целует его, чуть надавливая, чтобы показать ему, что она абсолютно уверена в том, что говорит, что она не откажется от своих слов и будет рядом, что бы их в будущем не ждало.       Она так сильно влюблена в него, что готова забрать каждую крупицу его грусти и разочарования, лишь бы он был счастлив.       Габриэль отвечает ей страстью, которая захватывает её с головой. Слишком близко, тесно и горячо — ещё немного и она переступит черту, которую переступать стыдно в этот миг. Он заслуживает поддержки и любви, и она готова дать их — сколько угодно, лишь бы ему стало легче.       — Габриэль, погоди, — слабо зовёт его Маринетт, чуть отстраняясь. Он покорно отодвигается. Его глаза, широко распахнутые, так блестят, что у неё мурашки устремляются к затылку.       — Что-то не так?.. Маринетт, я правда не хочу и не буду встречаться ни с кем, кроме тебя, я…       — Да нет, — прерывает его Маринетт, нервно усмехнувшись, потому что Габриэль начинает снова покрывать поцелуями её лицо. — Просто… ты уверен, что хочешь этого сейчас? Если ты не хочешь больше говорить, это не обязательно.       — Я уверен, если этого хочешь ты, — Габриэль улыбается ей и склоняется, почти касаясь губами её губ. — И не потому, что хочу перестать разговаривать. О нет, я хочу разговаривать с тобой всю жизнь.       Маринетт как током прошибает от этих слов. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но она верит ему безоговорочно. Она всегда будет ему верить.       — Что мне сделать для тебя? — спрашивает она, едва дыша. Она гладит его по щеке, целует, снова гладит, касаясь пальцами губ и перемежая прикосновения поцелуями. Габриэль обхватывает её за талию крепче и пересаживает к себе на колени.       — Я хочу… — он замирает, бездумно поглаживая её талию и бедра, а Маринетт, обняв его за шею, запускает руки в его волосы. — Хочу всё, что тебе захочется. Удиви меня.       — Удивить? — Маринетт выдыхает и упирается ладонью ему в плечо, чуть отстраняя. Он откидывается назад на спинку дивана и закидывает голову, глядя ей прямо в глаза. Этот взгляд раз за разом заставляет её кровь вскипать. Она склоняется и целует его, сразу глубоко и порывисто. Он едва успевает отвечать на её резкие поцелуи, а она уже раскрывает его губы языком, страстно наступая всякий раз, когда он пытается хоть немного войти в ритм.       Маринетт расстёгивает его рубашку и опускает руки на обнаженную кожу, лаская его, касаясь почти жёстко, быстро, царапает его ногтями, задевая самые чувствительные места так, что он выгибается в её руках — она не думает о том, что ей делать, она хочет выполнить любое его желание, хочет, чтобы он был доволен, чтобы он никогда в жизни не взглянул ни на кого, кроме неё, потому что она будет делать всё, о чём он только подумает. Это желание захватывает её с головой.       Габриэль отвечает, не пытается оттолкнуть, обнимает в ответ судорожно и резко; Маринетт опускает руку на его шею под челюстью и прижимает его к дивану, осторожно, стараясь не причинить боли, но достаточно крепко, чтобы он порывисто выдохнул, беспомощно закидывая назад голову. Она видит в глубине его глаз ожидание, яростное желание, и Маринетт кажется, что от этого взгляда она могла бы закончить без прикосновений.       Она чувствует под коленом его эрекцию, сильную, словно он едва способен был сдерживаться, словно они не только начали, и это заводит ее ещё сильнее. Габриэль никогда не говорил, что ему нравится жестче, но, откровенно говоря, она и не спрашивала. Она опускается к его губам, и он тянется за ней, приоткрывая их — она лишь чуть мажет по ним поцелуем и спускается ниже, впиваясь губами в его шею, раз за разом, не останавливаясь, пока его дыхание не сбивается окончательно, обводит языком дернувшееся адамово яблоко, опускается ниже, втягивает кожу ещё жёстче, прикусывая её губами до солёного ощущения на языке, и замирает, восхищенная его тяжёлым дыханием, срывающимся на еле слышным стоны. Он не знает, что она собирается делать, и это возбуждает его. И она тоже не знает — но очень постарается ему угодить.       Маринетт тянет его за ремень чуть на себя, заставляя спуститься ниже, навстречу своему колену, и убирает руку с его шеи, медленно и нежно, скользя ногтями по его груди. Габриэль, цепляясь пальцами за её бедра, закидывает голову и смотрит на неё из-под ресниц. Она сжимает пальцами его соски, тянет на себя уверенно и жёстко, и снова наклоняется, целуя шею, сначала нежно, почти поглаживая, но с каждым мгновением всё сильнее втягивая кожу, оставляя засосы.       Габриэль чуть дёргается, резко обхватывает ее за талию, прижимая к себе сильнее, ещё немного сдвигаясь ниже, прижимаясь к её колену так крепко, что Маринетт чувствует давление, и, словно очнувшись, сам целует её. Она подыгрывает, отвечая ему все с той же страстью. Каждое его прикосновение вызывает в ней неистовое желание, такое сильное, что у неё сводит судорогой низ живота и дрожат ноги. Она хочет его не меньше, чем он её.       Она убирает руки с его груди, последний раз целует, одновременно нежно и тут же срываясь в агрессию, и, не позволяя ему больше проявлять инициативу, чуть отстраняется. Габриэль смотрит на неё огромными глазами, но покорно приподнимается, когда она порывисто расстёгивает его брюки и дёргает их вниз.       По низу его живота бегут мурашки. Маринетт прослеживая их движение вниз и целует его между ног, крепко сжимая пальцами его бедра. Габриэль что-то тихо стонет, закидывая голову назад, и она сильнее разводит его ноги, опускаясь всё ниже и ниже. Она хочет его всего, хочет, чтобы он был с ней, чтобы забыл обо всех, кроме неё, чтобы думал только о том, что она могла сделать для него и с ним — она знает, что ему нравится, она понимает каждое его желание и каждое движение, она следует за его резкими вздохами, приглушёнными, похожими на всхлипы всякий раз, когда она опускается так глубоко, что сама начинает задыхаться, когда она чуть царапает его зубами, когда сжимает пальцами его у основания, оттягивая момент оргазма.       Маринетт не знает, откуда в ней это, но ей очень нравится, когда он просит.       Не закончив, не доведя дело до конца, она поднимается с колен и дрожащими руками снимает с себя белье, приподнимая юбку. Ей совершенно плевать, как она сейчас выглядит, тем более, что Габриэль смотрит на неё такими затуманенными, влюблёнными, жаждущими глазами, что у неё подкашиваются ноги. Она садится на его бедра, чуть потираясь, срывая с губ Габриэля яркие, громкие стоны, которые тут же собирает поцелуями, и приподнимается, обхватывая его у основания, направляя в себя. Ощущение заполненности приносит облегчение тому желанию, которое охватывает все её тело. Она склоняется и стонет. Габриэль беспомощно, судорожно хватается за её ягодицы, но не направляет ритм, и она задаёт его сама — резко, быстро, жестко. Она снова обхватывает его за шею, целует, грубо открывая его губы, проталкиваясь внутрь языком, и не прекращает двигаться, сметая на нет все его попытки перехватить инициативу.       Каждым своим движением она говорит ему, что он её, что она не позволит комуто занять свое место, что она будет с ним, пока он этого хочет, или не будет совсем. Габриэль не закрывает глаза, хватает ртом воздух, когда она чуть отстраняется. Он так на неё смотрит, что ей кажется, будто они существуют на земле лишь вдвоем, с начала времён — только они.       Глядя в эти невероятные глаза, полные лихорадочного желания, она проваливается в удовольствие — яркие волны накрывают её, лишая контроля, и она хватается за его плечи, позволяя ему дальше делать все, что он хочет. Она впивается в его шею зубами, пока он, обхватив её ещё крепче за бедра, вбивается почти в безумно ритме. Вздрогнув, он резко выходит, как раз вовремя, чтобы кончить на пальцы, которыми она поспешно сжимает его, стоит только ему выскользнуть из неё.       Они замирают, тяжело дыша, всё ещё находясь во власти оргазма. Маринетт чувствует, как дрожат его ноги, и это лучше всего говорит о том, насколько ему понравилось. Сама мысль об этом наполняет её новым удовольствием, иным, но не менее прекрасным.       — Это было потрясающе, настолько, что я не смогу ходить ближайшие полчаса… — говорит всё ещё едва дышащий Габриэль, когда Маринетт прислоняется лбом к его плечу.       — Удивила? — выдыхает Маринетт, чувствуя себя настолько удовлетворенной, что не может вспомнить собственное имя. Габриэль сжимает её в объятиях ещё крепче, чем прежде.       — Не то слово, — слабо смеётся он и откидывает назад голову. — Боже, у меня до сих пор судороги по ногам бегут…       — Ты точно в порядке? — Маринетт поднимает голову и ласково, обеспокоенно убирает с его лба волосы. Теперь, когда страсть утихла, ей становится очень неловко за то, что она делала. — Не знаю, что на меня нашло…       — Ты видела, как мне нравилось, — шепчет он и целует её, лениво и медленно, чуть морщась, когда её губы проскальзывают по укусам. — Ты едва не свела меня с ума, и однажды, очень скоро, поверь мне, я стану умолять тебя, чтобы ты сделала нечто подобное снова.       Маринетт закрывает глаза, чувствуя нарастающее в груди волнение и явное желание даже после того, что между ними было. Если он станет просить её, она вряд ли сможет отказать.       — И тебя это не пугает? — Маринетт скользит руками по его шее и поправляет ворот рубашки, из-под которого хорошо видны следы, потому что она, не подумав, давила пальцами намного выше обычного, почти у самого лица.       — Нисколько, — он чуть улыбается, и Маринетт, не выдержав, касается губами его губ, тоже совсем коротко. Габриэль, улыбнувшись, обнимает её одной рукой за талию, а второй гладит по шее, снова целуя. — Прошу тебя, не переживай, — шепчет он, касается носом под её глазом, трётся щекой о ее скулу, о подбородок, о шею, и соскальзывает к плечу, крепко и нежно в него целуя. — Не переживай об этом ни минуты. Я хочу всё, что ты мне подаришь, каждое твое прикосновение.       — Хорошо… — шепчет она на выдохе. Ему понравилось, она видела это, и ей тоже, и они достаточно взрослые люди, чтобы суметь об этом договориться в следующий раз и не жалеть о свершившимся. — Не буду. Но твоя шея… — она прикусывает губу, проводя пальцами по темнеющим пятнам поцелуев, и Габриэль снова чуть выпрямляется, улыбаясь широко и довольно.       — А мне нравится.       — Как много нового я о тебе узнаю, — произносит она, не пытаясь скрыть удивлённой интонации, и обнимает его за шею крепче, притягивая обратно к своим губам. — Это в рамках раскрытия секретов?       — Для меня это тоже был своего рода секрет, — говорит он, когда они снова разрывают поцелуй, теперь лишь осторожно прикасаясь губами к губам, ласково и спокойно. — Я догадывался по многим своим фантазиям, но мне не удавалось узнать, насколько это будет хорошо в реальности. Ты ведь понимаешь, Эмили, она… с ней так было нельзя.       Маринетт замирает и сглатывает. Она обхватывает ладонями его лицо, снова целует улыбающиеся губы и прижимается виском к его щеке. Она не знает, что сказать.       — Прости, не лучшая тема для разговора, — первым нарушает тишину Габриэль. — Пусть все смотрят, мне всё равно, мне нравится, что ты оставляешь их. Твои поцелуи, которые я не смогу смыть… Разве это не прекрасно?       — Ты меня смущаешь, — шепчет Маринетт, погладив его за ухом, и чувствует, как Габриэль жмурится от удовольствия. — Но я бы тоже была совсем не против, если бы ты вдруг решил оставить их на мне.       — Вот как, — Габриэль осторожно опускается губами по её челюсти ниже, прикусывая кожу на шее. А в следующий миг этот маленький кусочек чуть жжет, приятно, глубоко, и Маринетт цепляется пальцами за плечи Габриэля, откидывая голову назад. — Тогда вот тебе напоминание об этом, чтобы не одному мне было хорошо. Надеюсь, все мои поцелуи останутся с тобой, даже когда ты меня больше не захочешь.       — Глупый ты, — смеётся она тихо, снова погладив его по волосам и пропустив между пальцев пряди, и Габриэль снова целует её в шею. — Нет, серьёзно, ты очень глупый.       — Это ещё почему? — бормочет он, оставляя влажные поцелуи на её коже. В его прикосновениях, как ни странно, нет ничего сексуального, только искренняя нежность, проникающая даже в самые отдаленные уголки души. Она так любит его, что у нее ком встаёт в горле.       — Ещё и спрашиваешь, — вздыхает Маринетт и касается губами его волос, прижимая к себе ещё крепче ногами. — У меня нет слов, чтобы объяснить тебе сейчас, почему твои суждения ошибочны, поэтому я просто скажу, что ты глупый, ещё раз, а тебе придётся принять это на веру.       — Хорошо, это довольно легко сделать, когда доверяешь, — отвечает Габриэль, выпрямляясь и смотря на неё, и Маринетт, вздрогнув от его слов и сдерживая ком в горле, крепко его целует.       — Спасибо, — шепчет она, гладит его по щекам и шее. Маринетт знает, что чувства, которые она видит в его глазах, настоящие. Ей не кажется. Пусть он ничего не расскажет больше ей из своего прошлого, пусть молчит о том, что его тревожит, пусть не говорит вслух, как любит её, пока он так на неё смотрит, пока так обнимает и пока каждое его движение кричит о том, насколько она ему важна.       О любви не обязательно говорить вслух, чтобы знать о её существовании. Габриэль говорит, что они родственные души, и Маринетт верит ему, потому что чувствует то же самое, потому что боялась прежде даже подумать, что такое возможно, а теперь они нашли друг друга — в этом огромном и странном мире.       Маринетт обнимает его крепче и улыбается в ответ на его улыбку.       — Ну что, теперь я могу приготовить ужин?       — Я как раз чертовски проголодалась.       

***

             Примечание к части       Следующие глав 5-7 уже готовы к выкладке, так что мы были бы рады, если бы вы поддержали нас копейкой: 4276 3000 4648 4070       Глава двадцать четвёртая. Загрузка отношений (90%)              

***

      Маринетт вяло переворачивается на другой бок, крепко жмурясь, притягивает к себе подушку Габриэля и утыкается в нее лицом. Она чувствует себя еще более уставшей, чем вчера ночью, когда они ложились спать. После трудной рабочей недели они наконец смогли позволить себе досмотреть сериал, который начали еще пол месяца назад, а потом, ложась спать, немного увлеклись поцелуями и не спали еще несколько часов, вместо того, чтобы наконец восстанавливать режим — то, что сегодня выходной, единственное, что спасает Маринетт, хотя проснулась она — она понимает это как-то внутренне — все равно раньше обеда.       Габриэль тихо что-то бормочет себе под нос, спотыкаясь, когда проходит мимо, и Маринетт лениво поворачивает голову, открывая один глаз. Она смотрит на него, наблюдая за тем, как он пытается найти что-то, уткнувшись при этом в телефон, и думает, что, в общем-то, ей совершенно не хочется ни о чем жалеть, пока он рядом с ней, да и ноющее тело совсем не кажется таким уж тяжелым от недосыпа, пока он так мило пытается натянуть носок.       Маринетт рассеянно улыбается, чуть потягиваясь, когда Габриэль замирает с носком в руке и что-то быстро печатает в телефоне, а потом садится на край кровати. Габриэль тут же не глядя выпрямляется и поворачивает к ней голову.       — Ты чего так рано? — еле разлепляя губы, спрашивает Маринетт, почти наваливаясь на его плечо и вяло чмокая его в щеку — Габриэль устало льнет к ней и прикрывает глаза.       — Внеплановая работа, нужно заехать посмотреть ткани к тем новым поставщикам, возможно, контракт будем составлять, а сейчас, потому что им, видите ли, неудобно ждать до понедельника, — произносит он не очень охотно и так вздыхает, что Маринетт готова бросится составлять хоть сотни контрактов вместо него, если это позволит ему отдохнуть. — Тебя не стал будить, думал, ты захочешь отдохнуть.       — Ну вот, я хотела отдохнуть с тобой, а не без тебя, — бормочет Маринетт и опускает ладони на его талию под майкой. Она ведет ими чуть выше, по ребрам, и снова спускается, оглаживая бедра с ленивым удовольствием. — Хочу лежать с тобой в кровати и целоваться.       — Если бы был выбор, я бы так и поступил, — со вздохом говорит Габриэль, опуская одну руку ей в волосы, и Маринетт прижимается щекой к его животу, прикрывая глаза. — Зато вечер мы проведем именно так, обещаю. Постараюсь закончить с делами как можно скорее, тогда ты сможешь украсть меня с работы где-то к середине обеда.       — М-м, — нечленораздельно и очень довольно мычит Маринетт. — Люблю украсть с работы, — она смазанно целует его в живот через майку и поднимает голову, встречаясь глазами с его ласковым взглядом. Маринетт чуть прищуривается, обнимая его крепче, и добавляет: — У тебя такая тонкая талия, ты случайно не похудел?       — А это плохо? — не очень уверенно уточняет тот, перебирая её спутанные волосы и заправляя за уши растрепанную ото сна чёлку.       — Ну, внешне нет, но я в самом деле не помню, чтобы видела, как ты ешь на работе, если я тебе не напоминаю, — выдыхает Маринетт, улыбаясь. — Но ты все равно очень красивый.       — Хороший генетический фонд, а еще я обещаю сейчас позавтракать, — отвечает Габриэль довольно-мурлыкающим тоном. Маринетт тихо смеется и, любуясь им снизу вверх, возобновляет движение своих рук, поглаживая его по плечам — без намека, но утверждая свое право на эти прикосновения.       — Красивый и очень послушный, но совсем не романтичный, — усмехается Маринетт с нежностью. — Что скажешь в свое оправдание?       — Ну, эм, я обязательно исправлюсь, потому что я послушный? — предполагает со смехом Габриэль и коротко целует её в губы. — Ну, и я могу придумать чтонибудь абсолютно клишейно-романтическое для нас, что скажешь?       — Я не смогу ждать тебя, зная, что меня тут будет ждать такой сюрприз, — довольно мурлыкает Маринетт, закидывая локти ему на плечи и касаясь пальцами волос, и Габриэль улыбается ей кончиками губ. — Может быть, мне пойти с тобой? Это ведь не будет выглядеть слишком, да? Можем всем сказать, что я твоя новая ассистентка или секретарша, а у Натали отпуск.       — Вот Натали удивится.       — Зато ни у кого не будет никаких вопросов, почему я постоянно хожу за тобой хвостиком, — лукаво усмехается Маринетт, начиная перебирать его волосы между пальцев, зная, как сильно ему это нравится. — Может быть, я так очарую поставщиков, что они сразу согласятся на все условия и мы освободимся почти сразу.       — О нет, это звучит очень хитро, но мне совсем не нравится, что ты будешь их очаровывать, мне же тогда придется стоять в сторонке, оставь хоть кого-нибудь мне, — на выдохе лепечет Габриэль, очень стараясь поддерживать ее шутливый тон. Маринетт чуть сжимает пальцы, улыбаясь, и целует его, медленно, растягивая удовольствие.       Габриэль упирается ладонями в её бедро, чуть поглаживая, нежно и осторожно, и Маринетт проводит пальцами по его затылку, углубляя поцелуй.       — Мр… Маринетт, — он торопливо отстраняется, тяжело дыша и неуверенно смеясь, и, прикрыв глаза, прижимается губами к уголку её губ. — Когда я говорил про себя и очарование, я не имел в виду, что тебе нужно соблазнить меня, чтобы мы никуда не поехали…       — О нет, если на тебя мое очарование не работает, то на них, видимо, и подавно, — вздыхает Маринетт, стараясь не улыбнуться снова. Она никак не может заставить себя выпустить его из объятий, лишь сильнее притягивая его к себе. — Ну я ведь все равно могу поехать, да?       — Конечно, я был бы рад, если бы ты составила мне компанию, тогда эта ужасно официальная встреча не будет такой ужасно скучной, — усмехается Габриэль, заглядывая ей в глаза, и Маринетт все-таки улыбается ему, накрывая его щеку ладонью. — Еще меня забавит, что в рабочие дни мы почти не появляемся в офисе, приходя, как велит особенно сильное вдохновение, а в выходные бежим на сделки.       — Мне это нравится, — говорит Маринетт, поглаживая его щеку большим пальцем. Она проводит подушечкой под его глазом, касаясь ногтем трепещущих мягких ресниц, убирает за ухо упавшие на лоб волосы и, не удержавшись, снова целует его в уголок губ. — То, как устроена наша жизнь. Эти всплески вдохновения, работа и то, что между нами происходит. Я очень рада, что встретила тебя.       — Ну, по факту, ты встретила Адриана, — улыбается Габриэль, и Маринетт возмущенно вскидывает брови. — И он уговорил меня взять тебя на работу.       — Боже, я же говорю, ты вообще не романтичный, — она шутливо пихает его в плечо и, когда Габриэль смеётся, наклоняясь назад и едва не падая, ловит его, обратно притягивая к себе. — Лучше бы сказал, что тоже рад.       — Я невероятно рад, — послушно произносит Габриэль, улыбаясь ещё шире, и ловит её лицо руками, несильно сжимая. — Ты самое лучшее, что у меня могло быть, Маринетт, — он так искренне радостно целует её в нос, что Маринетт тоже начинает довольно смеяться. — Достаточно романтично для начала?       — Ты схватываешь все на лету, — Маринетт обнимает его еще крепче, улыбаясь, невероятно счастливая. Она хочет спать и правда лучше бы провела время в кровати, но весь сон мира она променяла бы на это искреннее и теплое чувство, окутывающее ее каждый раз, когда Габриэль к ней прикасается или когда так смотрит на нее. — Ты у меня тоже самый лучший. Пусть и без романтики, но зато учишься быстро, хороший мальчик, — она касается его носа пальцем и смеется с того, какое выражение лица у него становится. — Сколько у нас еще времени? Ты успеешь меня заплести?       — Успею, еще полтора часа до выезда, но помни, что я обещал тебе позавтракать, — он целует её в губы, под глазом, в щеку и снова в губы, и, крепко и коротко обняв, отстраняется. — Схожу за расчёской и кофе, пока ты одеваешься.       — А нельзя поехать в одеяле? — со стоном спрашивает Маринетт, падая обратно на кровать, когда Габриэль выпрямляется, и он снова тихо и довольно смеется.       — Интересное дизайнерское решение. Возможно, они оценят, но там сегодня достаточно прохладно, так что лучше накинь сверху еще наволочку, — Габриэль уворачивается как раз в тот момент, когда Маринетт со смехом кидает в его сторону подушку. Та ударяется о дверной проем и смешно падает на пол одновременно с тем, как Маринетт спускает с края кровати ноги и становится ими на пол, начиная торопливо собираться — полтора часа не так уж много, если учитывать, что Габриэлю в самом деле еще стоило позавтракать. Она не хочет об этом думать, но все же признает, что в последние рабочие дни действительно не видела, чтобы Габриэль ел — а она была слишком занята сортировкой образцов и контролированием пошива первых рабочих образцов костюмов, чтобы напоминать ему или приносить что-то с собой.       На встречу они едут на лимузине, затем отпускают водителя, потому что Габриэль признается, что ему очень стыдно, что он вызывал его в воскресенье, поэтому Маринетт с удовольствием поддерживает идею пройтись обратно до особняка пешком и немного погулять. Встречаются с поставщиками они в какомто изысканном ресторане, но почти не едят, только заказывают несколько закусок и кофе для вида — Маринетт ожидает, что эти люди будут достаточно неприятными, раз не оказались способны спланировать свое время и назначить встречу на будний день, но быстро приходит к обратному выводу. Жульен и Аннет весьма милы и организованны, судя по тому, что она успевает о них понять за час переговоров — брат с сестрой, продолжающих бизнес родителей, приехали из Италии, имеют корни во Франции, остаться еще на сутки не могут по семейным обстоятельствам, и Маринетт почему-то верит, что они не увиливают — хотя бы потому, что Габриэль относится к ним довольно сносно и приветливо.       Габриэль просматривает образцы, задает целую кучу вопросов, Маринетт внимательно слушает, попивая кофе и думая, что, в принципе, эту встречу можно было перетерпеть хотя бы из-за того, что качество ткани и насыщенность цветов в самом деле высокие.       Когда они с Габриэлем наконец выходят из ресторана, на часах уже четыре часа — выезжали они к двенадцати, — и Маринетт почему-то чувствует себя странно: не уставшей, но и не бодрой, и единственное, чего ей хочется — это вернуться домой и лечь обратно в кровать, даже если просто смотреть в потолок и бездельничать. Она уже собирается предложить это Габриэлю, как он подхватывает ее под локоть и широко улыбается, поворачивая совсем в другую сторону от особняка.       — Как ты себя чувствуешь? Как насчёт сделать небольшой круг и прогуляться ещё?       Маринетт поднимает голову и рассеянно смотрит на него, когда они останавливаются у перекрёстка и светофора. Погруженная в свои мысли, анализирование новых поставщиков и желание поскорее попасть домой и начать читать новый комикс, Маринетт не сразу понимает, что он от нее хочет и почему его лицо так близко, хотя вокруг всё ещё довольно много людей, вывалившихся на улицу к вечерней прохладе.       — А это надолго? — с подозрением щурится Маринетт, готовясь отпираться, если он попытается украсть ее для очередной работы. Это последнее, чем она хочет сейчас с ним заниматься.       — Совсем нет, тебе понравится, обещаю, — улыбается Габриэль уголком губ и, чуть склонив вбок голову и отведя взгляд, добавляет как можно расслабленнее: — Ну, вообще-то это обещанное тебе свидание. По идее, оно должно быть достаточно романтичным. Если ты не хочешь домой, конечно…       В этот момент единственное, чего хочет Маринетт — это расцеловать его в обе щеки, потому что она согласна и на свидание, и на поездку домой, и на кругосветное путешествие автостопом, если это будет с ним и если по пути им не придётся ещё с кем-нибудь что-нибудь подписывать. Пусть она почти и не участвовала в диалоге, это порядком её утомило.       Габриэль продолжает заинтересованно на неё смотреть.       — Давай своё свидание, — она обнимает его за плечо, прижимаясь к ней щекой и крепко жмурясь, и он чуть сгибается, обхватывая ее за талию, слишком вежливо, чтобы кто-то мог решить, что они в отношениях, но всем и так было все равно, потому что внимания со стороны прохожих она совсем не замечает. Маринетт осторожно касается пальцами платка на его шее и поправляет складку, зная, что его это приводит в восторг. — А мы далеко пойдём?       — У меня есть план, но, на самом деле, я могу отвести тебя куда угодно, — он гладит её талию рассеянным движением пальцев. — Я же Агрест, мне открыты двери в любые рестораны, Pierre Gagnaire, Le Grand Vefour, La Tour d’Argent. Можем просто прогуляться вдоль Сены, перед этим заглянув в любую забегаловку быстрого питания.       — Ого, великий Габриэль Агрест способен снизойти до простых парижан? — улыбается Маринетт, погладив его в ответ, и Габриэль, когда они сворачивают за угол в переулок, наклоняется к ней, коротко целуя в уголок губ.       — Хочу, чтобы тебе было комфортно, поэтому можешь выбирать что-то своё, а то вдруг я не угадаю, — произносит он с поразительной мягкостью, когда Маринетт внезапно находит себя сжимающей его ладонь.       — Ты же знаешь, что с тобой я готова пойти куда угодно, — говорит Маринетт, снова прижимаясь щекой к его плечу и вздыхая от невероятной нежности к нему, которая переполняет ее настолько, что она едва способна вынести это чувство. Он всегда заботится о ней, о том, чтобы ей было хорошо, у него даже не возникает мысли о том, чтобы попросить что-то для себя. Она и правда готова пойти куда угодно, потому что знает, что он сделает пространство идеальным для нее, если потребуется. — Но я хочу пойти туда, куда ты придумал, уверена, это будет прекрасно.       — Если ты хотела меня этим смутить, то у тебя внезапно получилось.       — Ты со мной так и блещешь эмоциональностью, — ласково произносит Маринетт, когда они так и не сдвигаются с места и не выходят из-за угла, и, не выдержав, снова тянется поцеловать в его губы — Габриэль охотно наклоняется к ней в ответ, обхватывая ладонью её шею, и Маринетт чуть углубляет поцелуй, переплётая их пальцы. — Мне осталось только увидеть тебя в каком-нибудь спортивном костюме, и это будет весь максимум.       — Если придёшь вечером, то могу поискать что-то такое в шкафу, — тихонько фыркает Габриэль, в словах которого нет ни единого намёка или издевательства, и, прежде чем окончательно отстраниться, Маринетт касается губами его щеки.       — Ты решил меня соблазнить вместо свидания, — Маринетт начинает идти, выходя обратно на дорогу, и Габриэль крепче сжимая ее пальцы своими, все ещё переплетенными. — Это же не слишком?..       — Даже если да, то я что-нибудь придумаю в качестве отговорки для прессы, — глухо говорит Габриэль, опуская голову, и Маринетт чувствует себя неловко, потому что голос его звучит довольно неопределённое, когда он пытается слишком очевидно отшутиться. — Надеюсь, ты спрашиваешь не потому, что не хочешь, чтобы нас видели.       — Ты такой глупенький, — Маринетт начинает улыбаться так ярко, что Габриэль чуть щурится, смотря на неё, будто она действительно светится от удовольствия — Маринетт сжимает его пальцы, сплетенные с её, и её почти распирает от восторга, словно Габриэль смог порадовать ту маленькую четырнадцатилетнюю девочку внутри неё, которая мечтала гулять вот так, держась за руку, со своей любовью. Ей так хорошо в это мгновение от этого простого жеста, что душит сердце от восторга, и она не может его сдержать, смотря на Габриэля, как на самого прекрасного человека в её жизни. Она начинает сомневаться, что это не так и есть. — Если бы было можно, я бы кричала об этом. Спасибо.       — Что держу тебя за руку? — слабо спрашивает Габриэль, видимо, поражённый до глубины души её искренней радостью.       — Да, — просто отвечает Маринетт, не в силах прекратить улыбаться.       — Как мало тебе нужно, — неуверенно улыбается ей в ответ Габриэль, и Маринетт пожимает плечами. Она знает, что он может подарить ей хоть половину мира, купить любую одежду и любую еду, вот только ей ничего из этого не нужно. Все, чего она хочет — это чтобы Габриэль держал ее за руку, обнимал по вечерам, спал на ее животе и одевался ради нее в футболку просто, чтобы порадовать. Все остальное она может купить или создать сама, если ей понадобится, но она не из тех, кто помешан на материальных благах.       — О нет, мне нужно очень много, — внезапно понимает Маринетт, перечислив про себя все, чего от него хочет. — Но главное держи за руку, этого достаточно.       — Хорошо, — довольно легко соглашается Габриэль, все ещё не отводя от нее взгляда, и поднимает их сцепленные руки, целуя её пальцы. Маринетт не может перестать заставлять себя дышать, потому что её лёгкие просто отказываются работать, слишком поражённые обилием её чувств и эмоций. — Буду держать, пока ты этого захочешь.       Я всегда буду хотеть, думает она с отчаянием, когда они снова врываются в суету вечернего города. Так долго, что ты устанешь держать.       Габриэль чувствует ее эмоции. Она знает, что чувствует, потому что он меняется в лице, потому что он крепче сжимает ее руку и поглядывает на нее чаще, чем всегда. Это кажется ей таким милым — он явно думает о ней, она это тоже чувствует, это почти всегда обоюдное, взаимное чувство. Он тоже светится в некотором смысле, когда она рядом, и это замечают даже другие люди. Нет ничего приятнее, чем понимать, что у них есть шанс — у них и у их отношений, даже если они упорно избегают разговоров об этом.       Как же Маринетт хочет, чтобы все ее ощущения и предчувствия стали правдой.       — Ну так что? — с деланным энтузиазмом произносит Маринетт, когда они молчат ещё с десяток минут, просто продолжая идти, но на Габриэля старается не смотреть, потому что он каким-то образом всегда считывает в ее глазах, что именно она чувствует. — Возьмешь нам сырные лепешки и пойдем на берег Сены, болтать ногами в воде? Даже не могу тебя представить в этой роли, если честно, но даже это кажется достаточно романтичным.       — Маринетт, — Габриэль тянет её чуть на себя, вставая к ней лицом, и Маринетт против воли поднимает голову, смотря ему в глаза. Он обнимает её свободной рукой за талию, крепко прижимая к себе и практически целуя в волосы. Маринетт испуганно дёргается, пытаясь отстраниться, потому что почти уверена, что их могут поймать на камеру, но почти сразу льнет обратно, крепко обнимая его в ответ. Габриэль отступает, но так и не выпускает её руки из своей. — Я не знаю, о чем ты думаешь, но могу пообещать тебе, что с моей стороны это надолго. Это, — он приподнимает их руки и чуть улыбается. — Я же сказал: пока ты хочешь.       — Даже если на… долгий срок? — осторожно спрашивает она, не очень уверенная, что это вообще стоит обсуждать сейчас, но Габриэль только чуть улыбается в ответ вместо всех слов. Это значительно успокаивает, пусть и не искореняет из души все беспокойство, но ей действительно становится немного легче.       — И я не против сырных лепешек, если они так прочно засели у тебя в голове, — чуть наклонившись вперёд, как будто ему семь и он пытается уговорить её залезть на дерево прятаться от взрослых, и с долей озорства улыбнувшись, произносит Габриэль, тут же выпрямляясь обратно. Такие моменты, когда он словно снимает с себя все ограничения и становится собой, делают её ещё более счастливыми.       — Веди меня, — смеется Маринетт и первая же шагает вперед, чуть потянув его за собой. — Надеюсь, что там в самом деле можно будет поесть, потому что на этой встрече я так и не смогла этого сделать. Кто вообще придумал в таких ресторанах готовить такие маленькие порции?       — Невероятно огромный минус, — Габриэль улыбается ей, чуть дергая её в другую сторону не в ту, в которую она шла. — Но там можно будет поесть, не волнуйся.       — Тогда я благополучно не стану начинать есть тебя. А откуда ты знаешь, где там вкусно? Я думала, ты из тех, кто ест только в ресторанах.       — Под покровом ночи я выхожу и пробую все сырные лепешки округи, — говорит Габриэль таким довольным тоном, что Маринетт снова смеется. — Такая вот у меня тайная жизнь.       — Какой ты загадочный, — практически мурлыкает Маринетт, обнимая свободной рукой его плечо и прижимаясь к нему ещё ближе. — Ладно, доверяю твоему вкусу.       — Тебе нравится? — Габриэль неловко целует ее в волосы и, тихо хмыкнув, подталкивает в переулок, обнимая за талию и прячась за выступом, чтобы поцеловать. Маринетт касается кончиками пальцев его губ, когда он пытается поцеловать ее во второй раз и смеется дезориентированному и возмущенному выражению, отразившемуся на его лице.       — Тебя словно со школы на улицу с девочкой не отпускали, — Маринетт касается кончиком пальца его носа и отстраняется. — Я очень хочу есть, и либо я целуюсь с тобой, либо мы все-таки едим. Прошу тебя выбрать второе, от всей души.       — Значит, целовать меня ты не хочешь? — притворно возмущенно спрашивает Габриэль, но покорно берет ее за руку и ведет дальше, незнакомой Маринетт дорогой. — Я запомню, мадемуазель Дюпен-Чен, и сокращу твои выходные до одного дня, чтобы целовались мы только дома.       — Ты не можешь, я натравлю на тебя профсоюз! — Маринетт цепляется за его предплечье и возмущенно тянется к его лицу, чтобы сделать что-нибудь нехорошее, но он ловко увлекает ее скорее перейти через дорогу, да так быстро, что ей приходится почти бежать. — Общество защиты животных! Общество сумасшедших Парижа! Ты хоть что-нибудь боишься?       — Не скажу, — довольно произносит Габриэль, и они неожиданно замирает у неприметного ларька почти у самого берега Сены, прячущегося между двумя домами, сравнительно новыми. — Пришли.       — И что же тут…       — Месье Габриэль, — звучит внезапно старческий голос из-за прилавка, и оттуда выглядывает мужчина преклонного возраста, упираясь одним локтем в стойку, а вторую руку протягивая Габриэлю, которую он удивительно бодро пожимает. — Наконец-то вы пришли, я уже устал надеяться. И с вами великолепная дама!       — Даму зовут Маринетт, — представляет ее Габриэль с таким теплом в голосе, что у нее снова замирает сердце, а в голове бьется одна мысль о том, что он не может так искусно притворяться. — А это месье Фаблюр, и он печет лучшие лепешки в Париже. Он был моим наставником, когда я начинал работать, а потом решил, что хочет заняться чем-то более важным. И вот мы здесь.       — Я не видел вас последние пять лет, — замечает Фаблюр, имя которого Маринетт кажется смутно знакомым, но она смущается спросить его. — С тех пор, как вы приводили сюда сына. Теперь, я вижу, вы намного счастливее, — его глаза останавливаются на лице Маринетт, и та, внезапно для самой себя, цепляется за предплечье Габриэля и прижимается к нему, прячась от этого взгляда.       — Вы её смутили, — с тихим смехом произносит Габриэль, послушно обнимая её за талию и позволяя ей спрятать лицо у себя на плече, и Маринетт замирает, прижимаясь к нему, завороженная этим коротким смехом, ярким и пронзительным. Она никогда раньше не слышала, чтобы Габриэль так смеялся.       Боже мой, я так сильно его люблю, внезапно осознает Маринетт, чувствуя, как этот смех проскальзывает под ее кожу и растворяется в ее душе. Она почти не прислушивается к тому, о чем говорят мужчины, позволяя мыслям захватить ее. Она не думала, что все настолько глубоко, но вот они здесь, и она любит его так сильно, что в солнечном сплетении что-то сжимается, что кажется, будто свет светит только для них, а мир подернут блестящей пурпурной дымкой. Маринетт и не думала, что может любить кого-то так сильно, но это чувство куда глубже — и все это рождает его тихий, бархатный, глубокий смех.       Так он не смеялся никогда. Так, будто свободен. Так, будто у него нет этого каменного багажа за плечами. Так, будто он чувствует себя окрыленным и таким же бесконечно влюбленным, как она. В этот момент, на этой наполненной прохладой улице, в окружении голубей и чаек, напротив старой лавочки без вывески, Маринетт чувствует, что переступает какой-то новый порог и закрывает за собой дверь.       Она приподнимается на носочках и целует Габриэля в челюсть, когда Фаблюр отворачивается, приняв его заказ.       — Все хорошо? — тихо спрашивает Габриэль, опуская ладонь ей на спину и чуть поглаживая. — Чуть попозже найдем тень и уедененное место.       — Да, все замечательно, — она улыбается чуть дрогнувшими от волнения уголками губ и снова кладёт голову ему на плечо, упираясь в него щекой, на этот раз так, чтобы видеть Фаблюра и смотреть за его движениями из-под ресниц. Она снова чувствует себя маленькой девочкой, которая очень и очень долго искала дорогу домой.       Она позволяет себе быть такой, потому что Габриэль ее защищает, дает ей возможность смущаться, прятаться, прижиматься к нему, потому что он закрывает ее своим плечом — и Маринетт отчетливо осознает, хоть для этого и нет никаких причин, что он сделает это не только от любопытных глаз, но и от более серьезной опасности.       — Прекрасная Маринетт может приходить в любой момент, — доносится до нее теплый, любезный голос, и Маринетт снова вспыхивает, бормоча слова благодарности. Она почти уверена, что Фаблюр понимает, что она чувствует, будто бы проникает в самую ее суть, и это непривычное, странное чувство волнует ее. Наверное, таким мог бы быть Бражник. Маринетт выбрасывает из головы эти мысли сразу, как только они там появляются, и прижимает к груди горячий бумажный пакет, выпустив Габриэля.       На прощание Габриэль обнимает хозяина лавки, даже не поморщившись, и они устремляются вниз по реке в поисках безлюдного места, где смогут посидеть.       — Значит, вы близки? — спрашивает Маринетт, чувствуя невероятную свободу в том, что именно она может говорить, как будто этот поступок Габриэля открыл ей новую возможность, для которой прежде у нее не хватало уровня. — Ты выглядел очень расслабленным.       — Нет, не близки, — задумчиво говорит Габриэль и косится на Маринетт, явно раздумывая, может ли он позволить себе ее обнять. — Но мне необъяснимо хорошо в его обществе. Я вообще не очень суеверный человек, но почему-то всегда, когда моя жизнь меняется к лучшему, я оказываюсь у его лавки. Значит, случится что-то очень хорошее.       — Ты хороший, — улыбается вдруг Маринетт. — Просто замечательный, на самом деле. Это считается?       — Нет, — Габриэль снова тихо усмехается, отводя взгляд, и поправляет волосы, зачесывая их назад — Маринетт едва успевает схватиться за его локоть, настолько её взбудоражило это действие. — Но то, что хорошая ты, считается.       — Вот как, хочешь сказать, что суеверие работает только для тебя и хорошее получишь ты один? — поддевает его Маринетт, все еще чувствуя слабость от этого его очень привлекательного жеста. Несколько секунд она мучительно думает, что бы ей такого придумать, но в итоге просто невзначай прижимается к его руке. — А как же я?       — Ну, тебе достался я, так что сложно сказать, почему суеверие на тебе не сработало…       — Я тебя сейчас лепешками побью, — фыркает Маринетт и возмущенно поджимает губы, но тут же расслабляется, понимая, что он, скорее всего, шутит. — Но я рада, что делаю твою жизнь лучше.       Он как будто бы хочет что-то сказать, но не решается — Маринетт видит это по выражению его лица, — и в итоге просто наклоняется к ней, касаясь коротким поцелуем губ.       — Это ты сейчас печать на мне поставил? — отшучивается она слабо, позволяя Габриэлю хранить его тайны и мысли при себе, и он снова её целует, на этот раз чуть промахиваясь и попадая в уголок губ. — Это значит «да»? А где появится надпись «собственность Габриэля Агреста»?       — Мы потом проверим, — тихо говорит Габриэль таким голосом, что у Маринетт мурашки по спине бегут от не слишком уместного желания оказаться с ним наедине, — каждый миллиметр твоей кожи. Где-то точно должна остаться моя вотемарка.       — Очень интересно, а моя у тебя появится? — немного хрипло говорит       Маринетт, которую настолько кидает в жар, что ей приходится опустить пакет с едой чуть ниже, чтобы он не соприкасался с телом.       — Она уже есть, ещё с первого поцелуя, просто невидимая, — к ее       неудовольствию очень спокойно говорит Габриэль и быстро целует ее в волосы, будто не может перестать, отстраниться. — Может быть, потом проверишь, вдруг ты тоже можешь её видеть.       Маринетт кажется, что она падает в колодец. У нее темнеет в глазах, а ноги становятся совсем ватными, лишенными опорами. Если Габриэль что и умеет, так это залезть к ней в душу, перемолоть ее и заставить хотеть его парочкой слов.       — Это… нечестно, у тебя даже дыхание не сбилось, — замечает Маринетт, сжимая пальцами его руку, и Габриэль подталкивает ее в сторону, заставляя пойти к воде. — Тоже так хочу уметь.       Они спускаются ниже, останавливаясь под тенью моста, и Маринетт переводит дух, но, прежде чем успевает опуститься на лавочку, Габриэль перехватывает её за руку.       — Ну куда ты падаешь, уже ведь очень скоро, холодно, — возмущается Габриэль и снимает пиджак, постели его сверху. Только после этого Маринетт очень довольно садится. — Кстати, не замёрзла? К ночи чуть морозит, — он садится рядом. Его голос опускается почти до шепота.       Маринетт поднимает голову и касается кончиками пальцев его лица, встречая его взгляд, глубокий и бегающий по его лицу. Она ласково гладит его по щеке и качает головой.       — Совсем нет, тем более, ты отлично умеешь сделать так, чтобы меня бросало в жар, — усмехается Маринетт и невинно касается губами его губ. Габриэль чуть вздыхает, мимолетно потянувшись за ней, когда она отстраняется, и смотрит изпод ресниц. — А если опустить флирт, то нет, мне не холодно. Когда будет, я тебе скажу.       — Договорились. А умение держать лицо не значит, что я сам абсолютно спокоен, — замечает он. — Ну это так, к слову на твои возмущения.       — Значит, где-то очень, очень, очень глубоко в душе ты взволнован? — с ехидцей спрашивает Маринетт, приподняв брови, и Габриэль легко ей улыбается.       — Возможно, — отвечает он уклончиво.       — Возможно? — Маринетт опускает ладонь на его бедро и думает о том, что однажды в лепешку разобьется, но сорвет с него эту маску в самый неподходящий момент. Однажды, когда ей не будет так сильно хотеться есть.       — Думаю, уже завтра всему миру станет известно о нашей с тобой связи, — усмехается Габриэль, но руку Маринетт не убирает, даже когда она поднимается чуть выше, а сама она отворачивается, не очень ловко вытаскивая большую лепешку с начинкой из пакета. — Не очень-то мы хорошо скрываемся.       — Ну ответишь на вопрос журналистов свое «возможно», и они отстанут, — практически мурлыкает Маринетт, прислоняясь к его руке, которая обнимает её за плечи.       — Хороший план, ты у меня такая умная, — ласково отвечает Габриэль, и Маринетт довольно хихикает.       — Почему я чувствую иронию в твоих словах? — смеется Маринетт и, когда Габриэль начинает отнекиваться, отстраняется, совершенно довольная эффектом, все-таки принимаясь за еду. Какое-то время они проводят в умиротворенном и очень довольном молчании. Маринетт это очень нравится — комфортно помолчать с человеком порой даже важнее, чем поговорить. Хорошо, когда не нужно говорить больше, чем можешь сказать, но тебя все равно поймут. Она жуёт свою лепешку — невероятно вкусную, к слову — и изредка протягивает её Габриэлю, потому что у него какая-то другая начинка.       — Габриэль?       — Да? — он кидает кусочек выпавшего овоща из пакета чайкам, с рассеянным интересом наблюдая, как они с криками дерутся за него. Маринетт на мгновение тоже смотрит в ту сторону, едва не забыв о том, о чем хотела спросить.       — Ам… Да, в общем, мне просто интересно, до меня, кроме твоей жены, много девушек приходило с тобой к Фаблюру?       — Ну, — Габриэль снова кидает кусочек, не отводя от чаек задумчивого взгляда. — Я не был там с Эмили. Только с Адрианом, — и, не дав Маринетт среагировать, добавляет: — У Фаблюра уже был там ларек, когда мы с ней были знакомы, и они знали друг друга, но вне того места. Я ходил туда один, и несколько раз с Адрианом, так что ответ на твой вопрос: ноль. А зачем тебе? — он переводит на неё быстрый взгляд и сразу отворачивается.       — Стало интересно, что он имел в виду под «вы намного счастливее», — Маринетт тоже предпочитает наблюдать за птицами, чем смотреть на Габриэля в попытке понять его чувства. Теперь ей кажется, что не стоило поднимать эту тему, но слова уже прозвучали и деться от реальности некуда. — Вдруг была какая-то не очень счастливая любовь, или вроде того, поэтому ты не хочешь ничего серьезного сейчас.       — Ну, возможно, с Эмили, но я уже сказал, она со мной туда не ходила, — Габриэль улыбается, коротко смотря в её сторону, и Маринетт удивлённо смотрит ему в глаза. — Думаю, он имел в виду работу.       — Работу? — переспрашивает Маринетт ещё более непонимающе. Она тоже не отворачивается, хотя выдержать этот взгляд ей очень сложно, ведь в нем так много чувств так много эмоций, что она почти не может дышать от осознания, что это едва не первое его признание вслух — пусть и без прямых слов о любви.       — Ну да, — произносит он, отворачиваясь обратно. — Раньше это была единственная отдушина, да и в целом ответственность за бизнес пересиливала удовольствие от того, чем я занимаюсь. Видимо, он знал об этом. С тобой я снова просто творец.       — Рада, что тебе лучше, — искренне произносит Маринетт протягивая к нему руку, и Габриэль с готовностью хватается за её пальцы, крепко сжимая их, и, поднеся к губам, коротко целует. — Мне тоже нравится с тобой работать. Извини, что спросила про это, в следующий раз тебе не обязательно отвечать, если не захочется.       — Всё в порядке, — он прислоняется к её плечу своим и чуть откидывается спиной на лавочку. — Если я хочу, чтобы ты была рядом, иногда придётся делиться чем-то, верно? Я любил Эмили, просто когда мы познакомились, я уже знал, что она болеет, поэтому каждый день с ней для меня был ожиданием худшего. Я не мог тогда погрузиться в работу, а после её смерти — тем более. Адриану было очень плохо, а мне было не до себя.       Маринетт замирает. Она знала, что жизнь сделала ему больно, но не представляла, насколько. Она не знает, каково ему было жить с этим каждый день, но догадывается, что это разрушило его куда больше, чем он показывает. Ей становится ещё хуже от мысли, что она все же заставила его это говорить.       — Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, — говорит Маринетт, сглатывая комок в горле, и смотрит на него широко распахнутыми глазами. — Ты же понимаешь, что я ничего не требую?.. В смысле, — она неловко замирает, потому что он снова смотрит ей прямо в глаза, — в отношениях. Я просто хочу, чтобы тебе было комфортно, и мне хорошо с тобой.       — Мне с тобой тоже, — он улыбается снова, переплетая их пальцы, и Маринетт находит в себе силы улыбнуться ему в ответ — и это даже искренняя улыбка, полная невероятной любви к нему. — Спасибо большое.       — И тебе, — Маринетт натянуто улыбается, совершенно не зная, что сказать, пока ее мозг в панике метается, пытаясь придумать что-нибудь умное и в тему. — Тебе спасибо.       — Мне нравится то, что начинает происходить в моей жизни благодаря тебе.       — У нас самые серьёзные тайные отношения, — Маринетт придвигается к нему ближе, давя смех, и крепко целует в щеку. Габриэль чуть жмурится. — Кстати, лепешки очень вкусные, — она чуть вертит пакетом в той руке, которая не была у Габриэля в ладони, и широко улыбается. — Мне понравилось наше свидание, оно было очень романтичным.       — О да, открывать свои старые травмы, как романтично, — мягко замечает Габриэль, и Маринетт щурится, смотря на него с укоризной. Он смеётся. — Прости. Я просто хотел показать, что ты значишь для меня больше, чем думаешь.       — Об этом я и говорю, — Маринетт прижимается щекой к его щеке и крепко жмурится, и Габриэль прижимается губами к её в волосам, когда она чуть склоняет голову, смотря на Сену. — Беру свои слова назад: ты очень романтичный.       

***

             Примечание к части       Вы знаете, что делать, чтобы главы выходили быстрее:       4276 3000 4648 4070       Примечание к части ЧИТАЙТЕ КОММЕНТАРИЙ ПОСЛЕ ГЛАВЫ       Глава двадцать пятая, 18+. Спасения и подарки              

***

      Она знает, что Габриэль там. Знает, что он в самой гуще перестрелки, и она уверена, что он не стоит в стороне, не прячется, потому что это совсем не в его духе, потому что он никогда бы себе не простил бездействие, даже если это совсем не его работа. Она знает его достаточно хорошо, чтобы предполагать это. И бледное лицо Нуара, который даже не думает шутить в этот раз, лишь подтверждает ее страхи.       Они врываются в задымленный главный зал — выстрел повредил проводку, и она вспыхнула, заставив виновников начать пытаться быстро покинуть помещение. Но и пострадавших тоже нет. Ледибаг быстро кивает Нуару, без слов предлагая ему начать обход и проверить здание на наличие людей в других помещениях, а сама быстро пересекает комнату, ловко перепрыгивая через горящий проем балкона, чтобы найти там Габриэля. Они оба знают, что так будет проще, что так будет правильнее, потому что Нуар не знает, насколько они с Габриэлем близки, и считает, что она будет более хладнокровна, а, следовательно, полезна, но на самом деле сердце у Ледибаг бьется как бешеное, когда она думает, что будет, если она не найдет его прямо сейчас.       Но она все же делает это сразу и видит его, прислонившегося спиной к бетонной стене и пытающегося что-то нашарить в кармане. Их взгляды встречаются — Ледибаг медлит всего мгновение прежде, чем кинуться к нему — она чувствует запах дыма, гари, крови и едва заметный оставшийся след парфюма, это сводит ее с ума, и она обнимает его поперек талии, прижимая к себе, бросает какие-то слова о помощи, даже толком не подумав, и выпрыгивает в окно, падая вниз с двухста метров, на ходу разматывая йо-йо. Сердце ее колотится от бушующего в крови адреналина и невероятного страха, но Ледибаг не позволяет себе даже мгновения слабости, даже если больше всего на свете сейчас ей хочется встать на дрожащие ноги, обнять Габриэля так крепко, как она только сможет, исцеловать его и плакать, плакать, плакать. Габриэль прижимается к ней так, будто она может раствориться в воздухе, и у Ледибаг сводит судорогой желудок, когда она вспоминает, где они вообще только что были и чего бы стоили секунды промедления для него — он был там на протяжении получаса точно, в комнате, полностью заполненной угарным газом, без возможности выйти. От этих мыслей у Ледибаг кружится голова.       Ледибаг позволяет себе коснуться губами его волос и мысленно пообещать, что все будет хорошо, прежде чем ее ноги касаются асфальта.       — Вы знаете, там ещё кто-нибудь есть? — спрашивает она чуть дрожащим от волнения голосом вместо «Боже, как же ты меня напугал, как же я люблю тебя, ну почему, почему ты оставался внутри так долго». Ледибаг смотрит в растерянные глаза Габриэля, все ещё доверчиво держащегося ладонью за ее плечо, и пытается заставить себя не кинуться обнимать его.       — Я не уверен, не знаю… — отвечает тот чуть надрывно, на выдохе, оборачиваясь на здание.       — Все хорошо, вы не должны это знать, — Ледибаг не может сдержаться и проводит рукой по его волосам, убирая их назад, и вздрагивает, заметив синяк на скуле. Габриэля, кажется, не волнует ни ее прикосновения, ни страх — да и Ледибаг все равно, она готова открыться ему прямо сейчас от смеси страха и облегчения. — Вы ранены?       — Немного задело ногу, там царапина, — Габриэль говорит дрожащим хриплым       голосом, но привычно твердо, настолько, что Ледибаг сразу верит его уверениям. — Я могу стоять, возвращайтесь назад.       — Но…       — Если заложников не вывели, то они еще там, — Габриэль прижимает руку к груди и снова пытается откашляться. Горло Ледибаг тоже свербит от угарного газа.       У нее слезятся глаза, и она радуется, что Габриэль скорее всего подумает, что это от дыма — сам он тоже весь в слезах и саже. Ледибаг смотрит на него, прямо в его воспаленные глаза, и ей как никогда страшно. Она хочет кинуться ему на шею, зарыдать, сказать, чтобы он больше никогда ее так не пугал, и признаться в любви, но, конечно, не может этого сделать сейчас. У нее еще будет возможность. Ей не кажется удачным делать это в подобной ситуации, пусть разум и кричит, что идеального момента все равно никогда не будет.       — Будьте осторожны, — единственное, что она способна вымолвить, и в два прыжка оказывается снова в здании, потому что с каждым мгновением ей все сложнее уйти. Она находит Нуара по их личному навигатору — и очень кстати включается в драку, помогая ему справиться с группой напуганных террористов, которым сражаться с супергероями уже не так весело, как унижать гражданских.       — Ты не торопилась, моя Леди, — бросает Нуар, вырубая последнего из оставшихся, уже не сопротивляющихся мужчин, шестом, и поворачивается к Ледибаг, которая, не заботясь о физическом состоянии преступников, жестко связывает их йо-йо. За окном, наконец, слышно сирены полицейских машин, будто бы кто-то наконец включил звук — все это время Ледибаг слышала только бешеное биение своего сердца и непрекращающие вертеться в голове панические мысли.       — Нашла Габриэля, он в порядке, — выдыхает она, и Нуар чуть приседает, прижимая руки к лицу. Ледибаг заканчивает связывать виновников, убеждается, что они не вырвутся до прихода силовиков, и садится рядом с сидящим на корточках Нуаром на пол. — Ты как?       Она не говорит ему про ранение. Увидит, когда будет в гражданском обличии, сейчас это ни к чему. Да и она сама не видела, что там на самом деле, просто очень надеется, что Габриэль не станет лгать, тем более, для этого нет никаких причин — она ведь Ледибаг, а не Маринетт.       — Спасибо, что нашла его, — Нуар приваливается к плечу Ледибаг и тоже садится на пол. — И что вернулась мне помочь.       — Глупенький, я не могла иначе, он ведь… — так сильно дорог нам обоим. — … не чужой мне человек.       — Спасибо, — повторяет как мантру Нуар, выпрямляясь и поднимаясь на ноги вместе с ней, и Ледибаг крепко обнимает его, крепче, чем смогла бы сейчас обнять Габриэля, передавая ему по максимуму всю свою поддержку и желание помочь, быть рядом. Пусть с Габриэлем все в относительном порядке, пусть все обошлось для них для всех, могло не обойтись. Она могла целовать его в последний раз сегодня утром, а ее последними ему словами было бы «Не забудь оставить мне ключи, чтобы я закрыла мастерскую», потому что ввиду таких вещей он почти всегда забывчив. Ей кажется, она должна говорить, что любит его, каждое мгновение своей жизни.       Но ничто так сильно не пугает ее, как его реакция — они не обсуждали, что между ними, она не его девушка официально, только между ними и, возможно, «по секрету» для других сотрудников.       Они перевоплощаются за углом, не дожидаясь, когда придут за террористами, переглядываются, надеясь, что никто, включая Габриэля, ничего не поймет, и бегут в сторону оцепленного здания. Пожарные заливают этаж водой, вокруг снуют полицейские, разбираясь с преступниками, а скорые мигают огнями — все, как и пару минут назад, когда они еще были героями, но для Маринетт все иначе. Теперь она не героиня, она просто маленькая слабая женщина, чей мужчина пострадал, пытаясь помочь другим.       Никем не замеченные в этой суматохе, они пробираются под кордоном и припускаются к скорой, к которой, как они видели, увели Габриэля.        — Папа! — громко вскрикивает Адриан, радостно и облегченно, когда они замечают Габриэля и понимают, что он спокойно сидит на кушетке, и никто вокруг него не носится. Габриэль вскидывает голову и раскрывает объятия — Адриан едва не сносит кушетку, падая в его руки, но никто не говорит ни слова против.       Маринетт неуверенно подходит ближе и улыбается. Сердце ее колотится, как безумное, а она даже не может проявить столько же чувств, сколько Адриан, потому что они все еще ему не сказали. В этот миг она думает, что скрывать это по сей день невероятно глупая затея.       — Все хорошо, хорошо… — бормочет Габриэль, прижимаясь губами к его волосам, и встречается взглядом с Маринетт. Он протягивает к ней руку, и она, не удержавшись, прислоняется к нему, осторожно и мягко, погружаясь в его объятия, как в избавление от всех бед. Нет ничего страшного в том, что она обнимет его, верно? Они ведь и друзья тоже, друзья могут позволить себе объятия, и они не будут казаться подозрительными. Меньше всего Маринетт хочет, чтобы из-за ее желания быть сейчас как можно ближе к Габриэлю пострадали его репутация или отношения с Адрианом.       — Видимо, тебя вообще нельзя оставлять одного, — бормочет Маринетт не слишком довольно, таким образом реагируя на колоссальный стресс. — Будем теперь на все мероприятия ходить вместе.       — Да, да… — очень тихо соглашается Габриэль, крепко обнимая их обоих и, кажется, даже не понимая, что она говорит. — Как скажешь.       — Что ты там вообще делал? — спрашивает Адриан, чуть отстранившись, и смотрит на него с такими беспокойством и недовольством, что Габриэль может только неловко ему улыбнуться.       — Это был благотворительный вечер, — мгновенно отвечает Габриэль и гладит Адриана по щеке, по лбу, убирая назад пряди волос с нежностью, наблюдать за которой Маринетт настолько приятно, что ее собственная тревога почти отступает. — Предполагалось, что я пробуду там два часа, пожертвую деньги и поеду обратно в мастерскую, но вот…       — Там было очень много денег и дорогих вещей, — поясняет Маринетт еще больше нахмурившемуся Адриану. — Никто не думал, что может произойти чтото такое — такие мероприятия обычно очень хорошо охраняются, и… Ты чертовски «везучий» человек — надо же так, они пришли именно в те два часа, что ты там находился.       — Почему ты сразу не ушел? — снова с едва паническим голосом спрашивает Адриан. — Когда понял, что происходит.       Габриэль отводит взгляд и снова пытается Адриана обнять, но тот удивительно твердо упирается ладонью ему в грудь, не позволяя сделать это. Недовольство, страх, почти паника, кажется, готовы завладеть Адрианом окончательно — Маринетт видит это по выражению его лица, — когда Габриэль беспокойно касается его лица и проводит костяшками пальцев под глазом к виску, почти сразу обнимая его ладонью за щеку.       — Я не смог, — тихо говорит Габриэль. — Пожалуйста, сынок, прости меня, но там были люди, и я не смог уйти, зная, что кому-то нужна будет помощь, а потом вход завалило, и меня отрезало…       — Они и сами могли выйти, — со слезами на глазах произносит Адриан, не пытаясь вырваться, но как-то обмякая в его объятиях. — Ты только больше сам пострадал…       — Он выводил людей, — вдруг не очень умно произносит Маринетт, широко распахивая в сторону Адриана глаза и даже не думая в это мгновение о том, как будет объясняться перед Габриэлем, что знает о том, о чем знает только Ледибаг. Адриан приподнимает брови, показывая, что понял, и отворачивается, вздыхая. — Ты молодец, Габриэль. Просто в следующий раз, прошу тебя… будь осторожнее. Не думаю, что мы сможем простить тебе какой-нибудь перелом, — она улыбается дрожащими губами, испытывая почти нереальное желание поцеловать его прямо сейчас, но лишь смотрит ему в глаза, надеясь, что он увидит, как сильно дорог ей.       — Меня спасла Ледибаг, она всегда приходит в нужный момент, — говорит Габриэль очень странным тоном, почти отстраненным, вот только глаз не отводит, и в них столько тепла, желания принятия и прощения, что у Маринетт горло сжимает спазмом. Он верит в нее во всех ее ипостасях, даже если не знает, кто она на самом деле, верит, потому что не может иначе, потому что если перестанет верить, то мир станет более несправедливым, чем он есть сейчас, а Габриэль бесконечно не выносит несправедливость. Маринетт смотрит ему в глаза неотрывно и внезапно осознает, что, возможно, им и правда не следует останавливаться, раз они столько значат для жителей Парижа.       — Капелька удачи и волшебства, и вот мы здесь. Но я обещаю, что не буду рисковать больше, чем нужно, ради вас.       — Спасибо, — облегчённо вздыхает Адриан и улыбается чуть дрогнувшими губами. — Маринетт на тебя хорошо влияет, раз ты так быстро согласился.       — О да, самое время обсудить моё воспитание, сын, — едва фыркает Габриэль, смотря на него с нежностью, и Адриан, вопреки всей тяжёлой ситуации, только вымученно улыбается. — Мне что-то вкололи, кажется, успокоительное, я так и не понял, но, в общем и целом, я здоров, так что можем поехать домой.       — Я вызову водителя, — тут же реагирует Маринетт, не дав Адриану подскочить — сейчас для него намного важнее быть рядом с отцом, и она принимает это больше, чем могла бы, потому что знает Адриана лучше всего на свете. К тому же, это часть их жизни — быстрее взять на себя самое тяжёлое дело, чтобы другому было легче выполнять свое. Маринетт гладит Габриэля по руке и, не сдержавшись, наклоняется, коротко целуя его в щеку — свой максимум, который он может себе позволить на людях. Габриэль улыбается ей, когда она отходит, доставая из сумки телефон.       Заняться чем-то полезным, переключить мысли на мелкие задачи помогает Маринетт собраться и оттолкнуть от себя страх, почти панику. Адриан не поймет, да и никто вокруг не поймет, включая Габриэля — он ведь не знает, что это она вытащила его, раненного и отхаркивающего собственные легкие, и не знает, что она видела, в каком ужасном месте и состоянии он был. Она не сможет ему это объяснить, а он вряд ли расскажет, так что Маринетт нужно сохранять спокойствие, даже если все, чего ей хочется — это кинуться Габриэлю на грудь и целовать его, пока все мысли не отойдут на задний план.       До приезда машины Маринетт успевает выловить работника скорой и переговорить с ним о состоянии Габриэля, и это немного успокаивает ее беспокойно сердце. Она помогает ему сесть в машину, отмахивается от водителя и коротко пересказывает ситуацию приехавшей и полной волнения Натали, которая садится на переднее сиденье. Габриэль выглядит уставшим и помятым, его внешний вид оставляет желать лучшего, и больше всего на свете Маринетт хочет поехать вместе с ними домой и убедиться, что с ним все будет хорошо, но не может найти причин, по которым ей могли бы позволить остаться, кроме правды — но она не уверена, что Адриан сейчас готов выслушивать какието несуществующие (или ещё хуже — реальные) причины, по которым она так сильно беспокоится за Габриэля. Он твой отец, и я не могу не думать, что ему может быть больно, потому что тогда будет больно тебе? Мы с твоим отцом хорошие друзья, можно мне остаться у вас на ночь? Знаю, звучит глупо, но твой отец стал мне таким близким другом, что я хочу остаться на ночь, чтобы следить за его состоянием?       Маринетт с замиранием сердца следит за тем, как машина поворачивает к той дороге, которая ведёт к её дому. Все вдруг решает Натали, когда Маринетт уже находит сотню и одну причину, включая самые глупые отговорки, по которым ей нужно в особняк Агрестов.       — Маринетт, вы не против остаться сегодня у нас? — спрашивает она таким тоном, что Маринетт сразу понимает, что она пытается помочь ей, и внутри сразу разливается волна благодарности. — Габриэль не любит врачей, а я не очень умею в заботу о людях, которые пострадали в подобных ситуациях.       — Д-да, конечно! — запнувшись от волнения, чересчур громко соглашается она и ловит взгляд Натали в зеркале заднего вида. Натали едва заметно кивает, показывая, что все понимает, и снова отводит взгляд, пока Маринетт, внезапно преисполнившаяся благодарности к этой женщине, поворачивается к Габриэлю. Он тоже выглядит по хорошему взволнованным, и Маринетт вдруг на фоне стресса становится невероятно смешно от того, что они ведут себя как подростки и чувствуют себя примерно так же, с одним небольшим отличием, что их любовь намного глубже, чем могла бы быть, будь Маринетт четырнадцать.       — Я мог бы позаботиться о тебе, пап, — тихо говорит Адриан, прижимающийся к его плечу, но Габриэль твердо качает головой и гладит его по волосам.       — Тебе самому сейчас нужна забота, — говорит он, и Маринетт думает, что она бы никогда в жизни в это не поверила, но Адриан не ропщет. — Маринетт сможет позаботиться о нас, в конце концов, она ведь наша подруга.       Вечер проходит в бесконечной суете. Маринетт помогает им обоим прийти в себя, насильно кормит, отпаивает успокаивающим чаем и пытается уложить спать, но Адриан все равно уезжает, сказав, что его очень ждет взволнованная Кагами, и они с Габриэлем снова остаются одни. Это кажется почти неловким, каким-то напряженным — в Маринетт много усталости и страха, и она просто не знает, как себя вести дальше. Она смотрит на него с настороженным ожиданием, наблюдает, как он снимает одежду, которую дали ему вместо его пострадавших брюк, и склоняется ниже, чтобы рассмотреть забинтованную ногу.       — Ты сказал, что здоров, — тихо говорит Маринетт, не поднимая глаз. Габриэль опускает ладонь на ее пальцы, но она осторожно их убирает. Повисает глубокая пауза, кажущаяся такой громкой, что Маринетт хочется закрыть уши. — Это не очень похоже на здоровье.       — Всего лишь царапина, — почти шепотом отвечает Габриэль. Голос его едва заметно дрожит, и Маринетт, опомнившись, забирается к нему на кровать ближе, укрывая его одеялом и опускаясь поверх, но тут же крепко обнимая поперек талии. — Я сглупил, я понимаю, мне стоило уйти раньше, но я… Маринетт, все бы так не закончилось. Я знал, что кто-нибудь из героев придет, знал, что Нуар по крайней мере… Это ведь я ему написал.       — Ну конечно, — Маринетт глубоко вздыхает, утыкаясь носом ему в грудь. — Но не делай так больше никогда. Если то, что есть между нами, хоть что-нибудь для тебя значит.       — Очень много, Маринетт, я… я так благодарен, что ты есть на свете, —       Габриэль обнимает её крепче и гладит по волосам. Ей этого достаточно. Ей этого более, чем достаточно. Она приподнимается и целует его в губы, осторожно, стараясь не касаться ран. — Я не знаю, почему так поступил, просто не мог иначе, ты ведь понимаешь? Знаю, что и ты бы не ушла, мне Адриан рассказывал, как ты однажды в школе спасала ребят до последнего, едва не оказавшись под завалами сама.       У Маринетт мгновенно всплывает в воспоминаниях то землетрясение, и она поджимает губы. Тогда у нее был талисман и она знала, что справится в любом случае. У Габриэля была только надежда.       — Это не то же самое, — говорит она, мгновение помедлив. — Но… но я понимаю, о чем ты.       — Я про то, что мы не выбираем, как поступим в такой ситуации, — он опускает руку с её волос на спину и прижимает к себе ещё ближе. Маринетт чувствует, как он утыкается губами ей в макушку, и к горлу её почему-то подступают слёзы. — И не можем предугадать заранее. Прости меня, не обижайся, пожалуйста…       — Я не обижаюсь, — искренне отвечает Маринетт и снова поднимает голову, чтобы посмотреть на него. — Ты поступил так, потому что ты хороший человек.       — Хороший?       — Откуда этот недоверчивый тон? — слабо улыбается Маринетт и снова целует. — Поспи, ты так устал, ты должен отдохнуть, а утром все это не будет казаться таким… каким кажется сейчас.       — А ты? — он задерживает дыхание в попытке не закашляться, и Маринетт осторожно гладит его по плечу. Она чувствует, что Габриэль едва держит глаза открытыми, но продолжает бороться со сном, потому что не хочет ее оставлять даже на несколько часов.       — А я буду рядом, пока ты не уснёшь, и потом буду охранять твой сон, — шепчет Маринетт ему в плечо, опуская на него голову, и Габриэль, ничего не отвечая, лишь вздыхает. Он засыпает почти мгновенно, и какое-то время Маринетт тоже существует где-то на грани яви и сна, подсчитывая количество его вздохов. Она думает о своей любви к нему, о том, что не ошиблась в этом человеке, о том, что он потрясающий и о том, что она хочет запереть его в этой комнате, чтобы ничего больше не причинило ему боль или вред, но знает, что куда важнее просто быть рядом с ним и помочь пережить это, когда придет время. Как сейчас. Как прежде с его прошлой болью. Она не может защитить его от всего, это горько, но она может отдать ему свою душу, чтобы ему было не так сложно идти по жизненной тернистой порой дороге.       Спать у Маринетт в конце концов не получается, и, когда Габриэль во сне отворачивается, она бесшумно поднимается и перебирается в крошечную мастерскую при спальне, оставляя небольшую щелочку, чтобы в случае чего услышать Габриэля. Она не знает, что хочет делать, но наполнена болезненным энтузиазмом, который просто необходимо выплеснуть, если она хочет успокоиться. Её душа хочет говорить, и Маринетт не может заставить этот голос молчать.       Она работает всю оставшуюся ночь, до самого утра, и засыпает всего на час, когда подарок Габриэлю уже готов и упакован, а первые рассветные лучи пробиваются в оконные стекла. Маринетт просыпается с лихорадочным ощущением бодрости, и просто смотрит на Габриэля, пребывая где-то за пределами реальности, но всё же прекрасно понимая, что происходит, потому что как только замечает, что Габриэль начинает постепенно выскальзывать из морока сна, мгновенно подбирается, как перед стартом.       — Наконец-то ты проснулся, — Маринетт подпрыгивает на кровати, как только Габриэль распахивает глаза, сонный и не понимающий, что ей от него нужно, и тянется вниз, чтобы поднять с пола коробку. Маринетт едва не заваливается назад, но удерживает равновесие и ставит коробку между ними на кровать, пока Габриэль с немного удивлённым видом нащупывает на тумбочке свои очки.       — Что случилось? Надо было разбудить, если что-то важное, я просто… не понимаю… — бормочет он и смотрит сначала на коробку, потом на Маринетт. — Рождество в июле?       — День святого Грааля из Скандинавии или правого цветного носка из киновселенной Марвел — можешь что угодно придумать, если тебе так хочется, но-о, — она подталкивает пальцем коробку, придвигая её ближе к Габриэлю, — ты всё равно откроешь. Пожалуйста, — она складывает вместе ладони и, не успевает Габриэль даже согласиться — или отказаться, что навряд ли, но она не понимает по его выражению лица сейчас, о чем он думает, — наклоняется, звонко целуя его в губы. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста.       — Хорошо, конечно, боже, — смеётся Габриэль, когда Маринетт и вовсе валит его обратно на подушки, продолжая расцеловывать его лицо. — Конечно, я открою.       — Ура! — Маринетт последний раз целует его в губы, поправляет съехавшие на бок очки и резко садится снова. — Итак…       — Откуда в тебе столько энергии с утра? — улыбается Габриэль и выпрямляется, переставляя подарок себе на колени. Маринетт всё ещё не может понять по выражению его лица, о чём он думает, поэтому немного тревожится. Вдруг их отношения не включают в себя внезапные подарки без повода? Но она так любит делать подарки.       — Сейчас полодиннадцатого и я просто ещё толком не спала, — философски замечает Маринетт, и тут же с ойканьем прячется за подушкой, когда Габриэль смотрит на нее очень сурово и резко. — Откро-ой пода-арок, а ругаться будешь потом, когда увидишь, что я тебе сшила.       — Надеюсь, это подушка для сна, чтобы я мог положить тебя на неё и заставить поспать, — произносит он с долей недовольства, но тут же, забыв все причины снова гнева, опускает глаза на подарок и начинает его распаковывать, довольно бережно раскрывая обёртку — Маринетт готова раскричаться от восторга о его бережливости даже по отношению к тем вещам, которые она дарит, и она снова складывает вместе ладони, прикладывая их ребром к носу и наблюдая за Габриэлем с не желающей сползать улыбкой. — Толстовка?       — Знаю, что ты их не носишь, но скоро уже будет холодно и ты сможешь носить ее дома, для меня, — Маринетт подбирается ближе, когда Габриэль достаёт толстовку, а коробку и шуршащую обертку отставляет на пол. — Для меня ведь можно? Хотя бы дома позволь себе быть не таким претенциозным. И вообще, я очень сильно переживала, так что это компенсация.       — Мне очень нравится, спасибо, — с улыбкой соглашается Габриэль и, потянувшись и коснувшись ладонью её щеки, целует Маринетт в губы. — Как думаешь, это может означать, что у нас новый этап развития отношений?       — Ну, если ты ее наденешь… — бормочет Маринетт, касается кончиками пальцев его груди и как-то незаметно ведёт ими вниз, расстегивая пуговицы его шелковой пижамы. Внезапно до её немного уставшего мозга доходит смысл его слов, и она резко поднимает голову, едва не ударяя его макушкой в подбородок. — Новый этап развития отношений?       — Мне не стоило предлагать? — как-то безнадежно спрашивает Габриэль, продолжая улыбаться, и мягко придерживает Маринетт, когда она подсаживается ближе. — Я просто почувствовал, что действительно рядом с тобой могу быть любым, что могу тебе доверять. И… нельзя быть таким глупцом рядом с девушкой вроде тебя.       — То есть, ты предлагаешь перейти рубеж? — неуверенно уточняет Маринетт, пытаясь подобрать слова так, чтобы его не спугнуть, но Габриэль решает все за неё, коснувшись пальцами её запястья.       — Предлагаю те самые серьёзные отношения, которые меня так сильно пугали в начале нашего… общения, — осторожно произносит он, мимолетно погладив ее по руке. — Прости, Маринетт, если тебя это все же не устраивает, просто я хочу тебя полностью в своей жизни, понимаешь? Хочу познакомиться с твоими родителями, хочу выходить с тобой на улицу и не бояться тебя поцеловать, и…       Маринетт не даёт ему договорить, она сжимает его руку и втягивает в поцелуй, снова роняя его на подушки. Она целует его и целует, вкладывая все свои чувства без слов, показывая, как сильно она этого хочет, как это было важно для нее и как она ждала этих слов. Она хочет, чтобы он не сомневался в том, что её это более чем устраивает, что она рада ему каждый миг своей жизни и что она тоже хочет его себе полностью. Ей надоело прятать свою любовь. Слова почти срываются с её губ, но она останавливает себя, боясь спугнуть момент, боясь сломать что-то очень важное, только зарождающееся между ними.       Поэтому она просто снова его целует.       — Это похоже на «да»? — бормочет Габриэль, когда она всё же отстраняется, тяжело дыша, и улыбается, проводя пальцами по её приоткрытым губами.       — Кажется, ты немного не понял, потому что твоя фраза звучит вопросительно, — шёпотом отвечает Маринетт, обнимая его так крепко, как только может. — Это должно быть уверенное «да».       — Понял, никаких вопросов, — чуть хрипло смеётся Габриэль и хватается за её талию, прижимая к себе с совсем неоднозначным намеком. Маринетт упирается ладонью ему в грудь, несильно, но твердо, и смотрит прямо в глаза.       — И что это вы делаете, месье?       — Хотел скрепить наши клятвы, — невинным тоном говорит Габриэль, обнимая её ещё крепче. Она чувствует своим бедром, что он и правда очень хочет, и всё же её одолевают сомнения. Вряд ли ему полезно будет сейчас заниматься физическими упражнениями, даже столь приятными. — Ну Маринетт, со мной ведь всё в порядке, подумаешь, царапина. Ты так прекрасна с утра… — он целует ее в шею, в подбородок, касается губами губ, и Маринетт ощущает, как с каждым мгновением всё сильнее сдает оборону. — Ты всегда прекрасна, но этот твой невинный взгляд, и ты такая теплая, а твои поцелуи самое восхитительное, что придумала вселенная, и все они специально для меня…       — Замолчи, — смеётся Маринетт, смущённо опуская голову и касаясь губами его шеи. — Так и быть, но если пообещаешь, что не будешь двигаться, — она замирает, дожидаясь неохотного «обещаю», и лишь после этого оживает, сама истосковавшаяся за эту ночь по его ласке и телу, и проводит руками по обнаженной груди выше, чтобы сильнее раскрыть его ночную рубашку. Она опускается к ключицам, проводит по одной языком, проходя к плечу, прикусывает губами нежную белую кожу, на которой даже от малейших грубых действий остаются следы, и снова возвращается к шее, исследуя каждый миллиметр кожи.       Габриэль резко выдыхает, когда она обводит языком ушную раковину, и цепляется за ее спину и бедра двумя руками, притягивая к себе так крепко, что она целое мгновение не может вдохнуть. Он чуть расслабляется, стоит ей отстраниться, но она опускает колено между его ног и тянется к его губам, сразу вовлекая в глубокий поцелуй, в который вкладывает всё своё желание.       Она хочет его сейчас себе полностью, она хочет окутать его своей любовью, своими ласками, стать частью одного целого, чтобы никогда больше не отпускать, чтобы не чувствовать себя больше такой растерянной и напуганной, такой маленькой перед тем, что она никогда не сможет преодолеть. Она не смогла бы выпустить его из объятий, даже если бы он попросил, но он и не просит — прижимается к ней крепко-крепко, порывисто отвечает на ее поцелуи, берет все, что может дать, и отдается до конца, не замечая ничего вокруг себя.       Маринетт целует его лицо, его плечи и шею, целует бесконечно, прогибаясь под жаркими, ласкающими ее тело руками — он раздевает ее, гладит кожу, задевает самые чувствительные, самые нежные места, срывая с ее губ тихие вздохи. Она проводит двумя руками по его груди вниз, обнажает его кожу, чтобы целовать до умопомрачения, пока не собьётся дыхание, пока не закончится этот день, пока их души не станут единым целым. Маринетт погружается в это чувство, даже когда ей начинает казаться, что времени недостаточно, что этого недостаточно, — если бы она могла, она замедлила бы время, чтобы остаться с ним в этом мгновении как можно дольше.       — Всё отдам за тебя, — внезапно шепчет Габриэль, когда она поднимается к нему снова, прижимаясь всем телом к его телу. Он прижимается губами к ее губам, обнимает ее за плечи, крепко и сильно, и Маринетт чуть приподнимается, упираясь коленями по обе стороны его бедер. Габриэль вздыхает, когда она, покачнувшись, опускается на него, принимая в себя, и соскальзывает ладонями по ее плечам на спину, крепко сжимая талию.       Маринетт прижимает ладонь к его щеке, заглядывая прямо в затуманенные серые глаза, и целует в уголок губ, почти сразу соскальзывая к подбородку. Отдай мне все свои поцелуи, все свои слезы, отдай мне свое время, свои воспоминания, свою боль и свою любовь, отдай мне все, что тебя тревожит, забери все, что сделает тебя счастливым, и верни мне все свои улыбки… Маринетт прижимается грудью к его груди, ведя руками вверх и вниз по его телу, жмурится от ощущения наполненности, правильности, от горячего жгучего ощущения, наполняющего ее с каждым мгновением все сильнее. Ей жарко и холодно, и она цепляется за него, как за спасательный круг, как за свою последнюю надежду, как за молитву, которую она произносит, даже не понимая ее сути, чтобы спастись — от одиночества, к которому она успела привыкнуть до него.       — Маринетт… — он так крепко к ней прижимается, что она почти не способна двигаться на нем, но все равно чуть приподнимается и опускается, чувствуя, как зудящее ощущение становится всё сильнее и сильнее, почти невыносимым, но все ещё не позволяющее соскользнуть ей за грань. — Боже мой…       Она приподнимает голову и кусает его губы, почти неосознанно, перемежая укусы поцелуями. Габриэль жмурится, приподнимаясь вместе с ней, и увеличивает темп, беря все в свои руки — и это оказывается так правильно, что Маринетт почти мгновенно перемахивает за грань своего удовольствия. Её все ещё бьёт мелкая дрожь, когда Габриэль отправляется за ней, прижимаясь губами к ее шее.       Когда все заканчивается и утихает, Габриэль обнимает ее за талию двумя руками, и Маринетт опускает голову на его плечо. В голове пустота, ни одной мысли, кроме осознания, что с этого момента все будет иначе. Она не понимает, почему, но чувство это такое сильное, что она не может ему противиться.       Она осторожно ложится рядом, и Габриэль вяло и неохотно садится, проводя ладонью по волосам. Маринетт хочет пожарить его за то, что он вообще-то обещал отдыхать, но он так её целует, что у неё не остаётся и капли возмущения, поэтому она просто кутается в одеяло, почти засыпая, и позволяет ему уйти в душ.       Новый этап отношений означает много, очень много, и всё это потому, что вчера он едва не погиб? Впрочем это неважно, если они смогут всем рассказать и наконец без увиливания быть вместе. Ей хорошо в любом случае, и в общем, и прямо сейчас — прямо сейчас особенно, потому что от одеяла пахнет его парфюмом, и она обнимает его крепче, поднимая со столика рядом книгу, чтобы заняться хоть чем-нибудь и не заснуть, но успевает её только открыть.       — Привет, — улыбается вернувшийся Габриэль, забираясь к ней в кровать, растрёпанный после душа и сушки, и подлезает под её руки. Маринетт тихо смеётся, позволяя ему пролезть к себе, и вяло касается губами его губ.       — Привет, — шепчет она и проводит рукой по его всклокоченным волосам, отстраняясь от приоткрытых горячих губ. Они встречаются взглядами и синхронно улыбаются. — Не против пока просто полежать, я немного устала?       — За кого ты меня принимаешь, я без намеков, — с шутливой оскорбленностью говорит Габриэль и сползает по ее телу ниже, целуя сначала в грудь, а затем в живот. Маринетт раздвигает ноги, чтобы ему было удобнее, и он укладывается частично на ее бедре, обнимая ее за талию и опуская голову на ее живот. — Что читаешь?       — «Хаос и творчество», — Маринетт приподнимает книгу и смеётся с того, каким становится выражение лица Габриэля, который искренне считает книги об истории моды, а, тем более, личностей, совершенно бесполезными. — Ну не всем же только колонки в журналах читать.       — На что это ты намекаешь? — он осторожно кусает ее в бок, вызывая у нее приступ смеха, но тут же устраивается поудобнее, обнимая ее крепче и прижимая к себе.       — Вижу, тебе лучше.       — Намного, но некоторые порезы ещё ноют, — со вздохом бормочет Габриэль не очень разборчиво, но по тону его голоса Маринетт догадывается, о чём он говорит, и перекладывает книгу в одну руку, вторую запуская ему в волосы. Он заметно расслабляется под её нежными пальцами. — И почему я не неуязвимый?       — Потому что ты всего лишь человек, — мягко говорит Маринетт, перебирая растрепанные пряди и раправляя их аккуратнее. Габриэль прикрывает глаза с таким видом, будто если бы мог мурлыкать, обязательно бы это сделал. — Раз мы начали серьёзные отношения, можно спросить?       — Тебе что угодно можно, — слабо отвечает Габриэль, чуть поворачивая голову и почти касаясь губами её живота. — Что такое?       — Ну, это ведь означает, что нам нужно будет поговорить с Адрианом, а потом — с журналистами, когда все узнают? — немного насторожившись, спрашивает Маринетт, и её рука на мгновение замирает в его волосах.       — Да, но не прямо сейчас, если можно, — он чуть улыбается, но Маринетт всё равно становится намного легче от мысли, что они наконец расскажут Адриану. — Потому что прямо сейчас я очень хочу спать и эксплуатировать тебя в качестве подушки. Тебе ведь никуда не надо?       — Хоть всю ночь эксплуатируй, — мягко говорит Маринетт, расслабляясь снова, и стараясь не улыбаться тому, как сонно на нее смотрит Габриэль, когда поднимает глаза. Маринетт гладит его по щеке и сама укладывает его поудобнее, вытаскивая частично придавленный ее ногой плед и накидывая его на Габриэля.       — Ну вдруг ты куда-нибудь собиралась, — едва разборчиво бормочет Габриэль, обнимая ее крепче, — в ванну там, или в туалет, или встретиться с друзьями, или…       — Спи, — Маринетт целует кончики своих пальцев и касается ими его щеки. — Или я тебе всё же мешаю?       — Не-не, представь, что меня тут нет, — отвечает Габриэль практически шёпотом, и буквально в следующее мгновение, стоит только Маринетт попытаться спросить, не нужно ли ему чего-нибудь ещё, она понимает, что он уже спит. Это так сильно откликается внутри неё любовью, что она едва способна вынести это чувство.       — Я люблю тебя, — шепчет она, не способная удержаться, и от ощущения ее всеобъемлющего счастья в уголках ее глаз начинают собираться слезы. Удивленно приподняв брови, она делает глубокий вдох, глубже зарываясь пальцами в его волосы, и откладывает книгу, осторожно забирая с полки над кроватью телефон.       Габриэль кажется таким невероятно милым и умиротворенным, пока прижимается к ней, погрузившись в сон, что она просто не может устоять, чтобы не сфотографировать его — ей нужно знать, что все это происходит с ней на самом деле.       Маринетт смотрит на фотографию всего несколько секунд, прежде чем решается отправить её Алье. Она понимает, что когда Габриэль узнает — а скрывать от него тот факт, что она его сфотографировала, она точно не собирается, — ему может это не понравится, но она просто не может не поделиться. Ей слишком хорошо, так сильно, что хочется кричать об этом всему миру.       Она отправляет ей фотографию и коротко жмурится от удовольствия, от ощущения собственной власти над жизнью, которую она наконец обрела.       Когда Алья читает и ничего не отвечает, Маринетт отправляет следом самый подходящий на ее взгляд стикер с человечком, у которого из носа бежит кровь, и быстро печатает:       «Алья, я хочу за него выйти.»       А: Я теперь тоже, девочка.       Маринетт тихо фыркает, чтобы не разбудить Габриэля, хоть и уверена, что даже если бы прямо сейчас в окно ворвался Кот Нуар, спихнув с подоконника горшок с цветком и перевернув в комнате все столы, он бы все равно продолжал спать. От мысли, как мало времени он уделяет на сон, ей становится нечеловечески обидно и больно, словно она перенимает на себя всего его горести.       А: Когда свадьба? Я буду тётей ваших детей?       «Не думаю, что ему это интересно.»       Маринетт печатает ответ и понимает, что это не причиняет ей той боли, какую должно бы. Она будет рада, если он захочет чего-то большего, но ей и так бесконечно хорошо с ним, она чувствует его уважение, и любовь, и нежность, и если он никогда не захочет об этом говорить, но продолжит обращаться с ней как с самой драгоценной реликвией — что ж, пусть так. По крайней мере, она точно знает, что единственная в его жизни и что он на самом деле желает, чтобы это была она, а не кто-то другой, принимая ее такой, какая она есть.       А: Моя журналистская чуйка подсказывает, что интересно.       «Пусть перепроверит источник информации.»       Маринетт медлит всего мгновение.       «Но я была бы рада, если бы она оказалась права.»       Маринетт выключает телефон и опускает его экраном вниз на кровать, опуская голову на подушку и закрывая глаза. Она вся сосредоточена на своих ощущениях, на теплом дыхании Габриэля на чуть оголившемся участке кожи под широкой футболкой, на его прохладных ладонях, обнимающих её так крепко, на весе его тела, на мягкости покрывала, на своих руках, касающихся его волос. Она слишком сильно его любит, слишком — потому что сама едва может думать об этой любви без заполняющего всю её суть бесконтрольного, лёгкого чувства правильности происходящего.       Она будто шла к этому всю свою жизнь.       С ней никогда не происходило ничего подобного. И это лучшее, самое чистое, самое смелое чувство в ее жизни, за которое она будет бороться, вгрызаясь за него зубами. Ей просто и по-человечески с ним хорошо, и она чувствует себя на своем месте, там, где и должна быть, а, значит, ее поиски закончены, как бы сильно он не сопротивлялся той реальности, которая уже их настигла. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Те, кто кидает донат, могут писать мне в твиттере или тут с подтверждением перевода — я накидаю вам какой-нибудь скетч♥️       Глава двадцать шестая. Последняя подготовка и отдых              

***

      — Габриэль, подай мне булавки, — просит Маринетт, извернувшись так, что начинает хрустеть спина, и замирает с протянутой рукой. У Габриэля такое лицо, что ей становится не по себе, но он покорно — и очень быстро — вкладывает в пальцы коробочку. Отвернуться она заставить себя не может, пусть он и делает это первым. — Что? Что не так?       — Всё в порядке? — севшим голосом спрашивает он, поправляя немного резким движением отросшие волосы. Ей кажется, что ещё немного, и у него сдадут нервы, но он просто замирает и смотрит на нее в ответ.       — Ну да, а в чём дело?       — Просто у тебя такой голос, — вздыхает он. — Ты почти несколько дней уже так ходишь и говоришь, как будто бы я сделал что-то не так.       — Что за глупости? — Маринетт против воли коротко смеётся, но, когда Габриэль не реагирует, откладывает в сторону ткань и булавки, и в несколько шагов подходит к нему ближе, обхватывая ладонями лицо и звонко целуя в губы. — Тебе не о чем беспокоиться, ты все делаешь правильно, а я даже не замечала, что как-то по-другому говорю, — она гладит его волосы, убирая их за ухо, и Габриэль подозрительно щурится, заставив её снова забавно фыркнуть.       — Может, я просто устала, но дело точно не в тебе.       — Правда?       Он, словно по-инерции, трется щекой об её пальцы и шире распахивает глаза. Он такой нежный и ранимый, что Маринетт становится немного совестно за то, что она позволила ему даже на секунду усомниться в том, что она любит его. Это забавно, но в то же время она понимает, что это для него значит.       — Конечно, это же ты, — говорит Маринетт, улыбаясь ещё шире. — Если бы чтото было не так, я бы сказала об этом.       — Возможно, — противится он, недовольно надувшись, и Маринетт снова целует его в губы, почти на последнем слоге. Габриэль охотно отвечает на поцелуй, гладит её по щеке и добавляет: — Ладно, убедила. Прости, что подумал об этом.       — Так ты выпрашивал поцелуй? — щурится она и снова склоняется к его губам, и целует, целует, нежно и терпко, чуть приоткрывая их, надавливая, обводя языком. Она гладит его по шее сзади, чувствуя его руки на своем лице, спине, плечах — в каждом прикосновении столько отчаянной нежности, что по её телу проходит дрожь. Отстраняясь, она ещё какое-то время смотрит ему в глаза. — Ты можешь целовать меня когда угодно, не прибегая к таким сложным схемам.       — Ну, вдруг ты не захочешь целоваться просто так, — тянет он медленно и, как только Маринетт пихает его в плечо, тоже смеётся.       — Ты в самом деле глупый, — она обнимает его за шею, рассеянно улыбаясь, и Габриэль обнимает её в ответ за талию. Ей хочется сказать ему все. Как она любит его, как он важен, сколько она готова пережить ради него и ради его благополучия. До того, как встретить его, Маринетт никогда не ощущала ничего подобного — она готова брать ответственность ради него, готова быть рядом не только в счастье и бороться за их отношения до конца. Маринетт всегда мечтала о большой и чистой любви навсегда, но она не знала, с чем эта любовь придет. И теперь она чувствует себя к этому готовой.       — Это не тайна, — говорит он и целует ее в волосы, замирая. И она тоже замирает и чувствует биение его сердца под своим ухом — быстрое-быстрое и очень трепетное. — Прости, это всё мои привычки и прочие мысли. Нужно какоето время, чтобы поверить, что я могу целовать тебя в любой момент.       — У тебя есть все время, которое тебе понадобится, — говорит Маринетт. поднимает голову и целует его в шею. — А ты сможешь привыкать, подавая мне булавки? Если мы будем только целоваться, мы никогда не закончим работать.       Габриэль неохотно выпускает ее и подает булавки, как она и просила, и Маринетт, бросив на него взгляд, все же возвращается к работе. Не то чтобы ей хочется что-то делать — августовская жара пробивается, кажется, даже через щели в бетоне, так что Маринетт чувствует себя как индейка на гриле большую часть времени, особенно теперь, когда кондиционер в мастерской пришелн в негодность. Поздний вечер и общая усталость нисколько не добавляют энтузиазма, но Маринетт упрямая, она не хочет признавать первой, что слишком устала.       — А я не против, — Габриэль упирается руками в стол позади себя и подсаживается, сдвигая ненужные ткани. — Звучит куда интереснее, чем какоето там соблюдение сроков.       — Что за образ эксцентричного начальника? — усмехается Маринетт и подкалывает юбку, со второго раза ухватывая ткань в нужном месте. — Я тебя сломала?       — Ну, если под этим словом ты подразумеваешь «научила жить», то да, именно так, — говорит Габриэль. Маринетт мельком на него смотрит, но тут же отворачивается, потому что только что скрепленный слой начал неправильно соскальзывать, образуя лишние складки. — Я потратил большую часть своей жизни на работу. Я очень рано начал работать, намного раньше, чем стоило бы, и не умею ничего другого. До последних месяцев у меня было не так много поводов радоваться жизни, так что я хочу наверстать упущенное.       — О боже, — доносится со входа голос Адриана, и Маринетт от неожиданности роняет коробку с булавками. — Я что, услышал эти слова? Тот хот-дог из забегаловки под мостом все же был не такой свежий, как я надеялся, и у меня слуховые галлюцинации?       — Ты ничего не слышал, — говорит Габриэль, спрыгивая со стола и опускаясь на колени рядом с Маринетт, чтобы помочь ей собрать булавки. Адриан садится с другой стороны, и Маринетт только и успевает подставлять им коробочку, будто они на соревнованиях кто поможет ей лучше. — И ты ел хот-дог?.. Слушай, это же небезопасно в незнакомых местах, ты не знаешь, что туда поло…       — Ты ничего не слышал, — передразнивает его Адриан, обрывая едва начавшуюся лекцию, и, положив последнюю булавку в коробку Маринетт, целует ее в щеку. — Вы оба выглядите как зомби. Когда вы в последний раз спали?       — Не помню, — Габриэль переворачивается и садится окончательно, приваливаясь спиной к ножке стола. — Кажется, в прошлом веке. Вот ты родился и я перестал спать.       — Ага, сваливай все на меня, — Адриан садится рядом и приваливается к его плечу. Маринетт смотрит на них и фыркает. Адриан и сам выглядит так, словно не спал с колыбели. Маринетт, даже будучи внутри этого бизнеса, до сих пор не понимает, как окружающие могут быть так жестоки друг к другу. В модельном бизнесе кажется, что если ты не страдаешь, значит, не работаешь, да и дизайнерский ушел не так далеко. Маринетт никогда не сможет принять необходимость так издеваться над живыми людьми ради красивой обложки.       И все же, она ведь тоже здесь. Маринетт поворачивается к своей работе и придирчиво щурится.       — Тебе не кажется, что на юбке слишком много слоёв? — спрашивает Адриан спустя несколько минут тишины, которые они потратили на изучение платья, и Маринетт, тоже севшая на пол и упершаяся подбородком в колено, устало зевает и неопределённо мотает головой, не отвечая. Адриан понимающе кивает. — Вот и я о том же. Когда, говоришь, это нужно закончить?..       — У нас две недели, — бормочет Габриэль, закрывая глаза. — Если честно, я уже ничего не соображаю…       — Интересно, как долго мы будем игнорировать реальность? — Адриан упирается щекой в волосы Габриэля и еле слышно вздыхает. — Знаете, иногда я готов все бросить и пойти лепить фигурки из солевой глины. А что? У меня талант. Вы бы видели, каких я леплю собачек.       — Я видела. Это не собачки, Адриан, это шарики на ножках.       Адриан еле слышно фыркает, но ничего не отвечает. Маринетт перебирается к ним и садится с другой стороны от Габриэля, упираясь щекой в его плечо. Она закрывает глаза, чувствуя в этот миг насколько устала от этой бесконечной гонки. В принципе, если они тут заснут, она совсем не будет против — Габриэль обнимает её рукой за плечи, и Маринетт чуть смещается с его ключицы на его грудь, вздыхая. Пахнет от него так вкусно, что она понимает — ещё мгновение, и она точно провалится в сон.       — Есть желание встать завтра пораньше, а сейчас всё бросить, — бормочет Габриэль прямо у неё над ухом. Его голос выдёргивает её в реальность, и она неохотно открывает глаза.       — Не могу поверить, что это говоришь ты, — со слабой улыбкой поддевает его Маринетт, стараясь, чтобы её голос звучал как можно мягче. — Встать раньше, чем мы уже встаём, нереально даже для меня.       Габриэль рассеянно усмехается и гладит её по щеке и волосам, неуверенно соскальзывая обратно на плечо. Она очень хочет поцеловать его, когда он обнимает её крепче, и знает, что он хочет этого тоже, но нельзя, потому что Адриан всё ещё не знает, а они всё ещё упорно откладывают этот разговор на потом.       — Посмотрите на них! — раздаётся вдруг довольно весёлый голос, и Адриан, видимо, успевший заснуть, внезапно резко подскакивает, ударяясь виском о подбородок Габриэля. Маринетт оборачивается и замечает Мишель, идущую к ним и практически падающую на стул перед ними. Адриан удивлённо хлопает ресницами, а Габриэль бессильно стонет, закрывая лицо ладонью. — Нет, ну серьёзно, посмотрите на себя: вы похожи на зомби, из которых всю кровь до этого выпили вампиры. Идите-ка все спать, мамочка Мишель вам поможет, и после двенадцати эта тыква превратится в карету, — она чуть пихает Габриэля носком ботинка в щиколотку. — Подъем, господин босс, иначе скоро вы вообще не встанете.       — Не хочу оставлять тебя одну и признавать, что ты умеешь быть доброй, — со вздохом говорит он, поднимаясь первым и подавая руки Адриану и Маринетт. Мишель громко смеётся. — Я оплачу тебе эти часы как полноценный рабочий день, раз ты пришла в выходной, еще и так поздно.       — Меньшего и не жду, так что давайте, топ-топ, — Мишель тут же теряет к ним интерес и отворачивается, поднимая со стола ткани. — И сразу ложитесь спать. Придёте завтра к девяти.       — Кажется, я забыл, что я здесь главный, — говорит Габриэль, когда они почти уже выходят из мастерской. Дверь за ними закрывается, отрезая от духоты и слепяще яркого света. Маринетт вздыхает с облегчением. — Откуда она вообще узнала. что мы здесь?       — Ну, я написал Анри, что иду к тебе, потому что иначе вы никогда не уйдете с работы, но это было аж полтора часа назад, — вяло говорит Адриан и нажимает кнопку вызова лифта. Маринетт, не открывая глаз, тихо хмыкает, и поворачивает голову, утыкаясь носом в плечо Габриэля. В принципе, она могла бы поспать даже так, можно было бы лечь под этим фикусом и забыться, ей не принципиально, но она знает, что никто ей такое не позволит провернуть.       — Не верю, что она ради нас поехала из дома в свой выходной в десять часов вечера, — говорит Габриэль, пока они спускаются вниз на лифте. — Возможно, завтра от моей мастерской не останется ничего, особенно, если следом заявится ещё и Анри.       — Вот это да, — говорит Адриан. — Такая вера в людей и столько любви к своим друзьям.       — Мишель мне не подруга, — тут же ерепенится Габриэль, но Адриан только смеется. Лифт останавливается в холле на первом этаже, и они дружно идут на выход.       — Ага, а я Папа Римский, — отвечает Адриан. Он довольно легко, будто это ему ничего не стоит и будто не он сейчас еле сидел с ними на полу, перемахивает через ступени вниз и останавливается, поворачиваясь к ним. — Вчера сан принял.       — Какой ты иногда вредный, — Габриэль склоняется и целует Адриана в лоб, долго и нежно. — Ты на машине? Или нужно вызвать тебе водителя?       — Нет, меня Кагами заберёт, вон она, — Адриан поднимается на несколько ступенек обратно и крепко обнимает их обоих. — Ну всё, до завтра, пап, жучок, — целует их обоих в щеки и спрыгивает на тротуар. — Напишите, как будете по домам. Вы же с водителем?       — Да, он сейчас приедет, — Габриэль взмахивает включённым телефоном с открытой перепиской, и Адриан довольно кивает.       — Всё, будьте молодцами и не работайте до утра, — говорит Адриан, подмигивает — уже достаточно бодро — и идёт к машине, навстречу Кагами, открывшей наполовину окно.       Маринетт улыбается, довольно и счастливо, и машет Кагами рукой. Ей нравится знать, что Адриан в безопасности и окружён любовью. Что еще она может желать?       — Я буду сдерживать твоего отца как могу, обещаю, — говорит ему в спину Маринетт, и Адриан смеётся. Лишь когда машина Кагами исчезает за поворотом, Габриэль позволяет себе обнять Маринетт за талию и поцеловать в висок.       — Хотелось бы мне узнать, как ты будешь это делать, — говорит он бархатным тоном, от которого у неё мурашки по коже и просыпается каждая клеточка тела. Она поднимает голову и гладит его по шее сзади.       — Ну, — шепчет она, приближаясь к его губам, — я что-нибудь придумаю, обещаю.       — Хорошо, что я тебе так доверяю, — Габриэль прижимается к её губам поцелуем, целомудренным и коротким, и Маринетт довольно фыркает, жмурясь. Даже полчаса без прикосновений и поцелуев рядом с ним теперь кажется пыткой. — Вот бы можно было не идти на работу завтра.       — Кажется, я ослышалась, — смеётся Маринетт, снова обнимая его за шею и приподнимаясь на носочках. — Габриэль Агрест и не хочет идти на работу? Или это тоже часть наслаждения новой жизнью?       Габриэль еле слышно хмыкает, смущенно поджимает губы и смотрит сначала ей в глаза, а затем поверх головы. За её спиной шуршат шины, но Маринетт не отводит взгляда, все так же крепко обнимая Габриэля.       — Возможно, — говорит он, и она быстро целует его в губы. — Мне нравится работать с тобой, но свободное время вместе гораздо интереснее.       — Неуже-ели? — лукаво тянет Маринетт, запуская руку в его волосы, и, приглаживая их, убирает назад. — Ну, тогда тебе придётся повысить парочку людей, чтобы освободить себе время.       — Хитро, — смеётся тихо Габриэль, и Маринетт, притягивая его к себе одной рукой за воротник, снова целует, просто, кажется, не в силах остановиться. Он обнимает её за талию, прижимая к себе, и отвечает на поцелуй — каждый раз в такие моменты ей кажется, что она рухнет на землю, если он не будет её держать. — И кого же мне повысить, м?       — А? — лепечет Маринетт, рассеянно переводя взгляд на его глаза. — Я забыла, о чём мы говорили.       Габриэль смеётся и нежно проводит носом по ее щеке, останавливаясь уха. Она смущенно фыркает, сжимая воротник в пальцах еще сильнее, и целует его в скулу.       — Мне нравится, что я на тебя имею такой эффект, — говорит Габриэль, улыбаясь шире, и, чуть пригнувшись, подхватывает Маринетт под колени так легко, словно она ничего не весит и словно они не работали пятнадцать часов кряду. — Это хотя бы честно.       — Честно? — Маринетт перехватывает его за шею, чтобы не упасть, и подтягивается выше. Габриэль прижимается ухом к ее ключице.       — Да, потому что я забываю даже как говорить, не то, что о чём.       — Ну, по-моему, говоришь ты сейчас вполне нормально, — она неловко и смущённо хихикает, когда к ним наконец подъезжает машина, и прячет лицо в его шее. Габриэль помогает ей сесть в машину, закрывает за ней дверь и садится с другой стороны — Маринетт почти моментально придвигается к нему ближе, и, когда уже Габриэль хочет обнять её за плечи, садится ему на колени и прижимается щекой к его макушке.       — Мишель вряд ли одобрит, если мы будем заниматься чем-то, кроме сна, ты же ее слышала, — с улыбкой говорит Габриэль. Он спускает с её плеча рубашку вместе с лямкой лифчика и прижимается губами к обнажённой коже, нежно, прикрыв глаза от удовольствия. — А мне слишком сложно устоять, когда ты так близко.       — Ну, вряд ли она станет проверять, — Маринетт выдыхает и запускает пальцы в его волосы, начиная легонько массировать. Ей так уютно и хорошо, что она с трудом может открыть глаза, чтобы посмотреть на него. — Можно я посплю на тебе?       — Ты можешь делать со мной всё, что захочешь, — говорит Габриэль, обнимая её крепче. Маринетт закрывает глаза окончательно, чувствуя себя защищённой от всего на свете. Его объятия будто бы везде, она словно закутана в самое тёплое одеяло в мире, — она в пузыре, в котором нет другого мира, в котором нет ничего вокруг, кроме них двоих, кроме безопасности и любви, и даже время работает иначе.       — Расскажи что-нибудь, — просит она еле слышно, вдыхая родной запах. Этот запах — самое дорогое, что у неё в жизни есть, то, ради чего она будет просыпаться, даже если все вокруг будет невыносимо, но сейчас — сейчас, здесь, в настоящем, в будущем, которое она видит перед собой, когда закрывает глаза, — она счастлива.       Габриэль гладит её по волосам, по спине, и она утыкается носом в его шею.       — Когда я был маленький, у меня было только свое место, — тихо начинает Габриэль, прижимаясь щекой к ее волосам. — О нём никто не знал, от родителей я прятался, а друзей, с которыми я мог поделиться, у меня не было. Мы жили за городом, недалеко от реки, так что я забирался в брошенный сарай для лодок и сидел там до самой темноты, пока утки не переставали переговариваться между собой. Я рисовал и мечтал о том, что встречу кого-то, кому буду нужен. Я представлял, что мы сидим там вместе, что этот кто-то незримо рядом, что он уже оберегает меня.       — Жаль, я не могла быть рядом, — шепчет Маринетт, крепче прижимаясь к нему. Его голос не грустный, просто уставший и задумчивый. Он рождает в ней спокойную тишину. Маринетт нравится, что он наконец начал делиться чем-то большим, чем фактами из своей жизни.       — Может, и была, кто знает, как на самом деле устроена вселенная, — тихо отвечает Габриэль. — Это было очень хорошее чувство, ощущение, что я не одинок. Я возвращался домой и мог вынести что угодно, потому что знал, что завтра вернусь назад. Такое же чувство теперь рядом с тобой — спокойствие и уверенность, что это никогда не закончится, какие бы сложности ни были вокруг меня.       — А с Эмили не было? — затаив дыхание, спрашивает Маринетт. Она все еще боится о ней говорить, боится причинить ему боль, потому что даже представить не может, что он чувствует. Она сошла бы с ума, если бы его потеряла, и она не представляет, что сделала бы на его месте, потому что в отличии от Габриэля обладает невероятной силой и доступом к талисманам.       — С ней я больше боялся, — говорит Габриэль на мгновение дрогнувшим голосом. Машина, прошуршав гравия под колесами, останавливается. Наступает приятная тишина. — Потому что я знал, чем это закончится, даже если не хотел верить.       — Мне так жаль, — шепчет Маринетт и поднимает голову, коротко целуя его в приоткрытые губы. — Что стало с тем сараем? Ты приходил туда позже, когда стал взрослым?       — Когда я последний раз был у родителей, я сходил туда, — Габриэль гладит ее по волосам, улыбаясь кончиками губ, и открывает дверь со своей стороны. — Его снесли. Тогда было жаль, но больше он мне не нужен. Ты мое убежище.       Маринетт выходит следом за ним в прохладу уставшего от жары воздуха и берет его за руку. Всю дорогу до дома, и пока они принимают душ и укладываются спать, Маринетт думает о том, что сказал ей Габриэль. Она не представляет, как он жил, как стал таким человеком, добрым и честным несмотря ни на что, как он умудрился сохранить свою душу и умение любить. Он все еще боится, она знает это, но лед начал таять — она чувствует, что каждый день они делают друг к другу все новые и новые шаги, раскрываясь окончательно.       Они говорят о каких-то привычных пустяках, целуются и обнимаются перед сном, дурачатся, даже если чувствуют себя очень уставшими. Маринетт закрывает глаза, прислоняясь лбом к его плечу, потому что больше не может держать их открытыми, и Габриэль гладит ее по волосам, что-то продолжая говорить — она едва слышит слова за маревом сна, но идет за его голосом, невероятно в него влюбленная.       Просыпается она от тихого шороха на кухне. За окном уже совсем светло — солнечные лучи пробиваются через шторы, ложась на пол и на край кровати, где должен бы лежать Габриэль, но его, как ни странно, рядом нет. Маринетт перекатывается на другой бок и смотрит на часы: почти одиннадцать.       Она тут же садится, сбрасывая одеяло — они должны были быть на работе четыре часа назад.       — Ты не разбудил меня, — вместо приветствия говорит Маринетт, заходя на кухню. Она обнимает со спины сидящего у стола Габриэля, целует его в спутанные волосы и смотрит ему через плечо, с удивлением понимая, что перед ним огромный паззл. Это окончательно сбивает ее с толку. — Как долго я спала? Нас захватили инопланетяне, настал апокалипсис и идти на работу больше нет смысла?       — Ничего из этого, — говорит Габриэль и поворачивает голову, смазанно целуя Маринетт в губы. — Просто подумал, что нам нужен выходной. Мы не сделаем ничего стоящего, если будем засыпать на ходу или если один из нас окажется в больнице.       — Ну, ты тут босс, — говорит Маринетт, выпрямляясь. Ей бы возмутиться, но она и правда очень устала, настолько, что едва способна была вчера дышать. Ей необходимо было немного поспать. — Кофе будешь?       — Не откажусь, спасибо.       Пока Маринетт готовит кофе, Габриэль продолжает рассеянно собирать паззл, что-то едва слышно напевая себе под нос. Ей уютно и хорошо, и она ни на что на свете не променяла бы эти минуты на что-то иное. Если бы она могла, она задержалась бы в этом мгновении подольше.       Маринетт ставит две кружки с кофе на стол и садится рядом с Габриэлем, подтягивая ногу к груди и прислоняясь плечом к его плечу. Некоторое время они сидят в тишине.       — Смотри, а тут подходит, — Маринетт тянет кусочек паззла по столу, не поднимая, и придвигает к основной собранной кучке от тех, что были разобраны по цветам. Габриэль заинтересованно прислоняется к её плечу подбородком. — Видишь? Теперь видно пион.       — Или розу, — отстраненно замечает Габриэль, не отодвигаясь.       — Или розу, — послушно соглашается Маринетт, не собираясь спорить, и соединяет паззл с остальными. — Можно теперь ещё посмотреть, где там наши пионовые розы… — она несильно вздрагивает и фыркает, когда Габриэль вдруг коротко проводит языком по её плечу вниз, и удивлённо смотрит на него как раз в тот момент, как он поднимает совершенно невинный взгляд. — И что это было?       — Я пометил территорию, — отвечает он смущённо.       Маринетт смотрит на него какое-то время, рассматривая его лицо, будто увидела впервые. Кажется, в таком свете она и правда ещё никогда на него не смотрела — и это нравится ей.        — Сделай так ещё раз, пожалуйста, — коротко вздыхает Маринетт и улыбается, глядя в его огромные, сияющие довольством и смущением глаза. Он склоняется и тут же повторяет движение, щекотными и будоражащими одновременно мурашками отдающееся внутри.       Не удержавшись, Маринетт ловит Габриэля за подбородок и тянет на себя, нежно и медленно целуя.       Он упирается ладонью ей в бедро, чтобы не упасть со своего стула, и раскрывает губы — Маринетт чувствует себя такой довольной и влюблённой, что ей практически тяжело дышать, но она все равно не может остановиться.       Она чуть сильнее давит, чуть шире раскрывает его губы — целует, целует так крепко, что сводит скулы, но не останавливается даже тогда. Маринетт гладит его по руке, по плечу, опускает ладонь ему на шею и коротко оглаживает, нежно водя из стороны в сторону. Габриэль порывисто выдыхает и замирает, позволяя ей коснуться языком его нёба, так же нежно, как и всегда.       — Пусть будет роза, — говорит Маринетт, тяжело дыша, когда отстраняется. — Всё что угодно, на все соглашусь.       — Ладно, тогда спросим у садовника, — давя смех, произносит Габриэль, целует её за ухом, и Маринетт прикрывает глаза, слишком влюблённая, чтобы думать о том, что вообще может сказать садовник. Она перебирает в сознании, как бисер в пальцах, каждый его взгляд — пронзительные серые глаза кажутся бесконечно глубокими и терпкими. Ей почти не страшно, она больше не чувствует себя потерянной.       Она нанизывает свои драгоценные воспоминания — накинутый на плечи пиджак; первое прикосновение рук — переплетенные пальцы; букет полевых цветов — стоит три недели, пока не опадает последний лепесток незабудки; лавандовое поле — длинное-длинное — с одной стороны дороги и тепло его тела с другой; первое прикосновение его губ; касание его пальцев, одевающих её — в том, как он застегивает ей рубашку, когда они собираются по утрам, порой больше близости, чем во всем, что они делают ночью. Ничего из этого она никогда не сможет потерять. Она любит его — Маринетт знает это очень давно, но каждый раз, когда смотрит на него, её пронзает этой мыслью, как догадкой, остро и резко, и она больше не может представить, как могла бы отделить свою жизнь от его. Она не понимает, как жила до этого, и почему жизнь её казалась полноценной.       Габриэль вернул ей способность видеть, хотя прежде она не смогла бы даже сформулировать, что это значит. И она видит — и идёт, делает первые неуверенные шаги с его поддержкой, зная, что даже если это будет провал, даже если у неё не получится сейчас, они найдут выход. Если очень долго стараться и не терять веры, можно получить все, чего только не пожелаешь. А у Маринетт уже есть ровно половина — и это главная половина, центр, на который она может опереться, чтобы создать свою реальность, в которой будет все так, как она хочет.       Она опускает голову ему на плечо и закрывает глаза. Она чувствует себя такой окрыленной, что у неё покалывает кончики пальцев. Маринетт обнимает его и проводит ладонями по его плечам и спине. Ткань гладкая и прохладная, а кожа у Габриэля горячая, и пахнет от него её любимым парфюмом, особым парфюмом — только для неё, потому что её успокаивает этот запах. Маленький внимательный жест для Маринетт больше, чем любые слова любви, которые они так и не произнесли.       — Всё ведь будет хорошо? — тихо спрашивает Маринетт, не открывая глаз. — С моей коллекцией… Я боюсь, что подведу тебя.       — Ни за что, — ласково отвечает Габриэль, осторожно касаясь губами её волос. — Твоя коллекция будет жемчужиной, и она откроет тебе все двери.       — Мне одна уже открылась, больше не нужно, — бормочет Маринетт и поднимает голову. Она смотрит ему в глаза, и он склоняется к её губам — целует, медленно и нежно, склоняясь, не заставляя тянуться к нему. — Главное, чтобы я не разрушила твою репутацию.       — Я доверяю тебе больше, чем себе, — говорит Габриэль и, отстранившись, гладит её большим пальцем по щеке. — Если ты сомневаешься в себе, то поверь, я никогда не отдал бы в магазины и на подиум то, что не казалось бы мне идеальным.       — Что, если ты ослеплен?       — Тобой? О да, я ослеплен, — смеется Габриэль, такой довольный, что и       Маринетт начинает улыбаться. — Но твой талант больше, чем то, что есть между нами, и я почувствовал это в тот день, когда ты впервые создала что-то, что до этого было лишь в моей голове.       — Ты готовился к моему утешению, да? — говорит Маринетт, поглаживая его по щеке кончиками пальцев. — Что ж, месье, очень предусмотрительно.       — Нет, это просто слова, которые появились в моей голове, как только ты спросила, — Габриэль обхватывает её лицо ладонями, и Маринетт смущённо и радостно жмурится, когда он прижимается своими губами к её губам, осторожно, нежно, так щемяще-влюбленно, что ей хочется смеяться. — Всё будет замечательно, Маринетт, я обещаю.       Маринетт прижимается щекой к его щеке, когда он отстраняется, и смотрит на то, как от кофе поднимается пар, смешиваясь между собой и рассеиваясь в воздухе. В приоткрытое окно доносятся трели утренних птиц. Маринетт кажется, что даже если коллекция будет провальной, она совершенно не расстроится, пока Габриэль так в неё верит.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Глава двадцать седьмая, 18+. Коллекция и всё из неё вытекающее              

***

      Маринетт рассматривает ряд собственноручно сшитых ею нарядов и чувствует подступающий к горлу комок. Грудь изнутри сдавливают стальные кольца, мешая сделать полноценный вдох. Мигающая над головой лампочка только добавляет атмосферы в ее тревожные мысли, беспрестанно вьющиеся в голове и бьющие набатом​ — ты не справишься, ничего не выйдет.       С чего она взяла, что может это сделать? Маринетт чувствует подступающие к векам слезы, но упорно смотрит прямо перед собой, даже не дыша, потому что Габриэль ходит между ее творениями, внимательно разглядывая и поправляя последние недочеты. Всего через несколько часов ее одежда отправится в бутик, а электронные выкройки по швейным мастерским​ — и Маринетт до сих пор не верится, что это правда.       —​ Восхитительно, ​ — говорит Габриэль, оказываясь рядом, и берет ее за руку, касаясь губами костяшек ее пальцев. —​ Ты невероятно постаралась.       —​ А если никому не понравится? —​ вдруг спрашивает она, сама не ожидая, что эти слова сорвутся с её губ, но они срываются, уставшие, болезненные, полные недоверия, и Маринетт поднимает голову, встречаясь с Габриэлем глазами. —​ А если что-то случится, если они испортят твою репутацию, потому что недостаточно хорошие, или приедут модные критики, или журналисты, скажут, что это не твой стиль и что я не могу что-то выпускать под твоим именем даже с твоими правками, потому что я даже толком не работаю на тебя, обвинят тебя в игнорировании авторского права, тебе придётся переписать бизнес на Адриана и уехать в Швейцарию, а мне до конца жизни шить рубашки для тюрем, потому что меня никуда никогда больше не возьмут?..       —​ Неудивительно, что с такой фантазией ты станешь самым знаменитым дизайнером, ​ — отвечает Габриэль с мягкой улыбкой и опускается перед ней на колено, крепко сжимая её руки. Его лицо кажется спокойным и умиротворенным, но Маринетт не верит, что можно не волноваться о проблемах, когда они могут привести к таким последствиям​ — даже если последствия будут меньше, чем она расписала, потому что, Габриэль прав, в некоторые моменты её фантазия в самом деле даёт сбой.       —​ Но ты не понимаешь, вдруг я совсем-совсем не способна создать что-то ценное… А даже если могу, то вдруг все внезапно пойдет неправильно, или машина с коллекцией перевернется, или ее ограбят, или… —​ Маринетт почти задыхается, когда Габриэль сжимает ее руки сильнее, одним лишь взглядом вынуждая остановиться. Он снова целует ее пальцы и прижимается к ее груди головой, спокойно прикрывая глаза.       —​ Я тебе доверяю, Маринетт, ​ — отвечает он тихо и уверенно. —​ И знаю, что ты сделала прекрасную коллекцию. Ты не одна, если что-то пойдет не так, я буду рядом, чтобы устранить любую возникшую проблему. Ты, правда, можешь положиться на меня.       —​ Я знаю, но что насчёт меня… —​ сухо всхлипнув, бормочет Маринетт и жмурится, когда Габриэль, не отстраняясь, приподнимает голову. —​ Я очень хочу, чтобы ты тоже мог на меня положиться, поэтому и боюсь, что что-то пойдёт не так…       —​ Ты очень талантливая, ​ — нежно произносит Габриэль, и Маринетт чувствует его руки на своём лице, пальцы, ласково гладящие её кожу, и неуверенно расслабляется под этими прикосновениями, неохотно приоткрывая глаза. —​ И очень умная. На самом деле, ты самая восхитительная девушка, которую я встречал, и иногда мне тоже страшно, только что тебе станет со мной скучно или плохо, потому что ты слишком хороша для меня. Но смотри, ты пока ещё не ушла, ​ — добавляет он, не успевает Маринетт возмутиться, ​ — на коллекцию не напал рой молей, все готово, и все работники делали свою работу неоднократно. Все пройдёт хорошо, обещаю, и твои наряды будут отлично смотреться на витрине. Ты же мне веришь?       —​ Теперь не знаю, ты говоришь не очень хорошие вещи о моем любимом человеке, ​ — бурчит Маринетт нарочито недовольно, и Габриэль смеётся, чуть приподнимаясь и крепко её обнимая. Маринетт со вздохом смыкает руки на его спине и кладёт голову ему на плечо. —​ А мне кажется, что это ты слишком хорош для меня. До сих пор иногда не могу поверить, что мы… ну… —​ она внезапно смущается, пряча лицо в его шее, даже если он итак не может увидеть его, ​— вместе… выпускаем коллекцию.       —​ Вместе выпускаем коллекцию? —​ со смешком переспрашивает Габриэль, пытаясь отодвинуться, но Маринетт цепляется за него ещё крепче, не давая отстраниться. —​ Или просто вместе? Ты же это хотела сказать, что тебя пугает?       —​ Не знаю, ​ — тихо признается Маринетт. —​ Не привыкла ещё, наверное.       Габриэль пытается поймать ее взгляд, но у Маринетт не хватает духу посмотреть ему в глаза, поэтому она только сильнее прижимается к его плечу в противовес его попытке повернуть голову. Да, она любит его и знает это наверняка, но с того момента, как они решили, что их отношения достаточно серьезные для того, чтобы стать и общественными тоже, прошло уже несколько дней, а они так и не обсудили, что скажут к Адриану и как появятся в свете. Она доверяет ему, но этот ступор сбивает ее с толку. Что, если он передумал?..       —​ Ну, мы и правда вместе, ​ — тихо говорит Габриэль, и тон его при этом звучит так, что Маринетт мгновенно очень жалеет о своей нерешительности. —​ И вместе выпускаем коллекцию. Разреши себе в это поверить, потому что я очень не хочу… я боюсь, что ты начнешь сомневаться в своих решениях. Не хочу, чтобы ты уходила, хочу всегда работать и жить с тобой.       —​ Я не уйду, правда, ​ — обещает Маринетт и, помедлив, приподнимает голову, целуя Габриэля в щеку. — ​Наши отношения очень важны для меня… какими бы они не были.       —​ Тогда, ​— он обнимает ее сильнее, быстро касается губами ее губ и утыкается носом ей в щеку, ​ — не нужно переживать о том, чего не случится. Это не приведет нас к цели и не сделает эти часы приятнее. И Маринетт, ​ — он снова отодвигается, и она смотрит ему в глаза, немного смущенно улыбаясь, потому что смотрит он на нее, как на божество, снизошедшее до него. —​ Ты переживаешь, что я не могу на тебя положиться, но это не так. На кого еще я мог настолько положиться, уверенный, что он за два месяца создаст мне целую коллекцию?       —​ Ну, эм… —​ всерьёз задумывается Маринетт, и Габриэль, тихо засмеявшись, неожиданно дует ей в нос. Маринетт смешно жмурится, а в следующее мгновение Габриэль обнимает её за шею, коротко целуя в губы, один раз, второй, третий, пока Маринетт не подаётся вперёд и не отвечает. —​ Ладноладно, я поняла, вот, смотри, ​ — она смеётся, обхватывая его щеки ладонями и тоже крепко и коротко целует в губы. —​ Видишь? Я тебе верю.       —​ А, это ты так печать поставила.       —​ Да, теперь ты опечатан, ​ — Маринетт обнимает его крепко за шею, прежде чем отстраниться и улыбнуться уже чуть увереннее. —​ Спасибо. Ты прав, это просто мандраж. На самом деле, я в полной мере готова ко всему, что будет ждать мою небольшую коллекцию. Мы прочитаем об этом уже завтра в газетах, верно?       —​ Да, а сегодня нам остается только выдохнуть, оставить наконец всю эту одежду и поехать веселиться, ​ — Габриэль приглаживает на ее платье несколько складок на юбке и гладит ее по волосам. —​ Смотри вон, от твоих переживаний у тебя вся челка растрепалась. Теперь ты похожа на пони.       —​ Ну, зато я очень милая пони, ​ — довольно фыркает Маринетт, поправляя наугад волосы, и протягивает руку к волосам Габриэля, тоже их поправляя. —​ Все, теперь мы идеальные. Пора?       —​ Да, машина уже ждет, но обещай больше не переживать, ​ — он гладит ее по спине, когда они начинают идти к выходу из мастерской, и Маринетт благодарно ему улыбается. —​ Ты со всем справилась, коллекцию заберут через час. Разреши себе расслабиться.       —​ Я не привыкла расслабляться на светских вечерах, ​ — вздыхает Маринетт. —​ Там ведь всегда целая куча очень знаменитых людей, перед которыми нельзя упасть в грязь лицом. Как мне воровать мини-маффины, если я буду знать, что на меня с угла зала смотрит какой-нибудь дизайнер или владелец модного журнала? —​ Габриэль придерживает перед ней дверь, они садятся, машина трогается, и, вопреки ее же словам, Маринетт чувствует, как волнение понемногу отпускает ее​ — они все уже сделали и и теперь ничего не исправить, не вернуть назад. Даже если что-то не так, ей остается только смириться с этим. Для первого раза она постаралась просто отлично. Габриэль сжимает ее ладонь и переплетает их пальцы. Маринетт смотрит на него и улыбается кончиком губ.       —​ Я помогу тебе своровать парочку мини-маффинов, если тебе это так нужно, ​— сдерживая смех, произносит он, и Маринетт, помедлив от нахлынувшего внезапно очень сильного чувства любви и благодарности, приподнимается на сиденье и целует его. Габриэль рассеянно улыбается ей в ответ, когда она садится обратно. Пока он с ней, пока он подставляет ей плечо, пока обещает, что все будет хорошо, она в самом деле может расслабиться. —​ И, милая, эти вечера примерно для этого и созданы. То есть, в первую очередь, конечно, для знакомств, а потом, может быть, для сплетен, но… —​ он коротко смеется, когда Маринетт несдержанно фыркает. —​ Но на каком-то месте в этом списке точно есть кража мини-маффинов.       —​ Тебе когда-нибудь говорили, что ты очень милый? —​ спрашивает Маринетт нежно, протягивая свободную руку к его шее и медленным движением поправляя его и без того идеально завязанный шейный платок.       —​ Наверное, ты, ​ — хмыкает он довольно, как мурлыкающий кот. Маринетт прикрывает глаза и прижимается губами к его подбородку.       —​ Спасибо тебе ещё раз за всё, ​ — говорит она очень тихо. —​ Ты делаешь для меня больше, чем можешь представить. Я очень ценю это.       — Мне совсем несложно, я ведь хочу, чтобы тебе было хорошо, — говорит он размеренным голосом, спокойным и ласковым, как и всегда, и Маринетт прижимается к нему, медленно и осторожно целуя и нежным движением прикусывая его нижнюю губу. Габриэль опускает ладонь ей на спину, скользит ей ниже, прижимая к себе, и углубляет поцелуй, когда Маринетт хватается за его пиджак, чтобы не соскользнуть и не отстраниться на повороте. Они целуются спокойно и не торопясь, и это один из любимых типов её поцелуев, когда они просто любят друг друга и никуда не бегут — она скучает по этому каждое мгновение, когда они в разлуке даже на десяток минут. Она открывает глаза, разрывая поцелуй, и Габриэль по наитию тянется за ней. Маринетт улыбается, когда он напоследок всё-таки чмокает её в уголок губ.       — Обожаю, когда ты так делаешь, — шепчет он довольно, погладив её по бедру. Маринетт обнимает его крепче и еле слышно смеётся, потому что губы у него в розоватых следах от её помады.       — Не думаю, что мы хотели именно так раскрыться обществу, да? — спрашивает она, протягивая руку и стирая отпечатки большим пальцем, и Габриэль целует её руку. — Ты мешаешь.       — Виновен.       — Жулик ты, — всё же смеётся Маринетт, отстраняясь окончательно, когда машина останавливается. — Надеюсь, тебе не хватит смелости целовать меня на людях, даже если «никто не видит», иначе моя помада снова будет у тебя на лице.       — А мне нравится, — как бы между прочим заявляет Габриэль, открыв зеркальце перед передним водительским сиденьем, и подтирает ещё один след у щеки. — Дома так повторим.       — Хорошо, — с лёгкостью соглашается она, и Габриэль, напоследок поймав и поцеловав её ладонь, выходит из машины, чтобы открыть ей дверь. Маринетт чувствует предвкушение и мандраж, ей хорошо и радостно, она чувствует себя влюблённой — в Габриэля и в мир, — а ещё любимой. Это самое лучшее ощущение на свете, по крайней мере в это мгновение ей кажется, что она парит над землёй.       Ничто её так не радует, как его рука, которую он подаёт ей, когда они поднимаются по ступеням.       Маринетт редко видит Габриэля за пределами работы с другими людьми, и это, пожалуй, первая их официальная вылазка вдвоем, хотя Маринетт и пыталась затащить его в кинотеатр (почти сутки уговоров и десять минут притворной обиды дали результат «возможно, в следующем месяце, хорошо?») или хотя бы почаще ходить ужинать вне дома.       Но только на этом приеме Маринетт наконец осознает, насколько иначе Габриэль ведет себя по отношению к ней, чем к другим людям. К другим женщинам. Он совершенно точно не хочет ни с кем говорить и ощущается рядом с активной Маринетт так, будто она была его мамой и насильно вывела к гостям, хотя она и знает, что кажется так только ей.       —​ Прости, ​ — говорит Габриэль, когда танец с миловидной блондинкой, явно с ним заигрывающей (проще было бы с каменной стеной), заканчивается, и он снова оказывается рядом с Маринетт. —​ Не мог ей отказать, это дочь одного очень влиятельного человека в бьюти-индустрии.       —​ Ты ей даже ни разу не улыбнулся, ​ — замечает Маринетт, пытаясь понять по лицу Габриэля, может она шутить или он воспринимает все всерьез. —​ Девушка так старалась.       —​ Ну, я готов улыбаться искренне только тебе, — ​отвечает Габриэль старательно без особой нежности, но она всё равно звучит в его голосе, и Маринетт, бегло оглянувшись, берет его за руку так, чтобы это не было видно со стороны, но Габриэль, посмотрев на неё, поднимает её ладонь и целует пальцы. Маринетт моментально вспыхивает, смущённо ему улыбаясь, и крепче сжимает его руку в своей. —​ Если не хочется улыбаться другим, то и нет смысла.       —​ Ты у меня такой философ и романтик, —​ позволяя себе чуть игривости, произносит она.       —​ Хорошо что не дурак, ​ — он не выпускает ее руки, все также прижимая ее к губам, которых касается улыбка. Ясная, светлая улыбка, принадлежащая только ей. От одной этой мысли у нее мурашки бегут по коже. —​ Или?..       —​ Разве что иногда, но это хорошо, ​ — Маринетт осторожно касается большим пальцем его щеки и ямочки над верхней губой, и опускает их сцепленные руки, потому что чувствует себя довольно неловко​ — ей кажется, что все на них смотрят. —​ Но вообще я думала, в обществе ты также очарователен, как со мной. Я имею в виду… это ведь навык, так? Умение ухаживать, правильно подать руку, улыбнуться в тему. Светские забавы, и всё такое.       —​ Предпочитаю не играть на публику слишком явно, ​ — отвечает Габриэль с мягкостью. —​ Вполне хватает того, что я делаю обычного, и, раз уж на то пошло, я не люблю все эти встречи.       —​ Прости… —​ покаянно бормочет Маринетт, но Габриэль поправляет свободной рукой её волосы и снова улыбается. — Если бы ты сказал, мы могли бы не идти.       —​ С тобой здесь быть намного приятнее, и вообще, частично это твой вечер.       — Ну и что? — Маринетт чуть улыбается. — Мне это не очень важно, я просто хотела побыть с тобой.       — Как и я, поэтому мы тут, не извиняйся, — Габриэль улыбается ей в ответ ещё шире, смотря прямо в глаза, и делая шаг ближе.       —​ Ты так на меня смотришь, ​ — неожиданно даже для самой себе произносит Маринетт. ​— Ты уверен, что нам можно себя так вести? Здесь много журналистов, завтра точно что-нибудь о нас напишут.       Габриэль опускает взгляд, но не отходит в сторону. Это не похоже на упрямство или на попытку показать свое положение, власть над ней​ — скорее на вопрос, на разрешение отойти, если Маринетт этого желает, даже если сам он делать этого не станет. Она остается на месте, с неуверенным интересом ожидая его ответа, но он так долго молчит, что уже начинает играть следующая мелодия.       —​ Когда мы договаривались… —​ тихо говорит Габриэль, глядя куда-то в область ее уха, и замирает, подбирая слова. —​ Здесь мала вероятность, что напишут чтото неподтвержденное. На такие мероприятия не пускают непроверенных специалистов.       —​ Тогда всё хорошо, ​ — произносит Маринетт, стараясь, чтобы её голос звучал не слишком влюблённо, но, судя по взгляду Габриэля и его тихому смеху, у неё это не очень получилось. —​ И мне все равно, что обо мне напишут. Это будет стоить времени, которое мы с тобой вместе проводим. К тому же, можно будет как-нибудь освободить вечер, набрать всех этих газет и посмеяться над ними, верно?       —​ Порой там действительно пишут какие-то невероятные теории, ​ — с усмешкой соглашается Габриэль. —​ Значит, я могу обнять тебя?       —​ Ты не можешь не спрашивать, да? —​ Маринетт льнет к нему, позволяя ему соскользнуть ладонью с запястья на талию, и прижимается щекой к его плечу, смотря на толпу. —​ Можешь меня даже целовать. Это уже следующий этап, как я понимаю. Подержать за руку, обнять​ — значит следующим должен быть поцелуй.       —​ Хочешь, чтобы я поцеловал тебя? —​ с непонятной интонацией уточняет Габриэль, и Маринетт снова смущённо фыркает, сжимая пальцами край рукава его пиджака.       —​ Не то чтобы я не всегда этого хочу, но… хотя нет, пожалуй, всегда.       Габриэль гладит её по спине ещё несколько долгих секунд, хотя они оба понимают, что случится дальше, и как будто пытаются себя к этому подготовить​ — и вот он свободной рукой касается её плеча, затем подбородка, чуть приподнимает его и, не убирая руки, целомудренно целует в губы​ — поцелуем, слишком длинным, чтобы быть обычным, и слишком коротким, чтобы быть неприличным. Отстраняется Габриэль также медленно, проводя пальцами по её щеке. В это мгновение Маринетт не способна думать вообще ни о чем, не то что о прессе, не сейчас, когда он смотрит на неё так, будто она самое дорогое, что есть у него в жизни, не пока он обнимает её так нежно, словно она хрустальная, и не пока его ладонь на её щеке.       —​ Всегда? —​ улыбается он и касается носом ее носа. Она забавно морщится, с удовольствием замечая, что это его смешит, и гладит Габриэля по руке. —​ Значит, я не очень хорошо исполняю свои обязанности.       —​ Ого, у нас есть обязанности? —​ говорит Маринетт, шутливо приподнимая брови, и чуть-чуть отстраняется, чтобы коснуться пальцем его подбородка. —​ Какие новости.       —​ У тебя нет, а у меня есть, ​ — довольно говорит Габриэль, не прекращая смотреть ей в глаза с искренней, невероятной нежностью, пролегшей тонкими морщинами в уголках улыбающихся глаз. —​ Моя обязанность делать всё, что ты хочешь, чтобы ты была довольна.       —​ Боже, какой же ты всё-таки хороший, ​— почти шёпотом признается Маринетт и ни капли не лукавит​ — она почти не способна сдерживать внутри себя все эти эмоции и чувства, и с радостью замечает, что он совсем не против этого. —​ Мне повезло, что я попалась тебе под кураторское крылышко.       —​ Приятно знать, что ты находишь это везением, ​— бормочет Габриэль, непривычно смущенный и словно бы потерянный от ее слов. Он смотрит на нее, будто не слышал ничего прекраснее, будто бы она только что бесконечно поэтично призналась ему в любви, а не просто сказала, что он хороший.       —​ И ты абсолютно точно, ​— тем же тоном с придыханием говорит Маринетт, приподнимаясь на носочки и мимолетно касаясь губами его подбородка, —​ справляешься со своими обязанностями, даже перерабатываешь.       —​ Слишком стараюсь, да? —​ наигранно взволнованно спрашивает Габриэль, и Маринетт едва ли не прыскает.       —​ Пожалуй, немного, но не прекращай, ​ — доверительным тоном говорит ему Маринетт и встречается взглядом с его глазами. На мгновение очень и очень влюбленным глазами, отчего у нее сердце начинает биться чаще. —​ Что? Почему ты снова так смотришь?..       Габриэль тут же отводит взгляд, крепче сжимая ее в объятиях и чуть покачивая в такт музыке.       —​ Ты красивая, почему бы мне не смотреть?       —​ Спасибо, что заметил, мне пришлось потрудиться, чтобы нарисовать две ровные стрелки на глазах, — тихонько смеется Маринетт.       —​ Брось, я видел тебя без них, и ты восхитительна, ​— он неожиданно чуть наклоняется к ней, сильнее сжимая её в объятиях, практически заставляя подойти максимально вплотную, и добавляет очень тихо: ​— Как и без платья.       У Маринетт мгновенно начинают пылать уши, и первое, что она хочет спросить​ — это в своем ли он уме. Второй ее мыслью становится непреодолимое желание сбежать с этого приема и позволить ему себя раздеть.       Как мало нам надо, да, Маринетт? поддевает она саму себя, сжимая пальцами отворот пиджака Габриэля и поднимая голову, стараясь придать своему выражению лица максимально нейтральный вид.       —​ А, так вот, как мне нужно было сюда прийти, да? —​ тихо говорит Маринетт, не позволяя ему выпрямиться. —​ Тогда бы мы все посмотрели, как хорошо работает знаменитая выдержка Агреста.       —​ Смотря что именно ты хотела бы проверить: мою ревность или моё желание, ​ — откликается Габриэль, которого, кажется, никак не задевают её слова, и тогда Маринетт, из приятной, белой мстительности, касается ладонью его талии и спины и проводит ею под пиджак, касаясь пальцами рубашки и ненавязчиво и почти невинно обнимая.       —​ И то, и другое, пожалуй.       —​ Если ты меня возбудишь, мне это скрыть будет намного сложнее, чем тебе, ​ — шепчет ей на ухо Габриэль, когда она проводит большим пальцем под ремнем в надежде, что он простит ей эту маленькую шалость.       —​ Ты сам виноват, ​ — улыбается Маринетт дрожащими губами и опускает другую руку на его шею, все ещё притворяясь, что танцует с ним, но почти ничего не замечая, даже ритма музыки. —​ Ты это начал, а я закончу.       Она берет его за руку и торопливо уводит в сторону выхода, игнорируя оставшиеся дела — она помнит, что Габриэль говорил, что им необязательно находиться там весь вечер, и пользуется этим, чтобы все-таки вернуться домой, как Габриэль и хотел, и заняться чем-то более — намного более — интересным. Едут в машине они, кажется, целую вечность, но даже по пути все равно целуются — Маринетт старается не касаться его нигде, кроме губ, просто целуя, чтобы оставить это всё на дом, но все равно не может сдержаться и сжимает его колено пальцами, почти каждый раз, когда непроизвольно поднимает руку выше, насильно себя останавливая.       Они выходят из машины едва не бегом и поднимаются к нему в комнату, продолжая целоваться.       —​ Закончишь, значит? —​ выдыхает ей в губы Габриэль, стоит только двери за ними захлопнуться. Маринетт обхватывает его руками за шею, не позволяя выпрямиться, и резко толкает в стену, прижимаясь к нему всем телом. Она сильнее, чем он думает, чем он может себе представить, и это и правда его удивляет, она видит это в широко распахнувшихся глазах​ — самых прекрасных глазах, в которые она когда-либо смотрела.       Она ведет руками вниз, не разрывая поцелуя, крепко прижимаясь губами к его губам, опускается по его спине, судорожно снимая с плеч пиджак, сжимает его ягодицы, снова поднимается, чтобы провести ладонями через тонкую ткань рубашки, выдергивая ее из штанов. Габриэль едва успевает ей отвечать, безуспешно шаря пальцами по ее спине в поисках молнии​ — Маринетт не дает ему сообразить, что она на боку, прижимает его еще крепче, надавливает на шею сзади, открывает его губы языком и скользит между покорно       приоткрывшимися зубами. Габриэль шумно выдыхает, почти на грани со стоном, обхватывает ее крепче под бедрами и резко приподнимает. Маринетт соображает мгновенно, обхватывает его талию ногами, и в следующий миг оказывается прижатой к стене, потеряв преимущество.       —​ А я думала, ты хочешь встать передо мной на колени, ​ — шепчет Маринетт ему в губы, резко выдыхая, когда пряжка ремня утыкается ей между ног. —​ Ччерт!..       —​ Да, да-а, я хочу… —​ он, наконец, находит застежку и дергает ее вниз, одновременно с тем, как Маринетт заканчивает расстегивать его рубашку, откинув голову назад и подставляясь под поцелуи, которыми Габриэль щедро осыпает ее шею и плечи. Он всегда бесконечно нежен даже в моменты дикой страсти. Он желает ее, но больше​ — доставить удовольствие. Она видит это в каждом его движение, в глазах, трогательно смотрящих на нее всякий раз, когда она замолкает, чтобы перевести дух.       Это не помогает, потому что она едва может дышать, когда он так на нее смотрит.       —​ Опусти, ​ — просит она, обхватывает его лицо руками, соскальзывает к шее и чуть сжимает, поглаживая. Габриэль тут же подчиняется и расстегнутое платье соскальзывает по ее ногам вниз. Платье не предусматривало лифчик. Маринетт жалеет в этот миг, что не решилась избавиться еще и от белья.       Она снова толкает Габриэля к соседней стене, едва не снося тумбочку, на которую он почти падает, подхватывая ее за талию. Они хрипло смеются друг другу в губы, и Маринетт садится на одно его колено, широко раздвинув ноги, одновременно начиная расстегивать его брюки. Габриэль, задыхаясь, окидывает голову назад, ощутимо громко ударяясь затылком, и Маринетт, желая сгладить боль, тут же ведет губами по его шее так, как он любит, опускаясь ниже, к груди​ — прикусывает сосок зубами под его шумный вздох, чуть выгибается, целует, облизывает, снова кусает, раз за разом, пока Габриэль не начинает хвататься за ее волосы, прекращая сдерживать рвущиеся стоны. Маринетт обожает его стоны, обожает, как он выгибается ей навстречу, как требует ласки, теряет свой хваленый контроль​ — стоит только ей коснуться его груди, как все наносное буквально слетает с него, будто и не было, оставляя только животные реакции. Маринетт душу готова за это продать.       Не выдержав, она потирается о его колено, и запускает руку в его расстегнутые брюки, под белье​ — Габриэль снова стонет, приподнимая бедра, и Маринетт проводит по всей длине, двумя пальцами ловко приспуская белье вниз, чтобы выправить член наружу. Она гладит низ его живота, проводит по нему, задевая головку, а затем скользит ногтями от нее вниз к основанию, легонько, почти не надавливая, чтобы не причинить боль. Габриэль жмурится, крепко сжимает ее волосы сзади, и крупно дрожит, когда она, имитируя движения своей руки проводит зубами по его груди от одного соска к другому.       —​ Может-т в спальню?.. — ​выдыхает Габриэль почти жалобно, едва владея своим голосом. Маринетт, тяжело дыша, кивает, и обхватывает его за шею, позволяя поднять себя на руки.       Они смеются, едва не падая на пороге, потому что Габриэлю не слишком удобно идти, и едва добираются до кровати, как снова сплетаются всеми частями тела, сталкиваясь в очередном поцелуе.       —​ Я хочу тебя прямо сейчас, ​ — вздыхает Маринетт, оказавшись под Габриэлем, и ногами стягивает с него брюки вместе с бельем еще ниже, почти связывая его голени. Габриэль несдержанно стонет, прижимается губами к ее шее и потирается о ее бедро. Смотрит на нее снова, дрожит, не способный с собой справится, не желающий этого ​— они встречаются взглядами, влюбленные, сходящие друг по другу с ума, снова целуются, глубоко, медленно, но почти сразу срываются на прежний ритм, и Маринетт кажется, что она летит, падает в пропасть, зная, что ее поймают. Она бесконечно доверяет Габриэлю, как никому не доверяла.       Она ведет ладонями по его спине, обхватывает ногами его бедро и прижимается к горячей коже вульвой, крепко сплетаясь вокруг него. Габриэль понимает, чего она хочет, наклоняется, обхватывает ее​ — они обнимаются крепко-крепко, прижимаясь, двигаются, медленно, сплетаясь в поцелуе. По телу Маринетт скользят приятные волны неги, в которую она с удовольствием погружается, забывая обо всем.       Когда этого перестает хватать, когда Маринетт начинает требовать еще, больше, Габриэль чуть сдвигается, продолжая целовать ее выстанывающие его имя губы.       —​ Сейчас, сейчас, милая… —​ шепчет он, в порыве забывая о том, что не должен показывать свою любовь так явно, и Маринетт тонет в этом чувстве, тонет с таким удовольствием, что не способна даже передать, как ей от этого хорошо. Он влюблен в нее, он любит ее, он не просто желает ее тело, но и ее душу. Эти мысли блуждают в ней, словно бред, пока Габриэль возится с защитой; Маринетт бесцельно гладит его там, где может дотянуться, с жадностью наблюдая за его дрожащими ловкими пальцами, которыми он надевает презерватив.       Наконец он опускается на нее сверх, не входит, просто прижимается, крепкокрепко, и двигается вновь, целуя через раз ее в шею. Маринетт обхватывает его бедра ногами, двигаясь ему в такт, закидывает голову, полностью сосредотачиваясь на своих ощущениях​ — они наполняют ее, яркие, сильные, стремительные, и захлестывают, выливаясь в такой сильный оргазм, что у нее сводит судорогой ноги.       Габриэль замирает, тяжело всхипывая ей в шею, целуя снова и снова, пока Маринетт сама не начинает действовать​ — опускает руку, направляя его внутрь себя, и расслабляется, чуть подаваясь вперед. Он приятно наполняет ее изнутри, и она доверчиво разводит ноги шире, пока он, беспрерывно благодаря ее непонятно за что, вбивается в нее с судорожным, непрекращающимся желанием, от которого и без того дрожащие ноги Маринетт скручивает вновь от приближающегося второго оргазма.       Она кончает за секунду до того, как он со стоном опускается ей на грудь, тяжело дыша, и бесцельно смотрит в потолок, запуская руки в волосы Габриэля. Он приподнимает голову и целует ее в скулу, и она улыбается дрожащими, горящими от собственных укусов губами, едва сдерживаясь, чтобы не сказать, как любит его.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Глава двадцать восьмая, в которой Маринетт и Габриэль расставляют все точки над «и»              

***

      — Мне кажется, мы затягиваем с раскрытием, — собравшись с силами, произносит Маринетт, устало и неуверенно, и чувствует, как Габриэль смещается на её коленях. — У нас всё точно хорошо?..       — Всё хорошо до тех пор, пока я тебе хоть немного нравлюсь, — произносит Габриэль, закрыв глаза в то же мгновение, как она запускает руку ему в волосы, расслабленно поглаживая. Маринетт не уверена, у неё нет опыта в серьёзных отношениях, но что-то ей подсказывает, что Габриэль оттягивает разговор с Адрианом и официальное заявление намеренно. Она не хочет искать подвох в каждом его действии, но против воли замечает, что он избегает диалогов на эту тему и не делает первого шага. Она не хочет на него давить или торопить, ведь до этого она и вообще надеяться боялась, что это не просто интрижка на стороне, но больше не может просто молчать. Маринетт влюблена в него так очевидно, что не заметил бы только слепой, и она уверена, пусть не на сто процентов, что это взаимно, даже если в последнее время кажется, что это не так.       — Ты же понял, о чем я, — говорит Маринетт, слабо потянув пряди у самого затылка, вынуждая Габриэля приподнять голову и открыть глаза. Она почти сразу продолжает ненавязчиво перебирать его волосы, смотря в потолок и избегая его взгляда, даже если только что практически вынудила посмотреть на неё. — Прости, я не хочу, чтобы тебе было некомфортно, но мне просто кажется… Если ты на самом деле не хочешь, чтобы кто-нибудь о нас знал, может, скажешь об этом прямо?       Габриэль внезапно молчит. Она чувствует, что он знает, что сказать, но не может себя заставить, не может решиться, и ей становится так страшно, что, кажется, она даже перестает дышать. Она боится поверить, что он в самом деле не хочет. Пусть лучше будет не готов, но только для конкретно этого периода времени, а не вообще, иначе она не знает, что будет делать. Он ведь никогда прямо не говорил, что любит её. Чего ей ещё ждать? Больше всего на свете ей хочется признаться ему, но она боится, что ему не нужно и это тоже, или что это будет слишком для него. Для нее нет ничего дороже, чем его чувства, поэтому она молчит, даже если знает, что это не самое лучшее для них решение.       — Я не хочу ничего скрывать, Маринетт, просто, если я это сделаю, я поступлю неправильно по отношению к тебе, — вздыхает Габриэль, поворачиваясь и трогательно упираясь лбом в ее живот, обнимая одной рукой чуть ниже поясницы. Она ощущает себя почти беспомощной перед его откровенностью. — Я хочу, чтобы ты была рядом, понимаешь? А перед раскрытием ты должна знать всё, чтобы потом не чувствовать себя обязанной оставаться рядом со мной.       — Тогда что мешает нам поговорить, чтобы я могла знать это всё, что начинает меня пугать? — на выдохе шепчет она, коснувшись ладонью его плеча и сдерживая срывающийся с губ вздох отчаяния. Ей так жаль, что они оба могут сделать эти отношения намного проще друг для друга, но оба не решаются. Она уверена, что достаточно любит его, чтобы принять что угодно, но не говорит этого вслух, чтобы он не решил, что она скажет что угодно, лишь бы разговорить его. Она тоже хочет быть с ним честной. — Габриэль, дело во мне?..       — Вовсе нет, — отвечает он тоже тихо, продолжая её обнимать, и Маринетт закрывает глаза, снова запуская руку в его волосы. — Поверь мне. Я всегда буду рядом. Просто всё сложно.       Она и верит. Надеется. Она знает, что всё это не может просто застыть вот так, в таком положении, что им придётся рано или поздно двинуться дальше, потому что упрутся в этом лабиринте из чувств в глухую стену.       Она видит, что дело не только в сомнениях, но и в чем-то более глубоком, что страшит его больше чувств. Маринетт одновременно хочет узнать и понимает, что это может всё разрушить. Тем не менее, они вместе достаточно долго, чтобы их доверие что-то значило.       — Конечно, я тебе верю, просто мне тоже сложно, понимаешь? — настаивает Маринетт, выталкивая из себя жгущие горло слова. — Порой у меня такое чувство, что я тебя совсем не знаю, ты многое не говоришь мне. Я не прошу тебя и не давлю, но когда секреты копятся, я чувствую, что как раз из нас двоих именно ты не можешь мне доверять. Разве можно тогда обещать «всегда»? У этого слова не слишком большой срок.       — У меня есть все основания полагать, что ты заслуживаешь моего «всегда», — произносит Габриэль, чуть приподнимаясь в её объятиях, и Маринетт, едва дыша от странной, жгучей обиды, чувствуя, как скручивается в узел от волнения все у неё внутри, поджимает губы.       — Но не заслуживаю твоей любви? — спрашивает она сломавшимся на середине предложения голосом и видит, как Габриэль закрывает глаза. Это почти добивает её. — Ты не можешь и дальше притворяться, будто не знаешь. Это нечестно.       — Маринетт…       — Если мы оставим всё вот так, если ты не можешь даже сказать мне прямо, в чём дело, хотя я вижу, что всё очень серьёзно, к чему всё придёт? — она почти шелестит от обиды, но всё это так и рвётся из неё, не способное замереть в горле, остановиться, позволить ей молчать. Габриэль окончательно садится, смотря на неё. Маринетт прикрывает глаза, судорожно выдыхая. — Послушай, Габриэль, если ты не хочешь никому рассказывать, просто скажи об этом, ладно? Я же всё пойму, я всегда тебя понимала.       — Нет, я хочу рассказать, — Габриэль говорит еле слышно, как и она, и от этого, сколько в его голосе сокровенности, ей становится стыдно, что она вообще поднимает эту тему. Но это чувства, их нужно обсуждать, и она не хочет ругаться, она просто хочет, чтобы всё было честно.       — Ладно, — отвечает она почти одними губами, потому что голос её не слушается. Ей кажется, что она сейчас заплачет, но не понимает, почему.       — Тогда можем мы поговорить, что происходит и почему всё так?       — Потому что я тоже люблю тебя и потому что знаю, что ты Ледибаг, — она чувствует его прикосновение к своей руке скорее, чем начинает осознавать смысл его слов, поэтому опускает взгляд на свою ладонь. — А ещё — поэтому.       — Что ты… — начинает Маринетт, безотрывно глядя на предмет на своей ладони. Сердце ее сжимается от страха и боли, и ее бросает в жар. У нее на ладони талисман Бражника, теплый от того, что его стискивали в руке слишком долго. Он чуть поблескивает, безразличный к их чувствам — она убирает влажный след с одного «крыла» талисмана и закрывает глаза.       Этого просто не может быть.       — И давно ты знаешь? — еле ворочая языком спрашивает Маринетт, не чувствуя даже собственных губ. Она не смотрит на Габриэля, но чувствует, как его потряхивает от напряжения, потому что он сидит слишком близко. Всё ещё очень близко.       — Давно, — тихо говорит Габриэль, и хотя кажется, даже это он едва сумел из себя вытолкнуть, он тут же поспешно добавляет, когда она судорожно вздыхает: — Но не так давно, как ты можешь подумать. Уже после того, как мы с тобой вступили в отношения.       — Что ж, очень красивый жест, достаточно пафосный, чтобы я сейчас едва могла дышать, особенно если учитывать, что ты отдал мне талисман одновременно с признанием, которого я ждала, наверное, больше, чем ты можешь себе представить, — стараясь сохранять спокойствие в голосе, выдаёт Маринетт, удивляясь, что вообще смогла связать столько слов в одно предложение и не свалиться от нехватки кислорода в лёгких. — Ты у нас в восторге от символизма, так что это, видимо, означает что-то вроде подтверждения чувств? — спрашивает она, не понимая, что вообще говорит и делает, и смотрит на Габриэля в упор, собираясь продолжить свою тираду, но осекается, стоит только ей встретиться с ним глазами. Маринетт выдыхает, собираясь с мыслями, откладывает в сторону брошь и протягивает Габриэлю руку, хотя он сидит достаточно близко, чтобы она могла взять его ладонь сама, но он послушно хватается за неё пальцами. — Как ты понял, что это я? — спрашивает она тише и чуть спокойнее.       — Не знаю, — внезапно отвечает Габриэль, коротко усмехаясь. — То есть, твои серьги, я узнал их. Наверное, дело в этом.       — Наверное? — переспрашивает Маринетт. — Что это значит?       — Что я понял, что ты Ледибаг, до того, как начал присматриваться к серьгам, как-то подспудно, словно всегда знал, — поясняет Габриэль, крепче сжимая её руку и отворачиваясь. — В смысле, я же… чувствую эмоции, и твои… Боже, я не знаю, — он усмехается, закрывая лицо свободной ладонью. Маринетт впервые видит его таким эмоционально открытым перед кем-то — он даже чуть горбится, упираясь локтем в свое бедро. — Просто однажды проснулся и понял, что это ты.       — Вот как, — говорит Маринетт, и это всё, на что её хватает, все её силы ушли на то, чтобы поддерживать диалог ранее. Габриэль очень крепко сжимает ее пальцы, но она не пытается вырваться, чувствует, что если сделает это, для него это будет что-то значить — больше, чем все слова, которые она произнесет позже. Поэтому она опускает голову и еле-еле вздыхает. — Габриэль, мне больно.       Он замирает и сразу же ослабляет хватку, отчего его пальцы начинают дрожать. Маринетт не понимает, как облегчить ему это признание, потому что в голове её гулкое эхо — она не знает даже, что чувствует. Одно остаётся неизменным — она любит его. А он — её. Знание этого приносит спокойствие.       — Прости меня, — он не поднимает головы, не отнимает руки от лица, явно боясь взглянуть ей в глаза больше, чем она ему. — Я знал, что не безразличен тебе, и оттягивал этот разговор, потому что всё время думал, а что, если это мои чувства? Что, если она не примет меня? Что, если я ничего не понимаю, и твой восторг не имеет ничего общего с любовью, хотя это только притворство с моей стороны, которое причиняло тебе боль. Но если я говорю, что люблю тебя, я должен решиться открыть тебе правду такой, какая она есть, и дать тебе возможность выбирать. Я уже говорил, что не сделаю ничего против твоей воли и не стану влиять на твоё решение, поэтому… у тебя должны были быть все факты.       — Теперь они у меня есть, — соглашается Маринетт тихо, осторожно забирает свою руку и, прежде чем он успевает хоть что-то сделать, пересаживается к нему вплотную и обнимает за плечи, прижимаясь щекой к его плечу. — Что ты там себе уже придумал? У меня нет талисмана, читающего эмоции, так что тебе придётся делиться так.       — Но я ведь Бражник, а ты Ледибаг, — говорит он тихо, сглатывая, и прижимается к её волосам, позволяя себе обнять её в ответ. Маринетт устраивается в его объятиях уютнее и тяжело вздыхает, не зная даже, как комментировать его утверждение. — Ты должна меня ненавидеть.       — Да, ты Бражник, а я Ледибаг, — соглашается она, медленно подбирая слова. — А ещё ты Габриэль, а я Маринетт, и даже если я должна тебя ненавидеть, я, внезапно, всё ещё люблю тебя. Если честно, это пугает меня намного меньше того, что всё могло закончиться.       — Смотря что ты имеешь в виду под «всё», — напряжённо отвечает Габриэль, и Маринетт склоняет голову, целуя его в висок. Это его, кажется, успокаивает, потому что его рука, до этого лежащая на её лопатке, опускается ей на талию. — Прости меня…       — Тебе не за что просить прощения, я ведь уже довольно давно не видела акум, так что всё хорошо, правда, я не влюблена в злодея, мне не придётся есть отравленное яблоко и превращаться в тыкву… — она пытается свернуть все в шутку, и это отчего-то тоже работает — Габриэль выпрямляется, и руки Маринетт скользят по его бокам, когда он смотрит на неё. У неё снова спирает дыхание от его взгляда, как и каждый раз до этого. — Всё хорошо, — повторяет она, как мантру, и улыбается кончиком губ. — Конечно, сложно принять тот факт, что мы с тобой были противниками, но, уверена, у тебя были достойные мотивы, а даже если нет, то я смирюсь как-нибудь, раз теперь ты такой хороший.       — Спасибо, — шепчет Габриэль, неуверенно потянувшись к ней, и, коснувшись пальцами щеки, целует в линию подбородка, словно снова извиняясь.       — Ну, если ты будешь извиняться вот так, то, пожалуй, я не против, — бормочет Маринетт, приподнимая голову выше, когда он целует ее в шею, медленно опускаясь к плечу. — Спасибо, что сказал мне. Уверяю тебя, это не так страшно, как ты мог себе представить; к тому же, ты ведь не просишь себе мои серьги.       Габриэль замирает и поднимает голову. Его глаза почти лихорадочно блестят, и в них раскаяние мешается с любовью, надеждой и страхом. Маринетт хочет его успокоить, но у нее у самой голова идёт кругом и она до сих пор не до конца понимает, что на самом деле чувствует по этому поводу.       — Я бы не посмел просить их у тебя, — говорит Габриэль, глядя ей в глаза с явным желанием доказать свои слова. — Теперь они мне и не нужны, всё это не важно, я уже получил то, чего хотел, просто… иначе.       — О, так ты хотел себе Ледибаг? — смущённо спрашивает Маринетт, и Габриэль снова наклоняется к ней, коротко целуя в губы. — Вернёмся к началу разговора?       — К какому именно началу? У нашего разговора очень много «начал», — говорит Габриэль и касается её щеки. Маринетт немного удивлённо хмыкает, принимая его точку зрения, хорошо понимая, о чем именно он говорит. Они много что начинали, и не только сегодня, но так ничего и не закончили.       — К тому, что ты хочешь делать с нашими отношениями, — поясняет она послушно, ведя ладонью по его талии выше и замирая ею на плече. Габриэль замирает губами на её шее, у самого уха, слабо прижимаясь к ней в полуобъятии.       — Я надеялся, что после моего признания всё и так предельно понятно, — говорит он, касаясь горячим вздохом ее кожи. Он гладит её по спине, по волосам, зарывается пальцами в прядях, снова спускается ниже, не зная, куда деть руки, и целует под мочкой ее уха, скользя ресницами по ее щеке. — Я выбрал тебя, сделал этот выбор ценой талисмана и своих прежних надежд, и не жалею об этом. Так что, слово за тобой. Если после этого ты скажешь, что не можешь с этим смириться или хочешь расстаться, я не стану тебе мешать. Надеюсь, ты понимаешь, что я уважаю твой выбор.       — Моё желание не изменилось, — отвечает она очень тихо, прижимаясь к нему и обнимая за шею. — Хотя со стороны я, наверное, кажусь безрассудной… Не могу не выбирать тебя.       — Слава Богу, — выдыхает Габриэль и внезапно толкает ее назад, опрокидывая на диван. Маринетт тихо смеётся, крепче обхватывая его за шею, и подставляется под быстрые, порывистые поцелуи, которыми он покрывает ее лицо. Она обхватывает его бедра ногами, прижимая к себе крепче, и чуть выгибается, когда он целует ее в губы, а затем прижимается к ним носом, касаясь лбом ее щеки и замирая. — Спасибо, что достаточно безрассудна для этого.       — Надо же, и как я когда-то могла подумать, что ты бессердечный, — улыбается Маринетт и гладит его по шее успокаивающим жестом. — Ты прямо настоящий француз, такой пылкий и эмоциональный. И где ты все это скрывал? Выплёскивал, когда создавал акум?       — Разбивал посуду в подвале, — с неловкостью отшучивается Габриэль и вдруг почти падает на неё сверху, удерживая себя локтями, упирающимися в диван, и крепко её обнимая. Маринетт закрывает глаза и улыбается, ощущая мимолетный поцелуй на своём плече через ткань рубашки. — Нигде не выплёскивал, держал все в себе. До тебя.       — Звучит одновременно очень грустно и романтично, ты знаешь? — она, не глядя, убирает волосы, упавшие ему на лоб, и пытается представить, что за жизнь у него была. Странное ощущение — осознание, что она почти его не знает и, одновременно, знает очень хорошо. Она знает, что он просыпается посреди ночи от кошмаров и что ему нужно ровно две минуты на то, чтобы посидеть, сжимая пальцами простыню, прежде чем он будет готов об этом говорить. Она знает, что когда он смотрит рекламу макарон, он всегда подпевает песенке оттуда, даже если всего лишь беззвучно шевелит губами. Она знает, что он терпеть не может ранние подъёмы, что в первые пятнадцать минут после пробуждения он не способен даже взглянуть на экран телефона, что когда он слишком сильно устает, ему нужно десять минут на перезагрузку в полном молчании, что он постоянно забывает закрывать дверь в туалет и что в ванную обычно уходит в моменты сильного стресса. Она знает, что он вытаскивает из еды изюм, что терпеть не может морковку в супе и что поливает картошку мороженым, когда никто не видит. Она знает, что он терпеть не может рисовать, когда не выспится, что он любит, когда она смотрит на него, что бы он ни делал, и что он терпеть не может, когда его касаются посторонние люди. Это так много, это то, чем он является, и она правда помнит каждую мелочь, но не знает, чем он жил до нее, не знает, что чувствовал, подробности их с Адрианом отношений, где нашел талисман, что случилось с его женой, как он понял, что посвятит всю свою жизнь моде и какое у него было детство. Есть так много вещей, которые она должна узнать прежде, чем сможет сказать, что они на самом деле близки, но то, что у них уже есть — этого тоже вполне достаточно.       — Я безнадёжный романтик.       — Пожалуй, так и есть, — соглашается Маринетт, проводя пальцами по его шее снизу вверх и спутывая пряди волос. Габриэль расслабляется чуть сильнее, когда она снова начинает его гладить.       — Не могу понять, тебе это нравится или ты считаешь это легкомысленным, — говорит Габриэль с лёгкой улыбкой в голосе. — Ты никогда не говорила, нужна ли тебе романтика.       — Ты очень красиво за мной ухаживаешь, — Маринетт вырисовывает разные знаки на его коже, радуясь, когда Габриэль окончательно позволяет себе довериться ее рукам и объятиям. — И ты даже не представляешь, как мне нужно все, что ты только можешь мне дать, — Маринетт ощущает, как ее душа, огромная, словно вселенная, пульсирует внутри, готовая вот-вот излиться в том невероятном чувстве, которое она к нему испытывает. Она никогда не знала его Бражником, и ей на самом деле всё равно, почему он на это пошел — она совершенно уверена, что причины, по которым он сделал этот шаг, были достаточно непростыми, потому что она знает этого человека, как никого больше. Маринетт не понимает, как он мог решить, что она откажется от него, когда он признается — они так много прошли вместе, что это просто невозможно даже представить.       — Мне несложно, всё, что захочешь, — чуть севшим голосом говорит Габриэль, не отводя от неё глаз, восхищённых, беспокойно-радостных и все ещё полных неуверенного облегчения.       — И мне так хорошо с тобой… Боже, Габриэль, — она склоняется к нему снова и ведёт пальцами по его щеке, заглядывая в широко открытые глаза Габриэля с невероятной нежность, — если бы ты только знал, как много раз я мечтала о том, чтобы сказать, что люблю тебя, — она касается губами его лба и спускается ниже, — люблю эту родинку над бровью, люблю эту твою улыбку, когда ты думаешь, что я не вижу, люблю вот эти хмурые морщины и в уголках глаз, — она целует его и целует, почти не понимая, что говорит, невероятно счастливая, что это, наконец, случилось.       Габриэль тихонько смеётся, отворачиваясь скорее от непривычки, чем действительно этого желая, но Маринетт всё равно тянется, целуя его в губы, и в щеки, и куда попадется. Она стискивает его в объятиях, не в силах нарадоваться, и заглядывает ему в глаза, смущённо прищуренные.       — Ох, и ещё я люблю, когда ты смущаешься, — она улыбается ему в губы, снова целует несколько раз подряд, заставляя его снова рассмеяться. — И смех твой, смех — как я его люблю… Теперь я могу это говорить, и буду, даже если ты попросишь замолчать, — она поднимает руку и судорожно сжимает ладонями под его лицом, приподнимая к себе. Ей позволено, она может — он улыбается ей, а глаза его блестят. Он тянется, касается губами уголка её губ, нежно обхватывает её запястья и соскальзывает выше, накрывая её пальцы тёплыми ладонями.       — Когда ты говорила, что можешь в меня влюбиться, ты уже была влюблена, — шепчет он вдруг очень тихо, то ли спрашивая, то ли утверждая, и Маринетт немного растерянно на него смотрит.       — Да, — она касается губами кончика его носа и чуть отстраняется. — Я была влюблена в тебя до того, как мы начали встречаться. Я влюбилась в тебя в тот день, когда ты принёс мне кофе… наверное. А, может, и раньше, просто я этого не понимала.       — То есть, тебе нравятся модельеры-дизайнеры, с которыми ты знакома от силы три недели и которые приносят тебе кофе, — невинно моргнув, произносит Габриэль, и Маринетт, возмущённо вспыхнув, наклоняется и кусает его в плечо, заставив рассмеяться.       — Странно, что тогда я не влюбилась в Мишель, — усмехается она и снова кусает его, чуть выше, когда он также возмущённо дёргается.       — А она… она тебе кофе не приносила, — решает, наконец, Габриэль и удерживает Маринетт, когда она собирается приподняться. Он запускает пальцы ей в волосы, и Маринетт касается носом его шеи там, где только что укусила.       — Да, она приносила мне виски, — фыркает Маринетт и чуть вздыхает. — Всё дело в том, что это ты. Разве ты не чувствовал мои эмоции через свой талисман?       — Чувствовал, но у меня же не появляется табличка перед глазами «в вас влюблены» или типа того, к тому же, твои серьги немного заглушали связь, — поясняет Габриэль, несколько секунд молчит, как будто хочет что-то ещё сказать, и всё-таки добавляет: — А с табличками хорошая идея. И удобно было бы, например, когда видишь, почему именно недоволен спонсор. Или хотя бы, что он просто недоволен. Интересно, Нууру так может?..       Маринетт смеётся, закидывая назад голову, совершенно очарованная этой милой картиной.       — Вот бы твои спонсоры удивились, если бы из твоего пиджака вылетело маленькое существо с табличкой и шлепнуло бы ей тебя по носу, — фыркает Маринетт и добавляет детским голосом: — «Ты говоришь чушь, он сейчас разорвет с тобой контракт».       — Нууру очень хороший, он не стал бы так делать, — возмущается Габриэль, пряча смех, и Маринетт быстро целует его прежде, чем нащупать брошь. Она чуть сжимает её в пальцах, пытаясь представить, как всё это было в его жизни. Габриэль демонстративно на брошь не смотрит, притворяясь, что ему очень интересна форма лица Маринетт.       — Какие у вас отношения?       — Очень странные, — признается Габриэль со вздохом и вдруг неуверенно отводит глаза. — Он мой лучший друг, но я не думаю, что это взаимно, потому что я использовал его талисман не в самых хороших целях. Конечно, он не был «за» все то, что я делал, но… Нет, не буду оправдываться, думаю, он меня терпеть не может, что вполне справедливо, хотя я не спрашивал.       — Значит, нужно спросить, — мягко произносит Маринетт, гладя его лицо ладонями и чуть надавливая на одну щеку, заставляя его снова посмотреть ей в глаза. Маринетт медленно, не закрывая глаз, целует его в губы и также медленно отстраняется. — Уверена, всё намного лучше, чем ты думаешь.       — Он постоянно со мной разговаривал, наверное, поэтому я не сошёл с ума, — добавляет ещё тише Габриэль, на этот раз действительно не собираясь отворачиваться. — Когда Адриан не захотел меня знать, мне первое время казалось, что хуже уже не будет. Если бы не Нууру, всё бы закончилось подругому.       — Теперь всё хорошо, — шепчет Маринетт, сглатывая подступивший к горлу комок, и гладит его, гладит под глазами, по лбу, по сжатой челюсти, пока он не расслабляется. Она чуть приподнимается и заставляет подняться и его, а затем садится окончательно, мягко вкладывая в его ладонь талисман. — Сегодня ты совершил очень смелый поступок, когда признался мне, — она сжимает его пальцы на талисмане и подносит к губам его кулак, мягко касаясь поцелуем костяшек. — Я буду рядом, если ты захочешь совершить ещё один и спросить у него… Раз он был с тобой рядом не только как исполнитель твоей воли, возможно, ты дорог ему больше, чем думаешь.       — Я не знаю, как всё исправить, — говорит он все также шёпотом. — Когда несколько лет назад я сказал ему, что больше не могу, потому что мне не хочется идти к цели такими способами, он посмотрел на меня так, как никогда до этого. Мы не говорили после этого обо всем произошедшем, хоть и общались.       — Ты сделал верный выбор, и он не мог тебя за это осудить. Думаю, он был рад, что ты успел спасти свою душу и не разрушить его, — говорит Маринетт, явственно ощущая его боль, потому что если бы она не знала, как к ней относится Тикки, она чувствовала бы себя также плохо. Связь носителя талисмана и квами намного сильнее, чем просто обычная дружба. — Квами не такие существа, как мы, Габриэль, и мыслят совершенно не такими категориям, — Маринетт сжимает его пальцы, всё так же сомкнутые в кулак, и опускает голову, не выдерживая его взгляд, полный какого-то невыносимо острого раскаяния. — Может, ничего и не нужно исправлять…       — Наверное, — Габриэль приподнимает её ладони, целуя в пальцы. — В любом случае, спасибо тебе за всё. Я тоже люблю тебя, Маринетт, и ты тоже мне нравилась, когда мы… когда всё началось, — он неловко улыбается, когда Маринетт поднимает глаза.       — Было бы странно, если бы не нравилась, ведь это ты предложил, — улыбается Маринетт и наваливается на него, устраиваясь в его объятиях снова, потому что там ей всегда тепло и уютно, какой бы сложной не была жизнь. Они говорили об этом ни раз, но ей все равно приятно снова обсудить то, через что они прошли, особенно сейчас — это будто бы негласное подтверждение, что все у них будет хорошо.       — Ну, ты на меня смотрела, — говорит Габриэль таким тихим тоном, что она его скорее чувствует на своей коже, чем слышит. — Я знал, что ты этого хочешь. Иначе никогда бы не решился.       — Я не могла ждать, ты слишком долго собирался с мыслями, — тихо смеётся Маринетт, целуя его в шею. — И мне очень сильно хотелось это сделать. Даже несмотря на то, какой ты был вредный.       — Ну… Я тебе кофе приносил, и в рестораны водил, и даже делал       комплименты, — бормочет Габриэль и прячет лицо у нее в волосах, а затем еле слышно вздыхает.       — Ресторан — это та забегаловка, в которую я тебя чуть ли не силой заставила пойти, или то невероятно пафосное место на Эйфелевой башне, где все смотрели на меня, будто я последнее звено в цепочке? — уточняет Маринетт, стараясь не смеяться и воспринимать всё серьёзно, но Габриэль такой милый, что у неё не получается. Она поднимает голову, мягко касается губами его подбородка и еле-еле дует на его губы. — Ты, кстати, и не обязан был делать первый шаг. Как видишь, нет ничего ужасного, раз мы все-таки с тобой сейчас в этой точке.       — Ну, вообще-то, — начинает, нахмурившись, Габриэль, — я ухаживал за тобой! Отвозил с работы, на работу, звонил тебе, заботился, пиджак отд…       Маринетт, смеясь, чмокает его в губы.       — …ал.       — Пиджа-ак, да, — Маринетт мечтательно улыбается. — Сколько приятных вечеров мы провели с этим пиджаком.        — Я озадачен, потому что почувствовал укол ревности к куску ткани, — усмехается Габриэль, всё еще хмурясь, но уже больше в шутку, чем всерьёз. — И ещё я тебе писал милые сообщения. Я сидел над ними часами, пытаясь сформулировать.       — Правда? — вполне искренне умиляется Маринетт, почти расплываясь от любви. — Ты такой хороший.       — За сочинение этих опусов я мог бы получить премию, — говорит Габриэль с мягкой улыбкой, гладит Маринетт по волосам и спине, откладывает в сторону талисман и снова осторожно ложится, укладывая голову на её плече. Маринетт тут же по инерции запускает пальцы в его волосы, удовлетворенно вздыхая. — Злился на себя, что не могу придумать ничего умнее. А потом ты отвечала… И меня будто током прошибало, коротко и резко. Я чувствовал себя таким глупым от того, что сидел и просто смотрел на твои сообщения.       — Мое любимое твоё сообщение — это про йогурт и кофе, — говорит Маринетт и трётся носом о его макушку. — Я внезапно осознала тогда, что раз ты помнишь такие мелочи, значит, я имею для тебя значение.       — Я очень много о тебе помню, — признается Габриэль голосом, полным нежной ласки. — Сначала мне даже казалось, что ты меня просто пошлёшь, ну, знаешь, общая работа, разница в возрасте.       Маринетт смотрит на него скептически, всем своим видом выражая сомнение, но Габриэль на неё не смотрит, подняв голову и уютно устроившись на её макушке.       — Да, а все эти чувства восхищения и прямые намёки — ну так, подумаешь, ерунда какая-то, — говорит Маринетт дрожащими от сдерживаемой улыбки губами, и легонько бодает его в щеку подбородком.       — Одно дело восхищение мастерством и намёки, которые мне могут даже привидеться, и другое — реальность, — мягко парирует он, устраиваясь удобнее и закидывая колено на её бедро. — Сказала бы, что я извращенец, посмеялась, а моё сердце было бы разбито.       — Какой ты у меня ранимый, — нежно замечает Маринетт, прижимая его к себе ещё ближе, и Габриэль с радостью льнет к её шее виском. — Нет, ты мне, правда, очень нравился, Алья подтвердит, что всё это время я бесконечно тобой восхищалась.       — Ты дала мне оружие в руки, — тихо говорит Габриэль, довольный её лаской. Его рука проскальзывает под её футболку, ласково оглаживает живот и идёт выше, обхватывая грудь, но так и замирая с явным ощущением удовлетворения. — Теперь я поймаю Алью и заставлю мне рассказать всё, что ты обо мне говорила.       — Она либо совсем ничего тебе не расскажет, либо сдаст меня с потрохами, у нее нет золотой середины, — хмыкает тихо Маринетт, пропуская между пальцев его волосы, и Габриэль слабо гладит пальцами ее кожу под чашкой лифчика. — В принципе, ты можешь поспрашивать сейчас меня. То, за что мне не будет стыдно, я расскажу.       — Теперь мне интересно, за что тебе может быть стыдно, — мурлыкая, произносит Габриэль, приподнимая голову, и его ладонь снова замирает, когда он встречается с Маринетт глазами.       — Ну, я даже не знаю, можно ли тебе это-о рассказа-ать, — тянет она нарочито подозрительно, и Габриэль возмущенно вытягивается, заставляя его рассмеяться. — Ладно, ну, эм, я постоянно говорила, какой ты красивый и как я тебя хочу.       — Это не похоже на откровение, — несколько разочарованно говорит Габриэль, но глаза его чуть блестят от удовольствия. — И ты обо мне фантазировала, да?       — Габриэль! — Маринетт притворяется, что невероятно смущена, но внезапно понимает, что так и есть, и прячет лицо в его волосах, потому что он начинает смеяться. Она так любит его смех, что у нее мурашки по коже идут, и это не улучшает ее положения. — Отстань, кто такие вопросы девушке задаёт? Всё равно, что я бы спросила, а не представлял ли ты меня в ду-уше.       — Ну, я много раз о тебе думал, но, вообще-то, я всё делаю только с тобой, — его уверенный голос садится на последних словах и становится тоже смущенным, и Маринетт приоткрывает один глаз, наблюдая за тем, как он краснеет. — Так что теперь ты знаешь ответ.       — Ох нет, правда? А я с твоим чудесным образом провела много приятных минут, — Маринетт прикасается к своему лбу, с таким интересом присматриваясь к тому, как Габриэль смущается ещё сильнее, что сама забывает, что ей неловко. Маринетт тянется к губам Габриэля, опуская ладонь на его шею, и коротко целует. — Сколько у тебя, однако, самоконтроля, любимый…       — Не могу по-другому, — вздыхает тот, чуть скользя ладонью по ее груди выше, когда Маринетт снова медленно целует его в висок. — Теперь мне будет нравиться, когда ты меня так называешь.       — Любимый? — Маринетт гладит его по шее, обнимает ногами за бедра, чуть переворачивая к себе, и целует в губы. — Любимый, — она шепчет это, отстраняется от его губ, целует в щеку, в краешек носа, в глаз, трётся о его щеку и запускает руки в волосы. — Вот, так хорошо? Все ещё не могу поверить, что мне можно свободно это говорить.       — Сколько угодно, пожалуйста, — бормочет он, когда Маринетт снова коротко целует его в губы, потом ещё раз и ещё, пока он не начинает тихо смеяться. — Я так к этому всему привык, что не смогу расстаться с тобой и на день, — он открывает глаза, смотрит на неё, довольный и прищуренный, как кот, и улыбается кончиком губ. — Значит, мы расскажем Адриану?       — Да, — выдыхает Маринетт, почти не дыша от счастья, что всё наконец станет настолько серьёзно, и улыбается, чуть прикрыв глаза. — Да, расскажем ему. И моим родителям. И вообще всем, как захочешь.       — Да, всем, — соглашается Габриэль, обнимая её так крепко, что она начинает тихо смеяться. — Наконец-то ты сможешь носить ту футболку с надписью «Девушка Габриэля Агреста».       — У меня вообще-то ещё нет такой футболки, — замечает она с весёлым смешком. Габриэль смотрит ей в глаза, и его улыбка, тёплая, искренняя улыбка, греет ей душу. Между ними больше нет тайн, они наконец двигаются дальше, и он любит её. Они любят друг друга. Нет ничего замечательные, чем это знание. — Я сошью её тебе.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Глава двадцать девятая. Очередной разговор              

***

      — Адриан, мы можем поговорить? — начинает Габриэль на мгновение дрогнувшим голосом, и Маринетт смотрит на него с тревогой. Они все обсудили, они уверены в том, что сказать об этом необходимо как можно скорее — им обоим надоело скрывать такую важную часть своих жизней от близкого человека. Но Маринетт все равно боится, как-то подспудно, не понимая, чего, ведь Адриан сам однажды намекал ей на своего отца, да и вряд ли он так слеп — она просто слишком сильно хочет, чтобы все было хорошо, и боится стать той, кто встанет между ними.       Адриану поворачивается к ним, отставляя чайник, сияет улыбкой, невероятно радостный и счастливый, что проводит с ними время. В последнее время у них всех его не так уж и много, чтобы позволить себе провести вместе весь день вне работы. Маринетт очень надеется, что это будет хороший день — намного лучше, чем все дни до этого, когда им приходилось скрываться.       — Это не я съел все конфеты в шкафчике, клянусь, я думаю, просто открылся портал в какой-то неведомый мир и конфетоешка выпрыгнул из него, все съел, а потом раскидал все фантики, — заявляет Адриан, садясь рядом с Габриэлем, и, чуть подумав, радостно придвигается ещё ближе к нему. — Это правда!       — Я даже не знал, что у нас теперь нет конфет, — удивлённо приподнимает брови Габриэль, но, встретившись взглядом с Маринетт, тут же вспоминает, о чем они говорили до этого. — Так что я совсем не об этом хотел поговорить. Это важнее…       — Важнее конфет? Тогда я весь внимание, — говорит Адриан и для верности складывает руки на коленях, глядя на него большими глазами. Маринетт невольно улыбается, она не может не улыбаться, ей слишком хорошо и тепло от самого его присутствия, от того, что это их жизнь и они рядом, вместе, почти настоящая семья. Остаётся только сделать последний шаг.       — Я просто не знаю, как начать… — говорит Габриэль и стискивает дрожащие руки в замок. Адриан быстро смотрит на него, потом на Маринетт, и улыбка его становится немного нервной, но все ещё очень нежной и тёплой. — Это довольно сложно и… но вообще даже наоборот.       — Ох, пап, брось, — Адриан протягивает в его сторону руку, сжимает пальцами его ладонь в попытке придать уверенности, и заглядывает ему в глаза. — Просто начни, это как сорвать пластырь — оп, и все, — и отстраняется обратно, когда Габриэль понимающе кивает.       — Мы с Маринетт встречаемся, — как на духу выпаливает Габриэль, и Маринетт почему-то хочется либо прикусить от напряжения руку, либо закрыть лицо ладонями, либо превратиться в Ледибаг и выпрыгнуть в окно. Пока она решает, что из этого лучше, улыбка Адриана становится чуть шире. — Ну не как друзья, а мы довольно давно вместе, и наши отношения — это нечто большее, чем… Чего это ты так улыбаешься?       — Ну потому что я всё понимаю, — отвечает Адриан и, скользнув взглядом по окружающему пространству, останавливается на Маринетт. Она чуть улыбается ему в ответ кончиком губ. — Значит, вы всё-таки вместе, — Габриэль тут же кивает ему. Адриан фыркает и проводит рукой по волосам, немного рассеянно, но не расстроенно. — Я проспорил Кагами двадцатку.       — Вы ставили на нас? — в порыве возмущается Маринетт, но тут же       прикусывает нижнюю губу, понимая, насколько это сейчас ни к месту. Но Адриан лишь смеётся.       — Да, я поставил, что вы ещё не успели признаться друг другу в чувствах, а Кагами говорила, что вы начали встречаться ещё месяц назад, — говорит Адриан и чуть толкает Габриэля коленом в бедро. — Не могу поверить, что проиграл, это же вы. Да с вами в ресторан сходить нельзя — вы либо заказываете то, к чему привыкли, либо сидите три часа и пытаетесь решить, что лучше.       — Даже не знаю, хорошо это или плохо, — отвечает Маринетт со слабым фырком и немного обеспокоенно смотрит на Габриэля. — У тебя точно не шок?       — Это не было шоком, хотя… — Адриан вздыхает, снова проводит ладонями по волосам и смотрит на них, улыбаясь. — Это правда не то, что я ожидал сейчас услышать. И мне немного обидно, что вы не сказали раньше — я ведь не такой плохой человек, неужели я бы за вас не порадовался? — но совсем чуточку.       — Мы вовсе не поэтому так долго молчали, — говорит Габриэль, не выдержав, и подсаживается к нему ближе, но не касается — Адриан сам берет его за руку, чуть сжимая пальцы. — Это все я, ты прав, как всегда, слишком напуганный, чтобы признать все сразу и напрямую. За это мне стыдно и перед тобой, и перед Маринетт.       — Так вы были вместе или нет? — вздыхает Адриан и приваливается к плечу Габриэля, глядя на Маринетт. — Или были, но только признались?       — Мы встречались до этого, — осторожно говорит Маринетт и касается его колена. — Просто все прояснили до конца не так давно. Ты прав, нам в самом деле сложно было во всем признаться.       — Во всём?       — Да, — Маринетт кивает и смотрит на Габриэля. Он кивает тоже, показывая, что она может делиться всем, чем захочет. — И в том, кто мы такие тоже. Так что теперь между нами тремя нет никаких тайн.       — Правда? — Адриан хитро щурится. — Раз так, мне тогда интересно, что у вас такое с Альей было пять лет назад в кафетерии, что вы до сих пор отрицаете само…       — Не было такого, — обрывает его Маринетт и тянется к нему, чтобы закрыть рот рукой, но Адриан ловко уворачивается, утыкаясь лицом в волосы Габриэля. — Всё это ложь и провокация, это Нино придумал, и вообще ты… ты съел наши конфеты!       — Как по-взрослому, — хихикает Адриан. Маринетт несильно толкает его в голень. Пару мгновений они смотрят друг на друга: Адриан из-под волос Габриэля, Маринетт из-за дрожащих от ложного возмущения, за которым скрывается облегчение, ресниц. — Вы хорошо вместе смотритесь, и я, правда, очень за вас рад. И все-таки у судьбы немного есть чувство юмора, да?       — М? — Габриэль крепко прижимает Адриана к себе. Маринетт улыбается. Она думала, что будет чувствовать себя лишней, но на деле это похоже на возвращение домой. Прекрасное чувство правильности охватывает её с ног до головы. Она любит каждое мгновение свой новой жизни.       Адриан крепко прижимается к его плечу, чуть поворачивая голову и усмехается.       — Ну, сами подумайте, единственные три человека с талисманами в Париже оказываются связанными между собой очень тесными узами, — Адриан смотрит на Маринетт вновь, так, будто пытается что-то увидеть в её лице, в её глазах, в их общем прошлом. — Бесконечно странно.       — Да, но… Может, так и должно было быть? Мы изначально были связаны, все трое, просто не знали об этом, — тихо отвечает Маринетт и тянется через Адриана, чтобы коснуться руки Габриэля. Он благодарно и нежно ей улыбается.       — Единственное, в чем я точно уверен, так это в том, что вы будете счастливы, вы подходите друг другу, — говорит Адриан мягким тоном. — Вы знаете, что я люблю вас больше всех в этом мире.       — А мы тебя, — с улыбкой произносит Маринетт. Их отношения — это больше десяти лет самой крепкой дружбы, напарничества и любви. Он видел самые горькие её слезы, обнимал её по ночам, когда ей было плохо, и смеялся, когда было хорошо, надевал на её плечи кофты, когда она забывала свои, и приносил лекарства, когда болела. И она тоже любит его так сильно, что порой ей становится страшно, что она не сможет без него в своей жизни.       Габриэль кивает тоже, и Адриан смущенно целует его в щеку.       — Пожалуй, все-таки сделаю нам чай, от нервов, — произносит Адриан, осторожно выбираясь из объятий Габриэля, и, прежде чем окончательно отстраниться, гладит его по руке, поднимаясь. — Всё как обычно, верно?       — Мишель бы предложила от нервов плеснуть туда виски, — замечает Маринетт, усмехнувшись, и Габриэль вторит ей.       — Я так устал за эти недели, что от виски просто упаду, — коротко смеется Адриан, быстро оборачиваясь на нее, но почти сразу возвращаясь к прежней задаче. Маринетт, поколебавшись, подсаживается к Габриэлю и неловко берет его за руку, поглаживая его пальцы с успокаивающей нежностью и любовью. Все прошло даже лучше, чем Маринетт представляла, а ведь она знала, что Адриан никогда не отреагировал бы иначе. Это ведь их Адриан — нежный, любящий, ласковый, готовый всем рискнуть ради них, готовый пожертвовать своей жизнью, броситься под пули, вытащить их из огня; он никогда не отверг бы их и не перестал бы любить за выбор, который они сделали. Маринетт и не боялась этого, она боялась увидеть в его глазах скрытые чувства, все то, что он никогда не посмел бы им сказать — боль, которую он привык закрывать в своем сердце, чтобы не расстраивать тех, кого любит. Она смотрела ему в глаза и каждое мгновение ожидала появления этого чувства, но его не было — она точно знает, ведь она поняла бы это, даже если бы взглянула на него единожды.       — И мы тоже, — Габриэль обнимает Маринетт за плечо и притягивает к себе, а она с удовольствием прижимается к нему, радуясь, что больше не нужно следить за своими порывами. — Это были совершенно сумасшедшие недели, слишком большая нагрузка даже для меня.       — Хорошо вам, теперь только осенняя Неделя моды осталась, но я видел, у тебя там большая часть уже готова, — Адриан замирает с подносом в руках и осознанием в глазах. — Боже, как я сразу не догадался, коллекция в китайских традиционных мотивах. Ты… Боже, это так в твоем стиле.       Маринетт чувствует себя очень смущенной, когда Адриан это говорит. Они с Габриэлем толком не обсуждали эту его идею, она просто приняла ее как данность, но теперь вполне очевидно, что он вкладывает в свои творения. Она поворачивает голову и коротко целует Габриэля в губы, когда Адриан отворачивается.       — А у тебя сколько еще показов осталось в этом сезоне? — спрашивает Габриэль, мягко переводя тему разговора. Маринетт мысленно ставит галочку, что нужно бы вернуться к этому снова, но вслух ничего не говорит.       — Три, и еще восемь фотосессий, — вздыхает Адриан. — Из них одна в британском Vogue, а это перелет — та еще морока. Им придется внести в шортлист очень много макарун с маракуйей из пекарни Дюпен-Чен, чтобы я смог это спокойно пережить. Правда после этой фотосессии у меня будет небольшой отпуск перед осенней Неделей моды. Мы с Кагами планируем поехать в Берлин погулять.       Адриан ставит перед ними поднос и задумчиво смотрит на них сверху вниз, улыбаясь какой-то особой улыбкой, которой она у него еще никогда прежде не видела. Так хозяева смотрят на своих питомцев, когда те делают милые вещи.       — Скорее бы, — вздыхает Маринетт и притягивает к себе Адриана, когда он опускается рядом. — А как ваш дом? Ты давно не скидывал фотки, мы уже начали волноваться.       Маринетт все еще немного боится, что Адриан передумает, что его жизни с Кагами рухнет, что он не будет счастлив — она не представляет, как сможет упиваться своей радостью, если ему будет плохо. И каждый раз, когда он рассказывает об их совместной жизни, о каких-то маленьких важных вещах, о том, что обычно скрепляет семейные узы, страх Маринетт становится все призрачнее.       — Неправильно залили фундамент, рабочие забыли подошву или надуть нас решили, уж не знаю, что там произошло, но мы их уволили и пока в поиске новых, — Адриан вздыхает. — Откуда же я мог знать, что нужна ещё какая-то подошва? Я модель, а не строитель. Хорошо, что Кагами поехала их проверить.       — И правда, дом бы через несколько лет просел или что похуже, — говорит Габриэль, чуть качнув головой. Он прижимается щекой к волосам Маринетт и обнимает её чуть крепче. — Хочешь, найду хороших строителей? Вроде Анри недавно строил себе загородный дом, он может что-то посоветовать.       — Он-то посоветует, но где я возьму лишнюю почку, которую смогу продать, чтобы оплатить их услуги, — фыркает Адриан и жмурится, прижимаясь к Маринетт. — Это все не важно и совсем меня не тревожит, мы никуда не торопимся. Я собираюсь провести с Кагами всю свою жизнь, и это очень твёрдое намерение.       Маринетт гладит его по волосам. Вокруг них сгущается уютная тишина. Адриан не без труда достаёт из кармана телефон и начинает что-то быстро печатать — Маринетт не смотрит, что именно и кому, охраняя его право иметь от неё секреты, даже если ей это не нравится.       — Ты правда обижен? — внезапно спрашивает она. Габриэль, она чувствует это спиной, немного напрягается, услышав этот вопрос. — За то, что мы столько прятались.       — Ну, может, чуточку, — говорит Адриан, рассеянно отводя взгляд от телефона, но не поднимая головы, чтобы посмотреть на неё. Вместо этого он наклоняется и забирает с подноса свою чашку. — Но что сделано, то сделано. Да и я бы не называл это «прятаться».       Адриан выпрямляется и, отстранившись, смотрит на них с лёгкой улыбкой. Они смотрят на него в ответ с удивлением и смущением.       — Мы старались!       — Может быть, даже неплохо старались, но у меня хорошие слух и зрение, забыла? Я догадывался, что между вами что-то есть, просто не думал, что вы решитесь. Вы похожи на людей, которые годами думают о том, чтобы признаться кому-то в чувствах.       — Ничего подобного, — Маринетт толкает его в бок, и Адриан негромко смеётся, пытаясь увернуться, но вместо этого подкидывает в воздух телефон и ловит его только чудом. — Дурак, — бросает она совершенно неожиданно даже для самой себя и дует губу, заставив его снова рассмеяться.       — Не скажу, что меня не удивляло приходить домой поздно вечером и понимать, что вы ещё вместе, — Адриан откидывается назад на диване и вытягивает перед собой ноги. Он смотрит в собственную кружку, все ещё довольно улыбаясь. — Но я думал, это вы такие фанаты работы.       — Не слишком-то это далеко от правды, — бормочет Габриэль, и когда Маринетт, приподняв голову, смотрит на него, то замечает, что скулы его порозовели от смущения.       — Вот именно, вы же можете не есть и не спать, если дело касается эскизов и платьев, — Адриан по-доброму усмехается и упирается локтем в колено, глядя на них, склонив голову. Его светлые волосы падают ему на лоб и глаза с одной стороны. — Нашли друг друга, хоть бы кто-нибудь из вас ответственно относился к своему здоровью.       — Кто бы говорил, — громко фыркает Маринетт, и Адриан кидает в её сторону маленькую декоративную подушку, которую Маринетт быстро перехватывает на лету. — В свое оправдание, мы стараемся заботиться друг о друге, раз о себе не можем.       — А вот это уже звучит утешающе! — он смотрит на Габриэля, нежно и немного грустно, но это не та грусть, которая причиняет боль, а что-то светлое — Маринетт понимает его, он провожает то, что ушло, немного жалея прошлую жизнь, даже если новая не хуже. Сложно так просто перестроится и принять то, о чем не помышлял ещё вчера, даже если уже был частью происходящего. — Теперь вы должны быть вместе вечно.       — Договорились, — Маринетт снова тянет его на себя и звонко целует в лоб, а Габриэль обнимает их вместе, сжимая так сильно, что у Маринетт спирает дыхание. Он выпускает их почти сразу, и Маринетт замечает, как довольно улыбается Адриан, отстраняясь. — Мы скрепили наше обещание, и теперь ты можешь ничего не бояться.       Она едва успевает договорить, когда оставленный на столе телефон Габриэля начинает звонить. Маринетт удивлённо вздрагивает и оборачивается к нему почти синхронно с Адрианом.       — Это что, рабочий телефон? — спрашивает Адриан, приподнимаясь, оперевшись на спинку дивана, чтобы разглядеть получше. — Я этот звук в детстве терпеть не мог, он всегда звонил в неподходящий момент. Видимо, традиции нерушимы.       — Простите, это, наверное, совет директоров, — говорит Габриэль, смазанно целует Маринетт в губы и поднимается, неохотно направляясь ко все ещё трезвонящему телефону. Маринетт провожает его взглядом, рассеянно улыбаясь. Она знает, что бы там ни произошло, он быстро это решит. На мгновение её пронзает страхом мысль о том, что это не вина, что это что-то с коллекцией, которую они едва успели представить на рынок, но заставляет себя успокоится, пока они не узнали, в чем именно дело. — Я постараюсь как можно скорее.       Габриэль исчезает за дверью, одновременно отвечая на звонок, и Маринетт переводит дыхание, сжимая в пальцах ткань своей футболки. Адриан тоже поднимается; Маринетт наблюдает, как он идёт вдоль полок и останавливается у её косметички, лежащей у зеркала. Только сейчас она понимает, что хотя бы эта косметичка в личной гостиной Габриэля могла сказать об их отношениях все. Она видит по лицу Адриана, что он думает о том же.       — Не переживай, — говорит он, бесцеремонно заглядывая внутрь и с любопытством рассматривая содержимое. Маринетт не возмущается — у них давно за негласное правильно, что Адриан может смотреть и брать её косметику. Что и говорить, большую часть из ее любимых продуктов посоветовал или подарил Адриан — как модель он разбирается в качественной косметике намного лучше неё. — Наверняка ничего серьёзного. Они любят названивать по всяким пустякам, боятся за свои… боятся, в общем. Думаешь, это коллекция?       — А ты как всегда читаешь мысли, — Маринетт проводит руками по лицу. — Не знаю, все так сложно. Я только начинаю, а уже ни в чем не уверена. Неделю назад часть коллекции пошили с браком, к счастью, это был уже допошив, но само по себе это выбивает из колеи, — Маринетт вздыхает, опускает ладони и тут же спохватывается, понимая, что выплеснула это, даже не задумываясь. — Но это не то, о чем стоит сейчас говорить       — Почему? — Адриан опускается ниже и что-то вытаскивает из её косметички. — Разве то, что вы с папой вместе, что-то меняет в наших отношениях?       — Нет, просто этот день принадлежит тебе, а не мне, — Маринетт пожимает плечами и чуть сдвигается, когда Адриан снова к ней подходит и садится рядом. На открытой ладони он протягивает ей чёрный лак. — Что это? Ты даришь мне мой лак?       — Да нет же, накрасишь мне ногти, пока ждём? — Адриан улыбается и забавно ей подмигивает. — Хочу добавить котонуарности в свою жизнь. И заодно и ты отвлечешься.       — Как это мило с твоей стороны, — фыркает Маринетт и, забрав лак у Адриана, протягивает к нему руку. Он охотно подаёт ей ладонь тыльной стороной вверх, и Маринетт откручивает лак. В нос почти сразу ударяет характерный запах. — Ты же знаешь, что твою котонуарность не будет видно через костюм?       Маринетт держит Адриана под ладонь и осторожно, практически нежно начинает красить ему ногти, поначалу едва касаясь пластины, чтобы ничего не испортить. Адриан сидит, сгорбившись, и следит за тем, как она водит кисточкой.       — Ага. Это для реальной жизни, а не для геройской, — отвечает он, отстраняя руку, когда Маринетт заканчивает красить на ней и подавая ей другую.       — Кот Нуар теперь как твоя тёмная сторона, — замечает Маринетт, и Адриан улыбается ей в ответ. А затем отводит глаза. Он смотрит на дверь, за которой слышно приглушенный голос Габриэля, и почему-то сразу все понимает.       — Я создал его в дни, когда чувствовал себя запертым в своей голове, — тихо говорит Адриан. — Папа очень старался, чтобы я не чувствовал себя одиноко, но когда ты подросток… Мама умерла, и я так сильно злился, но я не мог проявить свои чувства, не мог оказаться неудобным, потому что… Даже не знаю, почему, если честно. Что было у меня в голове?       — Ты устал, — почти шепчет Маринетт в ответ. Он был как раненый зверь. Адриан, поднимает на неё взгляд, и они оба замирают. Она чувствует его растерянности и горечь, и ей так сильно хочется, чтобы он никогда не проходил через это, что она готова пожертвовать своей любовью ради того, чтобы вернуть все, как было. Это мимолетное чувство, но оно сжимает все внутри неё такой противоречивой болью, что она мгновение не может вдохнуть. Метался в собственном разуме, пытаясь спастись… Но только больше ломал.       — Ну, даже если так, — усмехается Адриан. — И это до сих пор влияет на мою жизнь. Вы ничего не сказали мне именно поэтому, вы берегли меня, потому что я так редко делился с вами своими чувствами, что вы… возможно, не знали, что я из себя представляю и какой от меня можно ждать реакции.       — Это не так, — Маринетт убирает лак в сторону и осторожно берет Адриана за руки, едва касаясь пальцами ладоней. — Мы знаем тебя, и я с самого начала знала, что ты не будешь против. Ты вовсе не так закрыт, как ты думаешь. Все люди что-то умалчивают, есть уровни, до которых мы не допускаем даже самих себя. Мы тебя обидели, и мне очень жаль…       Маринетт хочется плакать, но она только поджимает губы и смотрит на него влажными от подступающих слез глазами. Он осторожно освобождает одну руку и ласково гладит Маринетт по щеке.       — Мне не больно, — говорит Адриан со слабой улыбкой. — Вы никогда не делали мне больно. Я — да. Тебе сделал, и папе тоже, и не раз, я знаю. Просто я не понимал, как правильно, а когда понял, оказалось, что уже поздно. Я должен был повзрослеть намного раньше.       — Не поздно, Адриан, значит, так и должно быть, понимаешь? Ты был ребенком, — мягко говорит Маринетт, подавшись вперёд, и Адриан склоняется к ней в ответ и потирается виском о ее лоб и волосы. — Несчастным потерянным ребенком, и он, тот мальчик, не может быть в ответе за ошибки, которые вокруг него совершали, даже если каждую ошибку можно оправдать заботой о нем, — Маринетт касается его волос пальцами и целует Адриана в висок когда он удачно поворачивает голову.       — Наверное, ты права, ты всегда права, — говорит Адриан, обнимая её, и       Маринетт послушно к нему тянется, крепко, почти до боли, обнимая в ответ. — Знаешь, после того нашего разговора я долго думал обо всем произошедшем и понял, что если бы мы сошлись, у нас бы ничего не получилось. Мы друзья, ты моя лучшая подруга, и я не хочу тебя потерять, но это не мешает мне любить тебя.       — Я тоже об этом думала порой, особенно, когда принимала решение расставаться с Лукой или нет, — внезапно признается Маринетт в том, о чем когда-то боялась даже подумать, потому что это значило бы, что она совершила ошибку. Это давно её не волнует, ведь если бы она сделала иной выбор, если бы развилка привела её к другой дороге, тогда и ее жизнь сейчас была бы другой, и она не встретила бы человека, который идеально ей подходит и который любит ее в ответ столь же сильно, как она его. — Наверное, просто некоторым историям не суждено случится? Как нашей с тобой. Мы идеальны, как друзья, но, возможно, просто не смогли бы быть вместе, и неизвестно, как бы закончилась эта история.       — Верно, мы знаем только историю, которая складывается на наших глазах, — говорит Адриан, погладив её по волосам, и отстраняется, улыбаясь. — И она прекрасна. Я очень рад за вас с папой, вы идеальная пара. Приятно знать, что после стольких лет он вновь обрёл то, что делает его счастливым. Я правда боялся, что он проживёт оставшиеся годы без любви, в одиночестве… Я ведь не мог всегда быть рядом, у меня своя семья. Я никогда не захотел бы обречь его на такую жизнь, я слишком сильно его люблю.       — И я, вас обоих, — Маринетт быстро целует его в нос. — Теперь он никогда не будет одинок, не сомневайся.       — Погоди, я только что понял, — Адриан отстраняется, широко распахнув глаза, и Маринетт удивлённо приподнимает в ответ брови. — Ты же теперь моя мачеха.       Ну, то есть, ещё нет, но я знаю отца, он не сможет ждать слишком долго… Святые божьи коровки, надеюсь, ты будешь отпускать меня на бал после двенадцати.       — Только если ты прекратишь звать меня мачехой, — неуверенно фыркает Маринетт, чуть толкая его в плечо, и Адриан смеётся, уворачиваясь.       — Согласен, это звучит странно. Может, к «маме» надо просто привыкнуть, как к «Леди»?       — Твоей Леди быть намного привычнее, — улыбается Маринетт и берет его за руку снова, рассматривая свои художественные потуги на его ногтях. — Да и ты уже взрослый, мы же всё ещё друзья. Но вообще-то довольно забавно, что твои дети будут звать меня бабушкой.       — Пожалуйста, стоп, ты меня ломаешь, — говорит Адриан и высовывает кончик языка, показывая, что у него неполадки. Маринетт быстро тычет его в бок, и он, смеясь, едва не опрокидывает кружку с чаем, которую оставил Габриэль на краю стола. — Ладно, ладно, ты меня перезагрузила! Но не делай так больше, я же нежное существо, я Кот.       Ей так хочется стиснуть его в объятиях, сказать, как она его любит, как она рада, что все хорошо, и как она хочет, чтобы он был счастлив.       — Но кстати о том, что ты сказала… Мы с Кагами тут подумали, — внезапно произносит он, когда они, успокоились, снова садятся ровнее, и рассеянно улыбается, глядя куда-то поверх её головы. — Что уже хотели бы готовиться к пополнения в семье. Это все ещё дико звучит, — Адриан фыркает и смотрит на дверь. Голоса Габриэля больше не слышно. — Мы ещё не до конца решили, мы в стадии обсуждения, так что не говори пока папе, не хочу радовать его раньше времени.       — Не стану, хотя мне очень не нравится что-то от него скрывать, — отвечает Маринетт, притворно вздохнув, но затем снова поворачивается к Адриану с улыбкой. — Вы будете хорошими родителями, а Кагами — отличной мамой. Она замечательная.       — Это правда, — улыбается Адраин с такой любовью, что у Маринетт не остаётся ни единого сомнения. — Надо начать с собаки, я думаю.       — Отличная мысль, — смеется Маринетт и быстро смотрит на дверь, ожидая, что с минуты на минуту она вновь откроется. — Знаешь, как-то раз мы с Альей спорили, кому бы Кагами гипотетически досталась, если бы мы пытались за неё бороться, и пришли к выводу, что она слишком крутая для нас обеих.       — Она слишком крутая и для меня тоже, — Адриан чуть отодвигается и с улыбкой смотрит ей в глаза. — Меня всю жизнь окружают невероятные девушки, — он на мгновение прикусывает губу, о чем-то задумавшись, а потом добавляет: — Думаю, кстати, Алья смогла бы с ней справиться.       — Так, погоди, значит, я недостаточно хороша? — смеётся Маринетт, с трудом сдерживась, чтобы по привычке, как у них это принято с Габриэлем, не укусить его в плечо, выражая шутливое негодование.       — Ну прости, это же Алья, — наконец отвечает он, и Маринетт громко фыркает, пытаясь выразить негодование. — Зато ты справилась с моим отцом! Это куда круче, чем с Кагами.       — О, с ним не нужно справляться, — потеплевшим голосом замечает Маринетт.       — Он невероятно чуткий, чувствительный и романтичный — кстати, в этом вы один в один. И, боже, эти ваши каламбуры… Серьезно, вы так похожи, что это просто невыносимо.       Адриан снова смеётся, только на этот раз так громко и заразительно, что Маринетт моментально подхватывает его смех.       — Ваши дети будут маленькими ходячими каламбурами.       — Твои тоже, вообще-то! — с возмущением, продолжая смеяться, выдавливает она, несильно толкая его в плечо.       — Согласен, гены каламбура так просто не перебить…       — Нет таких генов, — возмущается Маринетт и пару раз легонько ударяет его по плечо, но Адраин довольно ловко подскакивает и устремляется навстречу вошедшему Габриэлю. Маринетт на мгновение замирает, напрягаясь, но лицо Габриэля расслабленно, а на губах играет лёгкая улыбка — так что она сразу понимает, что все в порядке и ей не о чем волноваться. — Скажи ему, Габриэль.       — Гены каламбура? Конечно же, есть, — отвечает Габриэль, обнимая Адриана за плечи. Он улыбается так ярко, что Маринетт не может играть свою роль, и улыбается в ответ. — А еще они заразны, потому что, клянусь, я слышал от тебя парочку каламбуров.       — И ты Брут, — смеется Маринетт и шарит рукой по дивану в поисках подушки, но они, как назло все попадали на пол. Тогда она просто протягивает руку подошедшему к ней Габриэлю и крепко стискивает его пальцы, безуспешно пытаясь потянуть на себя и опрокинуть. — Ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему.       — Ну, у всех есть тёмные стороны, — улыбается Габриэль и склоняется к ней, видимо, хотев поцеловать её, поспешно себя одерживает и гладит её по волосам, садясь рядом. Маринетт смотрит на него из-под опущенных ресниц снизу вверх — она понимает его, это просто ещё один уровень. — Всё ведь хорошо?       Маринетт смотрит на Адриана, наблюдающего за ними с довольной улыбкой, и кивает.       — Лучше не придумаешь.       

***

             Примечание к части       Я тут хочу сказать, что сейчас я работаю с шести утра до часу ночи и времени на редактирование и написание новых глав совсем нет. Не грустите, потому что моя соавторка старается за двоих, поэтому можете кинуть нам на печеньки:       4276 3000 4648 4070       Глава тридцатая. Последствия усталости, или загрузка отношений (100%)              

***

      Это была действительно напряженная неделя, одна из самых сложных за всё время работы Маринетт в Модном доме Габриэля. До этого дня она думала, что работала на пределе своих возможностей, но она даже не представляла, как от этого была далека, пока они не начали готовиться к первому в жизни Маринетт показу — та её коллекция всего лишь сразу была направлена в бутики. Здесь нет её работ, все её работы были выставочными образцами, но большая часть эскизов её, да и организаторской работы сверх того, что она делает, предостаточно. Маринетт кажется, что она сходит с ума — задач слишком много, необходимость удерживать в голове десяток разных, совершенно друг с другом не соотносящихся вещей сбивает с толку, а к умению мгновенно организовывать в голове порядок в этом случае ещё нужно как-то прийти.       Маринетт так устала, что к вечеру едва держится на ногах, у неё кружится голова от недосыпа и голода, который она даже уже не чувствует, а лёгкие словно превратились в камень. Но она не хочет в этом признаваться даже самой себе, потому что Габриэль кажется непотопимым, скалой, который способен работать, словно робот, не зная усталости. Она понимает, что это всего лишь кажется, что это очень нехорошо, но не может ему пожаловаться, потому что осознает, как трудно ему, какой груз ответственности на его плечах и насколько он устал. Ей больно об этом даже думать, и она бы расстроилась, но чувствует себя слишком разбитой для того, чтобы ей стало хуже.       — …всё исправить, — доносится до Маринетт голос Габриэля, который выходил в туалет и теперь стремительно — судя по звуку — приближается к кабинету, и резко поднимает голову от чата с декораторами — последний час она изо всех сил пытается объяснить, что они в итоге от них ждут, хотя уже и сама не понимает, о чём говорит. Габриэль останавливается на пороге. Он прижимает телефон к уху и слушает кого-то на том конце провода, без конца что-то говорящего. Вид у Габриэля очень недовольный. — Не беспокойтесь, курьер уже в пути, мадам Гамилен. Никаких задержек больше, обещаю!       Когда он сбрасывает звонок, лицо его мрачнее тучи, и Маринетт невольно ёжится, потому что не представляет, что могло его так разозлить.       — М-м, Маринетт, — зовёт ее Габриэль, сжимая в руке телефон. — А почему мне сейчас звонит мадам Гамилен и говорит, что курьер с готовой коллекцией до сих пор не прибыл? И почему когда я позвонил ему, оказалось, что он доставил коллекцию по старому адресу?       — Эм, не знаю? — предполагает она не очень уверенно, отвлекаясь от его лица обратно на телефон, потому что кто-то в чате снова задаёт очередной вопрос. Она почти грубо просит этого человека снова перечитать предыдущие её сообщения, а потом блокирует телефон и поворачивается обратно к Габриэлю, который хмурится ещё более недовольно, начиная подходить ближе.       — Как ты можешь не знать, если я просил тебя позаботиться об этом?       — Наверное, потому, что ты не просил? — Маринетт не хочет, чтобы её голос звучал так недовольно, но он звучит, потому что Габриэль останавливается совсем рядом и продолжает смотреть на неё этим новым взглядом, полным злости и раздражения, направленных на неё. — Если бы ты просил меня, я бы сделала это.       — Послушай, Маринетт, — Габриэль выставляет руку и ведёт ей по воздуху, — утром мы пришли в офис, я принёс тебе кофе и сказал: «Послушай, милая, вечером курьер заберёт одежду, пожалуйста, отдай её ему и скажи, что у заказчика новый адрес», на что ты ответила «Конечно, Габриэль».       — Во-первых, я очень редко называю тебя «Габриэль», — теряя самообладание, говорит Маринетт. — Во-вторых, повторяю ещё раз, чем я занимаюсь сегодня целый день: если бы этим должна была заниматься я, я бы это сделала. Я не помню, чтобы ты меня просил.       — Это просто потрясающе, что ты не помнишь, потому что теперь Гамилен не хочет больше со мной работать и брать следующий заказ, — громче обычного произносит он, почти кричит, когда громко опускает телефон на стол рядом. — Я объяснял тебе: с ней нельзя ошибаться, это привередливый заказчик; и я точно просил тебя обратить внимание на доставку!       — Тогда, может быть, тебе найти кого-то повнимательнее, чем я? — в возмущении Маринетт повышает голос в ответ, резко поднимаясь на ноги. Она едва не задыхается от обиды, потому что она не заслуживает такого отношения, она понятия не имела ни об адресе, ни о том, когда будет доставка, это не было ее задачей и она не должна была об этом думать. — Я что тебе, секретарша? Проси в следующий раз свою Натали, уж она-то точно твои мысли прочитает до того, как ты скажешь их вслух!        — При чем здесь вообще это? — Габриэль хмурится, делая шаг назад, словно она дала ему пощечину. — Я попросил тебя, потому что доверяю тебе, потому что уж точно был уверен, что ты меня не подведешь!       — Отлично, Габриэль, жаль, что я подвела тебя, пока пыталась сделать сотню дел одновременно, не позволяя себе даже пяти минут отдыха, — говорит Маринетт, зло щурясь. — В следующий раз не путай меня с кем-то другим, и тогда, может быть, я тебя не подведу.       — Я не путал тебя, мы стояли в кабинете! — Габриэль вскидывает руку в ту сторону, и Маринетт злобно поджимает губы. — Мы зашли туда, и я сказал!..       — Повтори ещё несколько раз, ведь сейчас это так чертовски важно, ведь повторить несколько раз утром ты, видимо, не мог! — перебивает его Маринетт, а в следующее мгновение они замирают, непонимающе смотря друг на друга.       Рука Габриэля обессиленно опускается, а глаза расширяются, становясь такими тусклыми, что Маринетт становится страшно. Она на мгновение прикрывает рот рукой и тут же проводит дрожащими пальцами по волосам, чтобы хоть как-то унять это противное ноющее чувство в груди.       Они ведь никогда друг на друга не срывались, это неправильно, почти неестественно. Как они могут стоять здесь и кричать друг на друга?       Габриэль, судя по выражению его лица, думает в этот миг о том же; они одновременно шагают навстречу друг другу, и Маринетт осторожно опускает руку на его плечо.       — Прости, — первым говорит он глухим, безжизненным голосом. — Прости меня, Маринетт, ты права, я сам виноват, я не должен был… прости, — последнее слово он шепчет, так и не находя слов.       — И ты меня прости, — она говорит, почти не слыша себя, гладит его волосы и опускает лоб ему на плечо, когда он устало обнимает её. — Я, правда, не помню, чтобы ты говорил… Мне стоило спросить, чем ещё помочь тебе, тогда бы мы…       — Ничего страшного, — Габриэль обхватывает её лицо ладонями и поднимает её голову, гладя под глазами большими пальцами. — Я сам виноват. Да и подумаешь, заказчица… — он слабо улыбается и склоняется, целуя её в лоб. — Тоже нашли проблему. Пусть уходит, раз ей так хочется.       Маринетт обнимает его за шею и прислоняется щекой к его шее, крепко прижимая к себе. Габриэль успокаивающе водит рукой по её спине и дышит ей в волосы. Больше всего ей хочется расплакаться от усталости, бессилия и этой нелепой ссоры, поэтому она еле слышно всхлипывает, обнимая его ещё сильнее, почти болезненно, и целует куда-то в шею, приподнимая голову.       — Пожалуйста, давай просто поедем домой?..       — Конечно, милая, — Габриэль целует её в висок, отстраняясь, и Маринетт смущённо трёт глаза, вытирая подступившие слезы. — Прости меня. Ты так устала…       — Пыталась быть как ты, но, видимо, вышло не очень, — Маринетт неловко фыркает, пытаясь скрыть, как дрожит ее голос, потому что она слишком устала, чтобы скрывать эмоции, и слишком разбита, чтобы продолжать плакать. — Наговорила тебе всяких глупостей, как будто ты виноват в том, что…       — Может, я правда не сказал, — говорит Габриэль, снова осторожно целует ее, и замирает, позволяя ей успокоиться. — Может, я просто уже начинаю сходить с ума. Но ты никогда меня не подводила, это было несправедливо, неправильно, мне так жаль, что я… сказал всё это, словно это вообще имеет значение. Словно оно стоит твоих слез. Я дурак, прости, поедем домой, хорошо? — он начинает немного заговариваться, замолкает, и вновь берет себя в руки. — Тебе не нужно быть как я.       — Я просто хотела помочь, — тихонько хмыкает Маринетт, а потом чуть отстраняется, чтобы зарыться руками ему под пиджак и уткнуться носом в его шею. Габриэль гладит её волосы, чуть покачивая в своих руках, и Маринетт крепко стискивает его талию. — Я не из-за тебя плачу, просто день был очень тяжёлый… Ты не виноват, совсем нет, честно.       — Я никогда больше не хочу так делать, — Габриэль неловко хмыкает, целуя её в макушку — Маринетт чувствует прикосновение его губ и крепко жмурится, вдыхая его запах. Это успокаивает её. Её успокаивает то, как он обнимает её, как любит. — Извини, извини меня…       — Ещё раз извинишься, и я пну тебя в коленку, — бормочет Маринетт в его рубашку — Габриэль неуверенно и коротко смеётся. — Я тоже не хочу ссориться. Это было ужасно. Мне не понравилось.       — Больше этого не повторится, никогда, обещаю, — он говорит это, и Маринетт поднимает голову, смотря ему в глаза. Габриэль чуть улыбается, когда она приподнимается на носочках, целуя его в уголок губ. — Я снова хотел сказать «прости»…       — Та-ак, где там твоя несносная коленка, м? — тянет, пытаясь, чтобы её голос звучал шутливо, Маринетт и улыбается, когда понимает, что у неё получается — Габриэль больше не выглядит таким измученным, словно он котенок, которого бросили в подворотне в дождь. Маринетт гладит его лицо ладонями, и он прикрывает глаза. — Я поговорю с ней, с заказчицей. Я умею разговаривать с людьми.       — Не стоит, — Габриэль снова открывает глаза, и Маринетт удивлённо замирает, опуская ладони ему на шею. — Пусть уходит. Мне не нужен в Модном доме человек, из-за которого я чуть не поругался с тобой, даже если она виновата лишь косвенно. Она давно грозилась уйти, а я все шёл на уступки, так что… Давно пора это сделать. А ты завтра останешься дома.       — Что, почему? — начинает возмущаться Маринетт, не успевая даже пискнуть, потому что Габриэль идёт вместе с ней в объятиях несколько шагов в сторону выхода.       — Потому что я позволил тебе работать так много, что ты еле держишь глаза открытыми, — Маринетт открывает рот, чтобы возразить, но Габриэль добавляет быстрее: — Пожалуйста, это важно для меня. Поспишь до обеда, я скажу, чтобы тебе что-нибудь приготовили… Я сам всё закончу, правда, и приду вечером.       — Не смогу спать, зная, что ты работаешь, — тихо говорит Маринетт, но уже понимает, что сдаётся. Она понимает его, понимает, как он переживает за неё, потому что и сама чувствует то же самое. Но, в отличие от неё, он не может себе позволить отдых, пока все это не закончится — она просто маленький, едва оперившийся птенец рядом с ним, и глупо думать, что она сможет потянуть столько же, сколько он.       — Ты знаешь, я умею найти баланс, — нежно говорит Габриэль, останавливаясь, чтобы коротко поцеловать ее. — Отдыхаю и даже сплю, слежу за любым изменением в организме, делаю специальные медитации, стараюсь поддерживать силы… Это годами отточенная практика, тебе не о чем беспокоиться. К тому же, тут куча сотрудников, останутся завтра подольше. Не хочу, чтобы ты потеряла здоровье из-за меня, я никогда себе этого не прощу.       — Ты вредный, — бормочет Маринетт, едва шевеля языком от усталости. — Но я понимаю… просто не хочу тебя оставлять.       — Я люблю тебя, — тихо произносит Габриэль, прижимаясь носом к её щеке. Маринетт жмурится, запуская пальцы в его волосы. Она тоже его любит, очень сильно, и даже больше, чем может себе представить. — Осталось совсем немного, маленькая, и все вернётся в норму. Я обещаю тебе взять себе несколько выходных, и мы проведём их вместе, договорились?       — Договорились, и я тоже тебя люблю, — шёпотом соглашается Маринетт, целует его в щеку и опускает голову на его плечо. — Ты замечательный. Я придумаю что-нибудь для тебя на ужин завтра, когда ты вернёшься, чтобы тебе не было так грустно.       — А ты лучшая, — слабо смеётся Габриэль ей на ухо, щекоча кожу, и Маринетт хихикает, когда он целует её в шею. — Давай, заберём твоё пальто, и уйдём наконец отсюда.       — С удовольствием, я просто хочу упасть в твои объятия и проспать часов шестнадцать, — усмехается Маринетт, откидывая назад голову, и Габриэль снова целует ее, чуть повыше, под челюстью, очень нежным и немного щекотным — до мурашек — жестом. Оставив лёгкий поцелуй на её губах напоследок, он отстраняется и отходит к шкафу, но в следующий миг на плечи Маринетт опускается тяжесть пальто, а Габриэль обнимает её сзади и чуть подталкивает к выходу.       Маринетт покорно идёт, прижимаясь к теплу его тела и довольно, хоть и устало улыбаясь. Она определенно больше никогда в жизни не хочет с ним ругаться.       — Мечта всего моего вечера, — Габриэль целует её в волосы и снова отстраняется, чтобы закрыть кабинет мастерской. — Ну и что-нибудь съесть, горячего и вредного.       — По дороге к тебе есть закусочная, там вроде какая-то тайская еда, заглянем?       — предлагает Маринетт, беря его за руку, и Габриэль переплетает их пальцы. — Возьмём её с собой, откроем вино, заснём на диване. И забудем этот день, как плохой сон.       — Такая хорошая мысль, — улыбается Габриэль, скромно и нежно, и ведёт её по коридору, не выпуская ее руки ни на мгновение. Она знает, понимает какой-то частью своего существа, насколько ему не по себе от того, что произошло между ними и каким виноватым он себя чувствует. Маринетт тоже тяжело и совестно, но она знает, что может смело умножать свои чувства на два, чтобы описать для себя ту мешанину чувств, которую испытывает Габриэль. Они с Адрианом слишком привыкли к чувству вины и легко срастались с ним при первой же возможности. — А завтра будет последний сложный день и все снова вернётся на круги своя. Если честно, последнее время все, чего я хочу от жизни — это обнимать тебя.       — Ну, мы довольно часто обнимаемся, — ласково мурлычет Маринетт, прижимаясь к его руке, и Габриэль снова улыбается ей. — Иногда мне кажется, что я могу больше не платить за свою квартиру, так часто я остаюсь у тебя «обниматься».       — Оставайся, — шепчет Габриэль, приглаживая её волосы нежным движением. — Хоть навсегда.       — Ты серьёзно? — Маринетт не то чтобы удивляется, скорее пытается осознать то, что происходит между ними в этот миг. Они переходят этап, важный этап, так легко и просто, словно это им ничего не стоит. Покопавшись, пусть и недолго, внутри, Маринетт понимает — так и есть. Это кажется естественным, правильным. Все идёт своим чередом, и ко всему Маринетт готова. Все это она ждёт, кажется, с первого дня, как они встретились.       — Ну… Да, конечно, — говорит Габриэль, смущаясь так, что его шея покрывается лёгким румянцем. — Я бы хотел, чтобы ты жила со мной.       — А Адриан? — тихо спрашивает Маринетт, когда они останавливаются в лифте, и поворачивается к Габриэлю лицом, погладив свободной рукой его по груди.       — Сейчас ведь они живут с Кагами, и он заходит не так часто, но если ты про его реакцию, то я думаю, он поймёт, всё остальное же он понял, — он коротко улыбается кончиком губ и тут же опускает голову. — Я просто хочу, чтобы мы были близко.       — И я, — соглашается Маринетт довольно, приподнимается, чтобы поцеловать его. — Хорошо. Обсудим это подробнее, когда закончится важная работа и у нас появится больше свободного времени.       — Да? — будто бы неверяще спрашивает Габриэль, и Маринетт счастливо смеётся, снова целуя его в губы.       — Конечно, да. Я ведь итак почти живу с тобой.       — Мне просто кажется, что я тороплю события, — говорит Габриэль, чуть крепче сжимает Маринетт в объятиях и заглядывает ей в глаза. Она улыбается ещё шире, гладит его по щеке, такого довольного, что даже и не скажешь, что он отработал почти сутки, и несильно сжимает пальцы на подбородке. — Так что ты меня, если что, тормози, порой мне бывает очень сложно остановиться.       — Ну так и не останавливайся, — Маринетт треплет его другой рукой по волосам и как раз в этот момент лифт с тихим «дзынь» останавливается на первом этаже. Маринетт опускает голову на плечо Габриэля и вздыхает. Выходить в темноту и холод подземной парковки ей совершенно не хочется — ей хочется сразу оказаться дома, в уютной кровати, и уткнувшись носом в грудь Габриэля, вдыхать самый любимый запах на земле. — Ты меня не напугаешь, не надейся.       — Очень надеюсь, что не напугаю.       — Пойдём, мой бравый, интеллигентный рыцарь, — Маринетт приподнимает его руку, с которой у неё сцеплены пальцы, и целует его запястье, вытягивая его из лифта. — Хочу поскорее купить этой тайской еды и лечь на диван в гостиной. Кстати, ещё я хочу забрать твою синюю рубашку, ну, ту, которая с белым узором на воротнике.       — Забирай хоть весь мой гардероб со мной в придачу, — хмыкает Габриэль, такой довольный, что ей снова становится смешно. Она обнимает его за талию, притягивая к себе так крепко, как может. — Да, вот так меня и носи с собой, как аксессуар.       — Ты бесценен, тебя нужно дома держать, в кровати, холеть и лелеять, — подыгрывает ему Маринетт. Она вдыхает прохладный воздух подземки и зябко ёжится, прижимаясь к Габриэлю сильнее.       — Чтобы не сломался, правильно, — бормочет Габриэль, близоруко щурясь, и только в этот момент Маринетт понимает, что он где-то посеял очки. При всей своей собранности, даже ему было сложновато удержать положение в этой бесконечной гонке.       Они больше не переговориваются, когда садятся в машину — Маринетт только по привычке поправляет его пиджак, когда он садится ровнее, они несколько раз мимолетом целуются, как делают каждый раз, когда появляется возможность, а когда наконец отъезжают со стоянки, Маринетт чуть скатывается со своего кресла ближе к Габриэлю и, игнорируя неудобства, кладёт руку ему на колено и упирается макушкой в край его кресла. Так ей спокойнее, когда он ближе, не отделенный от неё лишними десятками сантиметров. Дорога до дома кажется почти бесконечной, пока они едут к забегаловке у дороги — Маринетт запоминает только яркий свет оранжевых фонарей и редкие горящие жёлтым ночные окна.       Она, кажется, даже проваливается в сон — поверхностный и неглубокий, он больше похож на фантазию, иллюзию, которую можно прогнать взмахом ресниц. Наверное, так чувствовала себя Алиса, когда прыгала в кроличью нору, только вот норой Маринетт было её собственное сознание.       Это были хорошие сны, лишённые всякого смысла, наполненные реальностью, ярко-жёлтыми оранжевыми всколохами и теплом любимого человека рядом.       Маринетт слышит, что Габриэль останавливается и целует ее в лоб, что-то спрашивая, но почти ничего не понимает. До неё доносится нежный смех, а через мгновение её окутывает холод, который кажется бесконечным. Маринетт приподнимает голову как раз в тот момент, как Габриэль снова хлопает дверью и забирается в машину обратно, окутывая Маринетт запахом еды и ночного воздуха.       — Ты можешь поспать, — спокойно и ласково произносит Габриэль, погладив её по лицу костяшками пальцев, и Маринетт вяло приоткрывает один глаз. — Подогреешь еду завтра утром, ладно? Я отнесу тебя из машины домой, не мучай себя.       — Я хочу побыть с тобой, — упрямо произносит Маринетт, обхватывая его плечо, и, обнимая его, прижимается к нему щекой. — Даже если это только быстро поесть. Ты ведь всё равно не ляжешь, пока не сходишь в душ.       — Как скажешь, милая, — он целует её в лоб, и Маринетт тут же приподнимает голову, подставляя губы, которых Габриэль с улыбкой касается своими.       Пока они едут дальше, она изо всех сил старается не заснуть, и это у неё даже почти получается, хотя себе она признается, что держать глаза открытыми почти невозможно, настолько у нее кружится голова от усталости. Но когда машина останавливается в дворе у самого дома, Маринетт чувствует себя намного лучше, и единственное, о чём она жалеет, что и Габриэлю не удалось немного отдохнуть.       — Хочешь, я тебя донесу? — с улыбкой спрашивает Габриэль, когда Маринетт, широко зевая, выбирается из машины. Ночной воздух ещё немного бодрит её, и она встряхивает волосами, подставляя лицо легкому прохладному ветру.       — Кто бы тебя донес, — фыркает Маринетт, берет его под руку и утягивает в сторону дома, замечая, что он в одном пиджаке. — А ты всё это время был без пальто что ли? Где оно?       — Ещё утром забыл в служебной машине, помнишь? — говорит Габриэль и открывает перед ней дверь. В доме пахнет уютом — привычно и правильно, — с порога их окутывает тепло и спокойная тишина, которая бывает только в месте, которое ждёт их и куда им всегда приятно возвращаться. Пожалуй, особняк для Маринетт уже даже больше дом, чем её квартира. — Ты ещё сказала, что можно будет перед уходом взять что-нибудь со склада из старых коллекций.       — Кажется, я всё утро из памяти вычеркнула, — бормочет Маринетт. — Прости…       — Не извиняйся, всё в порядке. Подумаешь, пальто, тоже ведь совсем неважно, — ласково произносит Габриэль, гладит её по щеке и подхватывает пакет с едой, уходя в сторону кухни. Маринетт, не вылезая из пальто, неохотно топает за ним. — Я разогрею, а то остыло, пока мы ехали. Сходи в душ согрейся, ладно?       — Ладно, — соглашается Маринетт также не очень охотно и стягивает наконец верхнюю одежду, вешая её на ручку двери. Перед тем, как выйти с кухни, она подходит к Габриэлю со спины и крепко обнимает за талию. — Я быстро, а потом ты.       — Хороший план, — говорит Габриэль с милой довольной интонацией, которая заставляет сердце Маринетт биться чаще от удовольствия. — Будь у меня чуть больше энергии, я бы предложил тебе сходить вместе.       — Ну нет, без энергии нельзя, — смеётся Маринетт. — А то будет как в прошлый раз, когда мы случайно вылили в душевую кабину мыло и едва не отправились прямо в травмпункт. Все ещё не хочу думать, как мы это объяснили бы.       — Что двое взрослых людей могут делать в ванной? — Габриэль чуть поворачивает голову и целует Маринетт в волосы. — Конечно же, пускают резиновых уточек.       — У нас много резиновых уточек, — согласно лепечет Маринетт, когда Габриэль чмокает её ещё и в губы. — У нас целое утиное семейство. Ладно, я пошла, а то ты так никогда не ляжешь, — она снова приподнимается, ловит его щеки руками и быстро расцеловывает его лицо, а затем также быстро отстраняется.       Габриэль счастливо улыбается, такой довольный, что у нее сердце щемит от радости и любви. Она не понимает, как могла кричать на него, как могла в чемто обвинять, будто это и не она была вовсе, а какой-то другой человек, который завладел на минуту ее разумом.       Пока она принимает душ, она думает о том, что им нужно поговорить об этом, когда они не будут такими уставшими. Маринетт должна объяснить ему смысл своей фразы про Натали, она понимает, что он зацепился за нее, что он не мог не заметить, хотя она даже не думает, что Габриэль выберет Натали, выберет кого-то, кроме неё, во всем. Ей не хочется, чтобы он думал иначе.       После душа спать хочется ещё сильнее, но Маринетт стойко кутается в домашнюю рубашку, которую стянула у Габриэля, и шагает в гостиную, радуясь, как ребенок, когда замечает, что Габриэль разложил диван. Обычно они либо сразу идут в спальню, либо не признают, что скорее всего заснут прямо на месте, так что это кажется ей таким милым.       — Осталось немного, садись, — Габриэль мимолетно гладит её по плечу, когда она подходит ближе, и Маринетт заинтересованно смотрит на столик у дивана.       — Я доделаю, иди тоже в душ, потом сразу ляжем, — Маринетт ловит и сжимает его ладонь, и Габриэль послушно кивает.       Как бы сильно ей не хотелось сдаться, когда он уходит, она заканчивает то, что он делал, наливает им обоим чай, и только тогда ложится, кутаясь в одеяло, потому что в большом доме довольно холодно в это время года, пока отопление ещё не работает.       Она почти засыпает, когда Габриэль возвращается, забираясь к ней под одеяло и прижимаясь к её шее холодными влажными волосами. Маринетт сонно смеётся.       — Ну что, давай быстро поедим и ляжем, пока ты ещё способен открывать рот, — Маринетт поворачивает голову и целует его в лоб. Габриэль прижимается к ней сильнее, и Маринетт гладит его по бедру, прикрывая его одеялом, как может. — Прячь ноги, ты опять без носков ходишь? Пол ледяной же…       — Мне лень, — тихонько фыркает Габриэль, и Маринетт недовольно касается зубами его носа, заставив рассмеяться. — Не злись, всё равно спать ложимся. Чур мне падтай с креветками, — он тянется к тарелке быстрее неё, и Маринетт смеётся с того, что он едва не переворачивает кружки.       — Ешь что угодно, лишь бы ел, — умиляется Маринетт и тянется к своей тарелке — ей достается пананг гай, но она совершенно ничего не имеет против.       Габриэль накидывается на еду, словно ест впервые за неделю, и Маринетт даже на мгновение задумывается, а не так ли это. Впрочем она тут же вспоминает, что едва ли не настолько заставляла его отвлекаться от работы ради перекусов, и со спокойной совестью принимается за свою порцию.       Ей нравится ужинать с ним в полутьме, молча, без всяких изысков, прижимаясь к его боку — это настолько по домашнему уютно, что Маринетт от любви готова взлететь. Габриэль допускает её в такие сферы своей жизни, где никому не было места — кроме неё, — а, значит, он действительно выбрал её на всю жизнь. Навсегда.       Последние ложки она доедает медленнее и размереннее, скорее просто играясь с едой, чем действительно собираясь есть, и Габриэль откладывает свою тарелку, опускаясь на подушки. Маринетт торопливо повторяет за ним, ложась рядом, и задумчиво смотрит, как он лежит с закрытыми глазами, умиротворенный и расслабленный. Она не может терпеть так долго.       — Габриэль?..       — М? — тихо отзывается тот, не двигаясь и не открывая глаз, и Маринетт смущённо приподнимается на локтях, смотря в диван.       — Я не ревную тебя к Натали. Не знаю, почему так сказала, — лепечет она совсем тихо, и Габриэль поворачивает в её сторону голову. Маринетт почему-то окончательно начинает паниковать. — Да, раньше я ей очень восхищалась и думала, что из нас двоих естественно будет выбрать не меня, но я достаточно хорошо знаю вас обоих и понимаю то, что происходит между нами с тобой, чтобы доверять тебе. Она замечательная, и я рада, что мы с ней подружились, и я доверяю тебе, а ещё мне Адриан рассказал, что когда-то хотел вас свести, а вы       не…       — Маринетт, Маринетт, погоди, — Габриэль тихо смеётся, и она ещё более смущённо умолкает, начиная наматывать на палец нитку с наволочки на подушке, лишь бы не смотреть на его лицо. — Честно, я всё понимаю. Ты можешь доверять мне, клянусь.       — Я знаю, я…       — Натали мне как сестра, — перебивает Габриэль, касаясь её плеча прохладными руками, и Маринетт медленно переводит на него взгляд. — Ничего не было. И не будет. Твои слова не обидели меня. Возможно, в первые пару секунд, — исправляется он — Маринетт несильно пихает его в бок, и они оба начинают тихо смеяться. — Это просто слова. Они ничего не значат для меня, пока ты рядом.       — И я буду рядом, — Маринетт отодвигает воротник его пижамной рубашки и целует в плечо, прижимаясь к теплой коже долго и нежно. Отодвинувшись, она опускает голову на его грудь и крепко обнимает. — Пока ты этого хочешь. И мне жаль, что я причинила тебе боль, я не знаю, почему сказала эту ерунду. Я доверяю тебе даже больше, чем себе, так что не думай больше об этом, хорошо?       — Не буду, — обещает Габриэль и целует ее в волосы, зарываясь в них носом. Некоторое время они молчат, прижимаясь друг к другу, и Маринетт уже начинает казаться, что Габриэль уснул, когда он говорит тихим голосом: — Пообещай, что если когда-нибудь ты засомневаешься, ты скажешь мне? Не хочу, чтобы ты страдала из-за меня даже мгновение.       — Я совсем не страдаю, — Маринетт даже поднимает голову обратно, заглядывая ему в глаза. — Просто, знаешь, когда я только начала у тебя работать, ты мне уже нравился, а вы с Натали так хорошо вместе работали… — Маринетт нервно хихикает и гладит его волосы, смущённо замолкая. — Я, правда, знаю, что всё в порядке. И я обязательно буду говорить тебе обо всех своих чувствах: плохих и хороших. Мы всё решим.       — Спасибо, — шепчет он, ластясь к её руке в волосах, и она рассеянно чешет его чуть выше уха, зарываясь во влажные растрепанные волосы. — Никто во всем мире никогда не сможет стать в моих глазах лучше, чем ты. Я не представляю себе мир, в котором я… выбираю не тебя. Мне так хорошо с тобой, — он утыкается носом в её щеку и спускается чуть ниже. Она чувствует на своей коже его умиротворенное дыхание, а его ресницы едва-едва скользят по её губам приятно и немного щекотно. Габриэль обнимает её, уютно и крепко, и прижимает к себе с бережностью, о которой можно лишь мечтать. На самом деле все, что могло быть мечтой, теперь принадлежит Маринетт. ***              Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Глава тридцать первая. О Мишель              

***

      — Мышь, вставай, — Мишель поднимает её со стула за локоть так внезапно и резко, что Маринетт едва не падает, пытаясь встать ровно. — Бери телефон, мы уходим.       — Что, куда? — Маринетт растерянно хлопает ресницами, непонимающе оглядываясь в сторону кабинета Габриэля, но все вокруг кажется довольно спокойным, как и обычно, почти никакой сверхъестественной суеты. Мишель раздраженно вздыхает у неё над ухом.       — Да никуда не денется твой Габриэль, напиши ему, что ты со мной, — и снова тянет её из мастерской в коридор, а пока Маринетт пытается отчего-то дрожащими пальцами написать Габриэлю, что она позвонит ему, как только освободится, они уже оказываются на улице — Мишель достаёт из кармана пальто сигареты и суёт одну из них в рот, сжимая губами. Маринетт удивлённо замирает. Вечерняя прохлада и сумерки действуют расслабляюще и благосклонно, воздух с Сены неподалёку доносит приятные запахи большой воды, и в целом атмосфера кажется весьма благоприятной и комфортной, не считая, конечно же, странного поведения Мишель. Она, ничего не говоря, спускается с лестницы у входа, и Маринетт, не имея других вариантов и так и не дождавшись объяснений, просто послушно идёт за ней следом, пока она зажигает сигарету спичками. Её немного гложат тревога и волнение, потому что на её памяти Мишель никогда ещё не была такой странной — не страннее себя обычной — и, уж тем более, такой социально-тактильной.       — Что-то случилось? — наконец осторожно спрашивает Маринетт, когда они идут в молчании уже около десяти минут, а Мишель скуривает вторую подряд сигарету, и та оборачивается, смотря на неё так непривычно снисходительно и устало, что Маринетт становится почти неуютно. — Ты можешь поговорить со мной, если тебе это нужно…       — Я просто хочу выпить и покурить, в чем проблема? — Мишель встряхивает густыми волнистыми волосами, снова отворачивается и выдыхает дым. — В твоей компании. Вон лавочка, садись.       Мишель практически падает на эту самую лавочку, закидывая ногу на ногу, а резко дунувший с Сены ветер дёргает дым от сигареты в сторону Маринетт так резко, что она начинает кашлять.       Откашлявшись, она смотрит на Мишель, все ещё пытаясь понять, что происходит, потому что никогда прежде та не вела себя так, тем более, с ней — они не были близкими подругами, и Маринетт не особо понимает, что это на самом деле значит. Мишель не отводит взгляда от крыш на противоположном берегу.       — Ну хотя бы в том, что мы никогда так не гуляли, — озадаченно, но мягко говорит Маринетт и все-таки садится на лавочку рядом. — И ты выглядишь… не как обычно ты выглядишь.       — А как я выгляжу? — Мишель поворачивает к ней голову — копна волос соскальзывает ей на щеку и она чуть ведёт плечом, — и смотрит на Маринетт так пронзительно, что она с трудом заставляет себя не отвести взгляд.       — Ну, как человек, у которого всё-таки есть проблема, — тихо говорит Маринетт и протягивает руку, ожидая, что Мишель даст ей сигарету. Она не хочет учить её жизни и не собирается, но если она так и продолжит скуривать сигареты одну за другой, ничего хорошего из этого не выйдет.       Мишель, посмотрев на неё несколько мгновений, отворачивается и снова затягивается. Маринетт, сжав пальцы, убирает руку.       — У меня отец очень долго болел, — наконец произносит она коротко, почти бросает эти слова, выдавливая их из себя вместе с дымом. На этих словах у Маринетт из лёгких выходит весь кислород, но она не рискует коснуться её руки и как-то поддержать, позволяя просто говорить. — Благодаря Габриэлю смогла положить его в хорошую больницу, игнорировала, что лекарства от его болезни нет, хотя мне сразу сказали, что это бесполезно, и сегодня он умер, — она внезапно очень нелестно ругается, с шипением туша сигарету о камень мусорного бака и со стоном убирает волосы назад.       Маринетт кажется, что она больше не сможет вдохнуть. Сталкиваясь с чужим горем, неизбежно погружаешься в самые тяжёлые свои чувства, и выбраться из них не так уж и просто — Маринетт справляется за пару секунд, стараясь одновременно не начать паниковать и придумать, что сказать.       — Мне жаль, — глупо, но это единственное, что она может сказать. Она всё же осторожно касается ладонью колена Мишель, сжимая его, и замирает, когда та её не сбрасывает.       — Да, мне тоже, — Мишель криво усмехается и прикрывает глаза, но когда вновь смотрит на Маринетт, ей хочется спрятаться. — Я думала, что буду готова, но, оказывается, к этому нельзя подготовиться. Так что сейчас я просто хочу напиться, чтобы ничего не чувствовать и ни о чем не думать, — Мишель опускает руку на её пальцы. — Странно, но ты единственная, с кем я хочу сегодня быть.       — А как же твой…       — Анри? — перебивает её понимающе Мишель, и Маринетт кивает. — С Анри невозможно разговаривать на такие темы, он очень чувствительный, и… От смерти Эмили до сих пор отходит, понимаешь? — Мишель снова достает из пачки сигарету, но устало опускает руки, как только Маринетт сжимает ладонь на её бедре. — Не знаю, у меня просто больше нет родственников. Не буду спрашивать тебя, хочешь ли ты сидеть здесь со мной…       — Я посижу, — обещает Маринетт, слабо улыбаясь, и Мишель прислоняется виском к её плечу.       — Ну вот поэтому я и пришла к тебе, — тихо говорит Мишель. Маринетт осторожно обнимает её за плечи, прикрывая от сильного ветра с Сены, и касается губами её волос. — Эта работа отняла у меня всё. Если бы ты знала, как я жалею, что потратила на это почти всю жизнь, даже друзей не осталось.       Маринетт не знает, что сказать, Мишель впервые делится с ней такими подробностями, но чувствует очень много больше, чем ей бы хотелось — ей очень горько, и больно, и обидно за Мишель, а ещё она понятия не имеет, что нужно делать и как поддерживать человека, когда у него умирает кто-то близкий. Она ещё не сталкивалась с таким и очень надеялась, что это случится с ней нескоро, даже если это наивно и неправильно.       — А Габриэль? Вы не…       — Ну ты же видишь, какие у нас отношения, — усмехается Мишель. — Непонятно что… Он первым побежит помогать, но порой мне кажется, что он хочет меня пнуть.       — Он хочет тебя пнуть, — соглашается Маринетт довольно весело, и Мишель внезапно тоже тихо смеётся. — Но это не отменяет того факта, что он очень тебя ценит. Надеюсь, он не узнает, что я тебе говорю сейчас об этом, но он довольно часто хвалит тебя.       Мишель коротко смеётся и снова достаёт из кармана пачку, но вместо того, чтобы закурить, просто вертит её в руках. Это успокаивает и саму Маринетт, потому что она наблюдает за медленным, нервным движениями её пальцев, ухоженных и тонких, совсем не длинных, с красивым, неярким маникюром, и думает, что совершенно не знает её. Когда они в офисе, Маринетт чувствует с ней связь и некую близость, у них есть общие шутки, и Мишель довольно часто покупает ей молочные коктейли, когда спускается обедать в кафе, а Маринетт оставляет на её столе собранные булавки, которые Мишель просто терпеть не может снимать с ткани, но всё это никогда не делало их хорошими подругами. Мишель знала об её отношениях с Габриэлем, знала, что её лучший друг — Нино и даже общалась с ним, знала, что Адриан всегда сначала подходит к ней и только потом идёт в кабинет отца. Маринетт же не знает о Мишель толком ничего.       — Я даже не думала, что он на такое способен, — Мишель быстро на неё смотрит. — Со всеми, кроме тебя и Адриана. Тебе чертовски повезло, ты знаешь? Не всем так везёт.       — Знаю, я люблю его, — у Маринетт вырывается это против воли, но она не то чтобы жалеет — просто это не совсем то время, чтобы говорить об этом, но, судя по реакции Мишель, она совсем не против, что они говорят не о смерти её отца. — И Адриана тоже люблю, и он нас любит. В общем, мы все друг друга любим, и тебя тоже, потому что… — Маринетт стискивает ладонями голову Мишель, прижимая её щеку к своей, и патетично договаривает: — Потому что ты самая лучшая женщина во всем белом свете!       — Ты считаешь? — Мишель смотрит на нее искоса и лукаво улыбается. Она опускает ладонь ей на щеку с другой стороны — у неё прохладные приятные ладони, — и гладит с такой уверенностью, что Маринетт жмурится от удовольствия. — Не стану с тобой спорить, ты знаешь толк в женщинах. Или мне показалось?       — Что?..       — Ну, я бы с тобой попробовала, — смеётся Мишель. — Может, бросим наших мужчин и уедем в Мексику?       — Ты ужасная, просто ужасная, тебе почти невозможно отказать, — Маринетт отпихивает её от себя, почти валит на скамейку, но Мишель снова довольно смеётся.       — Но ты отказываешь, — фыркает Мишель, выпрямляясь, и снова наваливается на Маринетт. Она прижимается щекой к её плечу и прикрывает глаза, и Маринетт снова обнимает её, чувствуя, что это сейчас необходимо. — Железная у тебя воля, конечно, всем бы такую.       — А мне нравится твоя самооценка, — говорит Маринетт, неловко поглаживая её по плечу. — Завидую даже.       — Тебе-то что? — Мишель удивлённо отстраняется и смотрит ей в глаза. — Ты же красивая, хоть сейчас на подиум.       — Это не так работает, между прочим, — Маринетт громко фыркает.       — Ну не знаю, я вот встаю, смотрюсь в зеркало и всё сразу понимаю, — Мишель ей подмигивает, чуть отстраняется и всё-таки закуривает. Она протягивает сигарету Маринетт, и та делает короткую осторожную затяжку. — Никогда не курила?       — Странные ощущения, — признается Маринетт, выпуская дым. — Но всё когдато бывает впервые, верно? — она смотрит Мишель в глаза. — Чем бы ты хотела заняться?       — Я бы хотела поговорить о смерти отца, — вздыхает Мишель, забирая у неё свою сигарету, и, прижимая её к губам, поспешно затягивается. Огонёк на конце сигареты загорается и тлеет, когда Мишель выпускает дым. Маринетт молчит. — Но, одновременно, не хочу. Не могу себя заставить, это странно.       — Почему ты не отпросилась с работы? — спрашивает очень тихо Маринетт, смотря на неё с вновь нахлынувшим сожалением. — Габриэль бы наверняка отпустил тебя, даже если бы ты не назвала причину.       — Не знаю, не смогла, — фыркает та, снова вдыхая дым, и ветер с реки внезапно сильно бьёт по её лицу, так сильно, что дым начинает идти в её сторону и она жмурится. — Отпроситься — всё равно что признать, что он в самом деле умер. Я даже в больницу ещё не ходила. В смысле, в морг. Или где он там теперь?..       — Можем вместе сходить, если хочешь, — предлагает Маринетт с чувством стыда, потому что, откровенно говоря, совсем не хочет туда идти — пусть и не у неё умер близкий человек, но это всё равно страшно, это всё ещё будет выглядеть слишком реалистично, чтобы она могла игнорировать детали. Тем не менее, если Мишель попросит, она пойдёт. В конце концов, она Ледибаг, а даже если опустить это, Мишель обратилась к ней за помощью, и Маринетт не может отказать.       — Нет, нет… Не нужно, ещё водить тебя туда, сама потом схожу, — голос Мишель опускается до безразличного шёпота, и она зябко ежится, запахивая полы пальто. — Его и хоронить, кроме меня, некому. Не знаю даже, не бросили ли его друзья. Не помню никого из них в больнице.       — Я помогу, тебе только нужно попросить, не бойся обращаться ко мне, — искренне говорит Маринетт, берёт Мишель за руку и опускает себе на плечо. Мишель поворачивает голову и с непониманием смотрит ей в глаза. Маринетт улыбается. — Видишь? Я подставила тебе плечо. В него можно поплакаться или опереться на него, в любом случае — оно твоё на столько, на сколько тебе оно будет необходимо.       — Спасибо, — еле слышно лепечет она и опускается на её плечо лбом, громко вздыхая. Рука с зажатой между пальцев сигаретой опускается между их ногами на свободное пространство лавочки, и Маринетт забирает её, выкидывая в предназначенный для такого мусора бак совсем рядом. — Насколько глупо, что я всё ещё жду, что он напишет мне одно из своих дурацких сообщений? — вдруг со смешком интересуется она, и Маринетт смущённо опускает подбородок, пытаясь показать, что слушает её, потому что вопрос, естественно, риторический. — Он всегда такие писал, почти каждый день, жаловался то на слишком сладкий пудинг, то на недостаточно мягкие подушки. Мы оба понимали, что это просто шутки и желание общаться и говорить хоть о чём-то, но я все равно, когда приходила, приносила ему то, на что он жаловался. Это было что-то вроде традиции. Что мне теперь делать?..       — Я не знаю, милая, — тихо отвечает Маринетт, начиная гладить её по спине, и Мишель громко всхлипывает, почти сразу, будто смутившись, пряча его за очередным глухим смешком. — Придётся жить дальше, как бы ни было тяжело. И помнить об этих моментах. Мне однажды сказали, что боль — доказательство того, что человек жил и имел для тебя значение.       — Никакая философия не поможет с принятием горя, — шморгает нарочито весело Мишель, садясь и вытирая стершуюся тушь с щёк. — И не избавит от боли даже знание, что ты не один или что это когда-нибудь пройдёт. Просто теперь я совсем одна, и мне даже написать больше некому, что у меня порвался любимый носок, — она поправляет волосы, снова шморгнув, и натягивает на пальцы рукава кофты. — Папа всегда выслушивал. Мы очень много говорили по телефону, когда я была не рядом. Сейчас мне кажется, что я потратила всё своё время на работу.       — Это неправда, смотри, как много хороших воспоминаний, — Маринетт снова тянется к ней, раскрывая руки для объятий, и Мишель, помедлив, позволяет себя снова обнять. — Это тяжело, невероятно тяжело преодолеть, и я понятия не имею, каково тебе, но я буду тут, совсем рядышком. И мне кажется, что тебе всё-таки нужно написать Анри…       — Он скоро узнает, — фыркает Мишель хрипло. — Он тоже навещал моего папу иногда, они неплохо общались. Просто мне хочется побыть немного с тем, кто не понимает, что такое смерть. Ты же не понимаешь?       — Ну, у меня умирал хомячок, — неловко делится Маринетт, когда Мишель снова отстраняется, и они обе как-то одновременно прыскают, переглялываясь. — Я понятия об этом не имею, Мишель. Знаю только, что это больно.       — Очень больно, так что лучше тебе и дальше не знать, — хмыкает она, опустив ладонь Маринетт на щёку и пару раз по ней хлопнув. — Ладно, поговорили немного, и хватит. Можно я напьюсь, а ты просидишь со мной до утра, а потом вызовешь мне такси?       — Могу даже с работы тебя отпросить, — улыбается кончиками губ Маринетт.       — Ты чудо. А теперь пошли пить.       — Как скажешь, сегодня ты начальник, — Маринетт разводит руками, сдерживая смех, и поднимается на ноги следом за Мишель, уже зажегшей очередную сигарету и втягивающую дым. Она не представляет, как пройдёт этот вечер, чем он закончится, к чему приведёт, но она хочет помочь ей, поэтому идёт рядом, довольно близко, чтобы если что быть у Мишель под рукой.       Маринетт берет в руки телефон и пишет Габриэлю, что сегодня она с Мишель, что она напишет ему, как освободится, и спрашивает, нужно ли ей после всей этой прогулки приходить к нему, на что Габриэль тут же довольно быстро отвечает, что будет ждать её у себя, если она сама не захочет поехать домой. Маринетт улыбается, влюблённо и нежно, пока смотрит в экран, и, отправив ему несколько поцелуев, убирает телефон обратно в карман. Ей кажется, что нет ничего лучше этого чувства — когда есть, кому написать и от кого получить ответ, поэтому она даже подумать боится, что теперь будет делать Мишель.       — Что ж, я раскрыла тебе душу, — внезапно начинает она диалог, и Маринетт заинтересованно на неё смотрит. — Твоя очередь. Развлеки меня, расскажи чтонибудь. Что у вас с Габриэлем, всё хорошо?       — Да, замечательно, — соглашается Маринетт, снова не сдержав улыбки, на этот раз смущённой и неловко, потому что она боится казаться счастливой на фоне чужого горя. — Что тебе рассказать?       — Ой, прошу тебя, — Мишель отмахивается то ли от сигаретного дыма, то ли от неё, и кашляет, давя смех и снова убирая назад пушистые, волнистые волосы. Маринетт, помедлив, вынимает из сумочки заколку и протягивает ей — Мишель тут же убирает назад чёлку. — Не делай такое лицо, как будто теперь при мне нельзя веселиться или разговаривать. Я такой же человек, пусть и с трагичным опытом. Так что, давай, расскажи что-нибудь интересное, а то ты кажешься какой-то тихой.       — Даже не знаю, что тебе рассказать, — Маринетт переступает через несколько особо тёмных луж и рассеянно поправляет воротник своего пальто, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, что можно было бы рассказать Мишель, не раскрывая особо сложных или личных тайн, как, например, ту, что она Ледибаг и что у неё есть летающее говорящей волшебное и древнее существо, называющее себя квами, которое знает всю человеческую подноготную, но понятия не имеет, как готовятся ванильные карамельки. — Однажды в лицее, в средних классах, в меня был влюблён одноклассник, и он так сильно боялся со мной заговорить, что уговорил Бражника его акуманизировать, чтобы пригласить меня на свидание.       — Ого-о, — удивлённо тянет Мишель, смотря на неё с внезапно очень сильным чувством уважения, и Маринетт, даже как-то положительно смущенная такой реакцией, разводит руками. — Надо же, и как он уговорил Бражника?       — Это довольно запутанная история, мы так точно и не знаем, как всё было, потому что он каждый раз рассказывает разные версии, — со смешком делится Маринетт и останавливается у кофейни, когда Мишель замирает, рассматривая список напитков. — В последний раз он говорил, что неделями звал Бражника и даже проводил какой-то ритуал по призыву акум из интернета, но, когда понял, что Бражник его игнорирует, просто выследил акуму и поймал её.       — Ага, то есть пригласить тебя на прогулку он боялся, а следить за самым опасным преступником Парижа — так себе, средненько по шкале страха, — комментирует Мишель, покупая кофе и протягивая его Маринетт, а сама берет стаканчик побольше и не прозрачный, в который, кажется, доливают совсем не молоко и не сироп. — Зато интересный случай, видишь, пригодился опыт. А меня вот никогда не приглашали акуманизированные мальчики, — вздыхает она. — Даже обычные и те не перезванивают.       — Долго ты в отношениях с Анри? — против воли спрашивает Маринетт и тут же прикусывает губу, но Мишель, кажется, совсем не против говорить об этом.       — Сколько себя помню, на самом деле, как бы глупо это ни звучало, — Мишель опускает в стаканчик деревянную палочку размешивать что-то и медленно ведёт ей по краю, смотря на то, как пенка кофе и что-то ярко-красное в ней смешиваются. — Глупо, потому что у меня было много отношений до него, но ощущение такое, что вся моя жизнь сосредоточена на нем, понимаешь?       Маринетт не уверена, что понимает. Голос у Мишель отнюдь не радостный от воспоминаний — кажется, это её бремя, её тяжёлая история, судьба, которую она просто несёт на своих плечах, ни о чем не спрашивая, и Маринетт не понимает — абсолютно точно не понимает, — что происходит в жизни Мишель и почему отношения, которые вроде как должны были держать её на плаву, кажутся наоборот тянущими на дно.       — Мы познакомились в университете, оба учились на факультете дизайна. Только вот он пошёл на визажиста, а я на дизайнера, и после учёбы мы встретились в какой-то маленькой кампании, которая пригласила нас обоих на работу. Ещё во время учёбы мы поглядывали друг на друга, а тут, знаешь… чувства снова вспыхнули, и, пуф, — Мишель растопыривает пальцы, слабо поведя рукой по воздуху, и меланхолично отпивает из своего стаканчика, от которого теперь очень явно пахнет алкоголем. Она медлит всего пару секунд, прежде чем коротко ухватить Маринетт за локоть, как бы привлекая её внимание, и пойти вдоль Сены. Маринетт послушно и молча идёт следом, ожидая продолжения. — Я люблю его, но каждый раз мне кажется, что мы полюбили друг друга невовремя. У меня был кризис на работе, потому что я осталась в той же компании, пока Анри делал себе имя, потом мы познакомились с Эмили, она была его лучшей подругой, потом она умерла, Анри впал в тяжёлое состояние, и я, как ни старалась, не могла ему помочь. Он на меня не реагировал. Мы много ругались, и я ушла на работу к Габриэлю, хотя знала, что Анри злился на него. Теперь он обижен на нас обоих, и я даже не знаю, всё ещё ли мы в отношениях, или это какая-то своеобразная пауза, или он уже нашёл себе какую-то новую девушку, а я зря тут вообще страдаю, — она вдруг нервно хмыкает, и Маринетт замирает, потому что по лицу Мишель начинают течь слёзы. Мишель разводит руками так, как будто ожидала этого и эти слезы её добили, и тоже останавливается. — Теперь ещё и папа. У меня такое ощущение, что весь этот период неудач и сложностей длится всю мою жизнь. Мне уже тридцать шесть, со знакомства с Анри прошло семнадцать лет, и все эти семнадцать лет меня как будто давят изнутри. Думаешь, дело в нём?.. — Я не знаю, — честно отвечает Маринетт, очень тихо, еле слышным шёпотом, следя за тем, как Мишель, усмехнувшись, начинает вытирать рукавом куртки слёзы. Она и понятия не имела, что в жизни Мишель так много сложностей — одни отношения и одна работа, и сплошная монотонность, которая всё никак не прекратится, но даже при этом внешне Мишель всегда оставалась самым ярким и самым позитивным человеком на памяти Маринетт. У Мишель всегда было решение всех проблем, она всегда была одной из самых лучших работников, приходила раньше всех, уходила позже, пусть и со своими заскоками, пусть и со скверным характером, но даже Габриэль признавал, что она умна и незаменима. Маринетт просто не может поверить, что на самом деле в глубине души Мишель давно разрушена настолько, что готова раскрыться почти незнакомому человеку — ей. — Мишель, мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить. Я не знаю, как мне тебя можно утешать, что можно сделать?..       — Что хочешь, мышка, я же не кусаюсь, — шумно втягивая носом воздухом, всхлипывает сквозь смешок Мишель, и Маринетт тут же сокращает между ними расстояние и крепко её обнимает. Та, судорожно и тихо вздохнув, обнимает её в ответ. — Извини, что слушаешь всё это. Можешь сделать вид, что ничего не было. Просто удивлена, что мне ещё есть, о чём плакать.       Маринетт крепко жмурится, потому что не может осознать, что всё это происходит на самом деле. Больше всего на свете в это мгновение ей хочется, чтобы Мишель больше никогда не испытывала боли, но это невозможно — и неправильно, — поэтому она просто гладит её по плечам и, собравшись с духом, говорит:       — Ни за что. Я готова помочь тебе, может, ты и не говорила вслух, но всё внутри тебя так и кричит об этом, просит о помощи, — Маринетт отстраняется, не выпуская её плеч, и смотрит Мишель в глаза, но она отводит взгляд. — Я помогу тебе и не оставлю тебя одну. Ты можешь рассчитывать на меня, Мишель. Я не могу давать тебе советов и говорить, что делать со своей жизнью, но я могу подставить тебе плечо, чтобы ты могла в него поплакать. У тебя уже отлично получается, видишь? — Мишель вдруг тихо смеётся с того, с каким энтузиазмом звучит голос Маринетт. — И у меня получается, раз ты улыбаешься!       — Спасибо.       — Сейчас ты возьмёшь свой стаканчик с сомнительной мешаниной алкоголя и кофе со льдом и выпьешь, — она подаёт ей обратно стаканчик. Мишель послушно отпивает, постепенно снова успокаиваясь. — И послушаешь меня. Ты невероятная, очень умная женщина, и я восхищаюсь тобой, пусть иногда ты меня и раздражаешь своей прямолинейностью, — они обе одновременно улыбаются. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего, Мишель, клянусь. Просто подумай, что для тебя лучшее, и выбирай с умом. Анри?       — Он лучший, — со вздохом отзывается Мишель, и они, помедлив, снова начинают идти вдоль реки. Ветер с Сены холодный и колючий, пахнет облаками и булочками, и Маринетт гладит Мишель по плечу. — Да, он хороший, правда. У нас было больше хороших моментов, чем плохих, и он точно не виноват в том, что нам обоим было тяжело. Я поговорю с ним завтра.       — Хорошо, с одним разобрались, ты молодец, — подбадривающе произносит она, чувствуя, как даже внутри неё поднимается приятная волна — то, что Мишель немного лучше, видно даже по выражению её лица, а, значит, Маринетт справляется не так плохо, как могла бы, и даже делает определённые успехи.       Она почти никогда не умела утешать, но в этот раз старается изо всех сил, как и всегда — просто сейчас это кажется очень важным, как будто у неё есть только одна попытка. Маринетт очень боится отступиться. — Работа?       — Ну, мне нравится в фирме Агреста, — пожимает плечами Мишель, отпивая из своего стаканчика и задумчиво поглаживая его кончиками пальцев. Голос её окончательно выровнялся и перестал дрожать, а щеки и подбородок высохли от слёз. — Не люблю командовать, мне нравится монотонная и постоянная работа, я как конвейер. Так что она тоже — лучшее.       — Уже хорошо. Два из двух — это даже отлично.       — Да, — соглашается отстранённо Мишель, когда они как-то одновременно, не сговариваясь, сворачивают на мост и останавливаются на нём. Ночная прохлада всегда особенная, забирается под одежду и пробирает до самых костей, а над рекой это чувствуется особенно ярко, и Маринетт ежится. — Да, два из двух. А отец?..       — Мы поможем тебе, я, Анри и Габриэль, — тут же с готовностью говорит Маринетт. — Я — точно. Не говори, что это странно, но я помогу тебе. Мы всё организуем, и я буду рядом.       — Ты слишком добрая, Маринетт, — вдруг произносит Мишель пронзительно, поворачиваясь к ней лицом, и они встречаются глазами — глаза у Мишель в свете фонарей с краёв Сены яркие, блестящие, пристально следящие, внимательно всматривающиеся в самую душу. Маринетт вздрагивает уже не от холода. — Таких людей мало где можно встретить, они одни на миллионы. Из тебя бы вышла хорошая Ледибаг, вы похожи.       — Но всё же, я не она, — фыркает Маринетт, стараясь скрыть нервозность, и, кажется, это ей удаётся — Мишель допивает свой алкогольный кофе, выбрасывает стаканчик в мусорку как раз под рукой и достаёт сигареты.       Мелькает огонёк зажигалки, пахнет дымом. — И я помогу тебе просто так.       — Мне это нужно, — подтверждает Мишель, выдыхая дым и смотря вниз. Поверхность воды отражает огни, и Маринетт видит в ней их дрожащие силуэты. — Спасибо. Ты хорошая, мышка, и тоже заслуживаешь всего хорошего.       — А у меня уже всё есть, — улыбается та, прислоняясь локтями к перилам моста. Она чувствует, что может глубоко и спокойно вздохнуть, потому что Мишель улыбается. — Как и у тебя, просто я поняла это раньше. Всё будет хорошо.       — Тебе я верю, — она протягивает руку и обнимает её за плечи. Маринетт снова смотрит на Сену. — Пожалуй, можно без попоек сегодня.       — Я рада, что ты поняла, — отвечает Маринетт полушутливо, и Мишель чуть пихает её в плечо, едва не роняя сигарету в воду. Они ещё несколько минут шутливо дерутся, ероша друг другу волосы, а когда успокаиваются, Мишель всё ещё улыбается — пусть и устало, пусть и грустно, но освобождающе. Она закрывает глаза, и Маринетт отворачивается, позволяя ей остаться наедине с собой на это мгновение. Она много преодолела в одиночку или думала, что в одиночку — в любом случае, она за заслуживала минуту осознания, что теперь она не одна, даже если единственный близкий ей человек погиб. Она попросила помощи, и Маринетт её не остановит.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Глава тридцать вторая. Семейные ценности              

***

      — А как вы раскрыли друг другу личности? — спрашивает вдруг между делом Габриэль, чуть взбалтывая в своём стакане вино. Маринетт прислоняется к его плечу своим и упирается макушкой в его щеку, смотря с интересом на Адриана, развалившегося на диване. Он смотрит на неё в ответ, но совсем коротко, и улыбается.       — Ему не понравится.       — Ага, наверное, — беззаботно соглашается Маринетт, отпивая из своего бокала, и Габриэль непонимающе дёргается от их диалога, поворачиваясь к ней. — Ну, Кот очень долго молил меня раскрыть личности, потому что был влюблен в меня и всё такое, я отказывала, ссылаясь на то, что этим мог воспользоваться некий Бражник, — она немного отстраняется, садясь ровнее, и ловит взгляд Габриэля — моментально грустный, — и сжимает его свободную руку в своей. — Не переживай об этом, это же уже прошло. В общем, потом, на одном из ночных патрулей, Нуар как обычно решил, что он самый бессмертный.       — Не так это было! — возмущенно вскидывается Адриан.       — Котам слова не давали, — отвечает Маринетт, почти перебивая его, и он, явно сдерживая улыбку, делает вид, что дуется. — Тогда было какое-то крупное ограбление в банке, Нуар сразу полез, как будто ему там было молоком намазано, попал под несколько пуль, зато всех героически спас. Мужался, говорил, что всё в порядке, пока забирали грабителей и тех, кто тоже пострадал, а потом мы заходим в переулок и он падает в обморок.       Габриэль смотрит на Адриана, тот недовольно съеживается.       — Я же думал, что костюм защищает на нас сто процентов, а не на девяносто.       — Это как с презервативами, разве ты не должен был выучить? — Маринетт тянется и чуть пинает его ногу своей — Адриан показывает ей язык. Как бы они сейчас не дурачились, Маринетт никогда не забудет, как тогда, в том переулке, плакала от страха и безысходности, держа на руках сначала своего лучшего друга, а потом — любимого. Ей уже почти не было дела, что это один человек, единственное, о чем она думала — что он дурак и что он должен жить. — С него спала трансформация, мне пришлось тащить его в больницу, договариваться с врачами, чтобы не узнала пресса, потому что Адриан вряд ли бы мне простил, если бы ты узнал.       — Я бы предпочёл знать, — шёпотом говорит Габриэль, и Маринетт гладит его пальцы, с сожалением и пониманием. — Когда я говорил, что хочу знать, что происходит с тобой, как с Котом Нуаром, я имел в виду и это тоже. Я не понимал, что с тобой происходит, а ты, оказывается, едва не умирал…       — Ну, пап, это ты преувеличиваешь, — неуверенно вклинивается Адриан, когда       Габриэль поднимает на него глаза. — Пули из-за костюма просто задели, и даже несмотря на то, что я потерял много крови, Ледибаг меня быстро спасла.       Маринетт поджимает губы и отворачивается.        — На тот момент Бражник уже давно не появлялся, так что… — она замолкает, не оборачиваясь, потому что снова чувствует этот взгляд Габриэля — затравленный, загнанный, побитый, — но упорно продолжает: — Так что я осталась с Адрианом до утра, а когда он проснулся и увидел Маринетт, всё рассказала.       — Я когда сообразил, чуть рассудок не потерял, это же было лучшее, что я мог себе представить, — говорит Адриан, глядя на Габриэля таким виноватым взглядом, что Маринетт хочется их обоих взять, сжать в объятиях и не выпускать, пока они не успокоятся. — Мне так казалось. Я сразу решил, что добьюсь Маринетт, чего бы мне это не стоило. Но я же не знал, что стоить это будет так дорого…       — Не могу поверить, — выдыхает Габриэль и тут же обрывает себя. Когда Маринетт решается повернуться к нему, он докрасна растирает лицо ладонями, пытаясь взять свои чувства под контроль. — Я как будто полжизни проспал. Я даже представить себе такое не мог…       — Всё ведь в порядке, — Адриан пересаживается к ним и неуверенно обнимает его за руку, прижимаясь щекой к его плечу, но Габриэль не реагирует. — Ничего такого не случилось, это издержки профессии.       — И что, часто у вас вот так?       — Когда как, — отвечает Маринетт быстрее, чем Адриан успевает среагировать. — С акумами было попроще, они не были нацелены на разрушение, или убийство, или намеренное причинение вреда… К тому же, это магия, от магии нас в самом деле на сто процентов защищали костюмы.       — Да-да, — тут же активно кивает головой Адриан и внезапно даже для Маринетт начинает тереться о плечо Габриэля щекой. — Ну папочка, ну не расстраивайся, давай я тебе помурчу, хочешь? Мур…       — Он всегда так делает, когда я на него злюсь, — услужливо подсказывает Маринетт в ответ на удивление, с которым Габриэль гладит Адриана по спине.       — Я не злюсь на тебя, — поспешно говорит Габриэль, которому, видимо, очень не нравится мысль, что Адриан может так подумать, даже теоретически. Он нащупывает со второго раза его плечо и притягивает к себе ближе, пока Адриан усердно изображает мурлыканье. У него получается очень хорошо даже в человеческой форме — Маринетт всегда немного смешит знание о том, что Адриан часами тренировался, пока играл в игры, чтобы поразить Маринетт. — И никогда не стал бы на тебя злиться.       — Ну и что, мяу, — Адриан приподнимает голову и прижимается к шее Габриэля макушкой, ведя ею вверх, пока не утыкается в его щеку носом. — Я все равно тебя обмурчу так, что ты забудешь, о чем думаешь…       Габриэль обнимает его крепче, поворачивает голову и опускает щеку на его макушку, глядя на Маринетт из-за вихря светлых волос Адриана. Он улыбается, и от сердца Маринетт словно отваливается ледяная поросль, которая успела обнять его тяжестью и болью.       — Всё хорошо, я расстроен, но это не так значительно, — Габриэль целует Адриана в волосы, смущенный и робкий, но так упрямо не желающий отстраниться, что противостояние внутри него очевидно. — Но пообещайте, что не будете собой рисковать, никогда.       — Если не будет, как в тот раз, когда ты полез помогать другим людям в горящем здании, — отвечает Маринетт, внимательно смотря на него и вскидывая брови.       — Или если в Париже не будет всяких неприятных происшествий, требующих нашей помощи, ведь люди рассчитывают на нас, — добавляет Адриан.       — В общем, обещать вы мне ничего не будете, да? — Габриэль отстраняется от него и нарочито недовольно ерошит его волосы, чуть отодвигая от себя его голову, чтобы это было удобнее сделать. — Какие же вы негодяи. Я буду следить за вашими патрулями, так и знайте.       — Представляю, как мы помогаем жителям Парижа, а за нами рой бабочек, — Маринетт фыркает, представляя себе эту картину, а затем и вовсе неожиданно звонко смеется, притворяясь, что прячется за подушкой, когда Габриэль смотрит на нее. — Супер-бабочки, инсектарий в городе Париже, бойтесь, нелетающие преступники, мы идём за вами!       — Не смешно, — старается он сказать как можно серьезнее, но всё равно улыбается кончиками губ, дрожащими от того, что он пытается эту улыбку остановить. — Так и будет. А потом я буду вас ругать, если на вас окажется хоть одна царапинка или я не досчитаюсь волоска на ваших головах.       — А если они сами выпадут? — ловко спрашивает Маринетт, прижимая к себе подушку, как защиту, когда Габриэль тянется к ней, начиная заваливать на диван спиной. — Помогите, вяжут!       — Теперь тебе придётся лежать тут всегда, чтобы я точно знал, где тебя искать, и ничего ты не сделаешь, да-да, — нарочито недовольно произносит Габриэль, и Маринетт обхватывает ладонями его лицо и притягивает к себе, целуя в губы. Сначала они шуточно борятся, то и дело прерывая поцелуй, а потом Габриэль упирается ладонью в диван, чуть больше наклоняясь к ней, и Маринетт неслышно выдыхает ему в губы.       — Фу! — вдруг кричит Адриан, ударяя подушкой по дивану рядом с ними. — Как вам не стыдно, рядом же маленький ребёнок! Постыдились бы целоваться!       — Чего нам стыдиться, ребенок уже сам целуется и вовсю детей делает, — фыркает Маринетт за что ей тут же прилетает в бедро подушкой, которую Адриан уже использует против неё. От возмущения она дергает ногой, но не достает ловко отскочившего Адриана. — Скажешь, не так?       — Вы все-таки мои родители! — возмущается Адриан, прижимая к груди подушку. — Как же мне теперь спать?       Маринетт закатывает глаза и кидает в Адриана маленькой подушкой, оказавшейся под рукой. Адриан только смеется. Он улыбается, раскрасневшийся и довольный, и вовсе не выглядит обиженным или оскорбленным, что в очередной раз наполняет сердце Маринетт спокойствием и счастьем. Она чувствует себя принятой, нужной в этой семье, она чувствует себя её частью.       Габриэль склоняется и снова её целует, коротко и звонко, и немного приподнимается, бросая взгляд на Адриана.       — Я никогда теперь не смогу мурлыкать, — добавляет Адриан, и Маринетт подскакивает к нему, без предупреждения запуская руки в его волосы и начиная чесать — Адриан первые несколько секунд уворачивается, но потом прижимается к её рукам и жмурится, против воли начиная мурлыкать. — Ладно, вы пряущены.       — Вот видишь, у меня есть против тебя безотказное оружие, — улыбается Маринетт и подмигивает Габриэлю, успевшему сесть и теперь умиленно наблюдающего за ними. Адриан так жмется к ней, что она едва стоит на ногах, но продолжает его чесать, наслаждаясь тихими довольными звуками, которые он издает.       — Тебе тоже мур-р-нра-аится, моя Леди, — говорит Адриан, не открывая глаз. — Так что это и мое оружие против тебя.       — Ладно, жук, не жужжи, — Маринетт фыркает и чуть толкает Адриана в лоб пальцами, напоследок ероша волосы и опускаясь обратно рядом с Габриэлем.       Он тут же обнимает её за талию, и Маринетт опускает голову на его плечо. Адриан садится на свое прежнее место, всё ещё обнимая подушку, и поджимает под себя ноги, с улыбкой глядя на них.       — Вы хорошие, — говорит он спустя какое-то время умиротворенного молчания.       — Красиво смотритесь, как будто сама судьба вас друг для друга создала.       Может, поэтому мы и связаны с тобой так сильно, Багибу? Чтобы ты нашла его.       — Ты такой пафосный, — смущённо произносит Маринетт, опуская голову, но Габриэль находит её руку и сжимает её ладонь.       — Спасибо вам, — не очень громко говорит Габриэль, тянется к Адриану, целует его в лоб, а затем так же целует Маринетт. — Вы чудесные.       — Игра слов, — смеётся Маринетт, прижимаясь щекой к его плечу. — Ты тоже Чудесный. И просто чудесный тоже.       — Пафосный Кот сейчас будет плакать, — говорит Адриан с улыбкой, пересаживается к ним и забирается каким-то образом между ними, прижимаясь к ним с двух сторон. — Потому что это слишком мило. Мы прямо как настоящая семья.       — Не как, глупый, — Маринетт касается его носа пальцем и пытается отодвинуть, чтобы снова прижаться к Габриэлю, но в итоге терпит поражение. — А мы и есть семья.       — Дай мне с папой пообниматься хотя бы пару минут! — восклицает он, когда       Маринетт пытается ухватить Габриэля хотя бы за руку. Габриэль тихо смеётся.       — Ты его целыми днями тискаешь.       — Мне можно, мы встречаемся, — Маринетт показывает Адриану язык, и тот громко фыркает ей в лицо.       — А он мне, между прочим, отец, — заявляет Адриан, прижимаясь к Габриэлю в поисках защиты, но Маринетт все-таки успевает щипнуть его за бок. — Эй! Пап, она меня обижает…       — Нужно делиться, котенок, — нежно говорит Габриэль, и Маринетт тут же, не сдержавшись, широко улыбается этой кличке — Адриану она очень идёт, и прозвучало это так естественно, как будто Габриэль всегда его так называл. Адриан даже бровью не ведет, не обращая никакого внимания на эту заминку, невероятно довольный ласковым прозвищем и объятиями.       Маринетт смотрит на них и с сожалением понимает, насколько они далеки от исцеления, как много в них травм и боли, и незакрытых историй, и нежности, которую они так долго хранили друг для друга, а теперь не знают, что с ней делать. Это слишком грустно — наблюдать за самыми любимыми людьми и не знать, как еще им помочь. Она знает, что они справятся, уверена в этом, потому что видит, как они друг на друга смотрят, просто она предпочла бы, чтобы ничего этого между ними не было — а была только любовь, та самая, какую она видит сейчас между ними.       — Адриан не может, он жадина, — улыбается Маринетт, тянется к нему и треплет по волосам. — Вредный наглый Кот, не буду я с тобой драться, так и быть.       — Как великодушно!       — Правда великодушно, — Маринетт вновь несильно пихает его в лоб кончиками пальцев. — Тебе ведь никогда не победить меня.       — Никогда! — соглашается послушно Адриан и довольно и широко улыбается, поворачиваясь к Габриэлю, и внезапно целует его в щеку. — Любовь нельзя победить, с ней можно только смириться. Я люблю тебя, пап.       Габриэль смотрит на него широко распахнутыми глазами всего несколько десятков секунд, но Маринетт кажется, что проходит вечность. Адриан все ещё улыбается, такой же нежный, и открытый, и радостный, такой же ярковлюбленный в жизнь, и Маринетт уже хочет вмешаться, как Габриэль буквально сгребает его в охапку и обнимает, крепко прижимая к себе. Маринетт приходится коснуться пальцами щеки и опустить голову, чтобы взять себя в руки и не заплакать, потому что плакать начинают и Габриэль, и Адриан — Габриэль ему что-то говорит, очень тихо и бережно, но Маринетт не слушает, потому что итак знает, что это за слова.       Они, наверное, ждали этих слов друг от друга куда больше, чем Габриэль и Маринетт. Это совсем другое, это иная история, и они прошли через слишком большое количество трудностей, чтобы молчать теперь — сколько лет они молчали, боясь, что оступятся, сколько раз эти слова звучали только в коротких сообщениях или в протянутой кружке кофе, сколько раз они проглатывались вместе с воздухом вместо того, чтобы быть произнесёнными? Кто бы что ни говорил, а слова важны — невероятно важны, важны настолько, что когда произносишь их, всё встаёт на свои места.       Она помнит их историю и знает, как им тяжело, пусть и не понимает в полной мере, пусть это и сложно, пусть почти немыслимо для неё — у неё с родителями всегда были хорошие, доверительные отношения.       — Я принесу кексов с холодильника, — тихо лепечет она, чтобы оставить их наедине, и Габриэль только чуть заметно машет ей ладонью. Маринетт видит, как Адриан обнимает его, крепко, боясь отпустить, и чувствует тянущую боль в груди.       Она счастлива, что они тоже в какой-то мере перешли рубеж.       Маринетт поднимается с дивана, тихо и осторожно, и едва слышными шагами идёт в сторону кухни — касается пальцами дверцы холодильника, серой и искажающей её отражение, и думает, что теперь — вот теперь — она точно счастлива. Да, она думает так почти каждый раз, когда происходит что-то хорошее — или что-то важное, — но это только доказывает, что счастью её нет предела — и от этого осознания ей тоже очень хорошо.       Она достаёт из холодильника упаковку кексов, которые приготовили и передали им её родители, и открывает её, устало беря один из кексов и откусывая от него кусочек. Маринетт пока не рискует возвращаться в гостиную, потому что хочет, чтобы они побыли наедине и поговорили — сейчас, когда они так открылись, самое подходящее для этого время, а она там, пусть и своя, всё же лишняя. Это их дело, их разговор и их признания. Она очень надеется, что с этого мгновения всё наладится окончательно — и они наконец переживут смерть Эмили, не по отдельности, без ссор, вдвоём, поддерживая друг друга, и станут ближе.       Маринетт запивает кекс вином, бокал с которым унесла с собой на кухню, выуживает из кармана штанов телефон и, откусив ещё кекса, открывает сообщения — в последнее время ей стало почти всё равно на мессенджеры и приложения для общения, потому что вся её жизнь была заключена в реальном мире, поэтому количество уведомлений все копилось и копилось, пока она не находила время, чтобы бегло их просмотреть.       Несколько сообщений от Нино — Маринетт отвечает ему первому, почти на каждое сообщение, искренне радуется за его повышение, хвалит его новую кепку и соглашается встретиться на этих выходных вместе с Альей в кафе, в котором они обычно встречаются. Когда Маринетт уже успевает ответить Алье, Мишель, просмотреть череду рассылок от журнала мод Анри и ещё с десяток разных потоков информации, включая уведомления в инстаграме, где в основном все с удивлением пишут ей в личных сообщениях о её жизни с Габриэлем, её зовут из гостиной. Маринетт торопливо убирает телефон обратно в карман, суёт остаток кекса в рот и, подхватив и коробку, и бокал, возвращается к дивану.       — Ты решила съесть все наши кексы? — с улыбкой спрашивает Адриан, чуть стерев с уголков глаз слёзы, и Маринетт садится на своё место рядом с Габриэлем, поставив коробку с кексами ему на колени, потому что он сидит как раз между ней и Адрианом.       — Забочусь о твоей фигуре, месье «мне нельзя быстрые углеводы, я модель», — отвечает нарочито снисходительно Маринетт и слышит, как тихо фыркает у неё над ухом Габриэль. — Как насчёт компенсировать грустную историю о раскрытии наших личностей?       — Чем? — с готовностью спрашивает Адриан.       — Расскажите, как Габриэль узнал, что ты Кот Нуар, а потом я вспомню чтонибудь смешное из наших с тобой патрулей, — предлагает она, откинувшись спиной на руку Габриэля, закинутую на спинку дивана, и снова откусывая кекс.       — Не то чтобы это тоже весёлая история, но так и быть, — тут же берёт инициативу в свои руки Адриан, довольно подскакивая на ноги и начиная пафосно жестикулировать. — Тебе длинную версию или короткую?       — Длинную, конечно.       — В общем, — начинает Адриан, и Маринетт чувствует, как Габриэль рассеянно целует её в волосы, и прикрывает на мгновение глаза, склоняясь к нему ближе. — Это было одновременно очень нелепо и очень опасно, потому что я был свято уверен, что папа не только заберёт у меня талисман, но и в угол поставит, а мне, между прочим, семнадцать было!       — И поставил бы, — строго подтверждает Габриэль, и Маринетт тут же хихикает, сбивая на нет его серьёзный тон. — У тебя ещё голос ломаться не начал, а ты уже бегал в трико по крышам и ловил бандитов.       — Это моя версия истории, так что зрителей попрошу только удивлённо кивать головами и в конце поаплодировать, — снисходительно-пафосно бросает Адриан — Габриэль послушно вздыхает. — Так вот, возвращаюсь я как-то с патруля, звлезаю в окно, уверенный, что в комнате никого нет, а там… Нет, Мари, не делай такое лицо, не было там отца. Там была записка от него на пианино, что он не нашёл меня дома, что на звонки я не отвечаю и что он очень за меня волнуется — и что если я сбегаю из-за него и из-за того, что мне с ним некомфортно, то я должен сказать, что ему сделать, чтобы это исправить.       Маринетт находит руку Габриэля и чуть сжимает его пальцы — она не знала этой части истории и теперь чувствует себя так, будто влезла во что-то очень личное и очень грустное.       — Мне стало так стыдно, — вздыхает Адриан, садясь на край декоративного столика перед ними и складывая перед собой ладони. — Я знал, что папа меня любит, и знал, что то, что мы мало общаемся, это моя вина, но почему-то я не догадывался, что родители всегда всё замечают. Я решил, что если хочу, чтобы мы были рядом, я должен быть с ним честен. Я нашёл папу в его кабинете и всё ему рассказал.       — Прости, что я не рассказал тогда про себя, — вдруг вставляет Габриэль, но Адриан только широко улыбается и протягивает ему руку — Габриэль устало хватается за неё. — Мне очень жаль, что я врал тебе.       — Ничего страшного, я понимаю, было не время, — отвечает Адриан спокойно и ласково. — Я повзрослел и смотрю на мир тоже по-взрослому, так что ты сделал правильно, что оградил меня от этого на время.       Габриэль улыбается ему кончиками губ.       — Спасибо тебе, сынок.       

***

             Примечание к части       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Глава тридцать третья. Знакомство с родителями              

***

      Можно сказать, Маринетт впервые в жизни нервничает, подходя к дому родителей. Она крепче сжимает ладонь Габриэля и пытается не паниковать — они ведь уже знают его заочно, ей всего-то нужно сказать им, что он не просто ее друг и начальник, а вот ещё и возлюбленный. Когда это они ругались на ее выбор? Но любой довод рассудка сменяется паническими фантазиями, в которых она была восхитительно хороша — одна другой лучше.       Но ради Габриэля она старается никак не выказывать своего нервного возбуждения, потому что он сам бледный, как мел, видимо, придумавший себе, как его выгоняют и приказывают больше не приближаться к Маринетт, или что ещё похуже, о чем она вообще не хочет думать.       — Милый, они очень хорошие люди, — убеждает она и его, и себя заодно. — И ты очень хороший человек. Они будут рады тебе, вот увидишь.       — Я знаю, просто это все равно волнительно, — Габриэль останавливается перед входом в пекарню, и Маринетт тоже замирает, а в следующее мгновение он вдруг поправляет ее растрепавшиеся под шапкой волосы, убирая их чуть назад от лица, и, обхватив её щеки ладонями, наклоняется, целуя в лоб. — Ты дрожишь явно не от холода. Думаешь, я настолько плох, что не понравлюсь им?       — Ты дурак, — констатирует Маринетт недовольно, когда замечает по его взгляду, что он пытается шутить, и обнимает его за шею, крепко к нему прижимаясь. — Ты прекрасно знаешь, что для меня ты самый лучший. Так что давай, — она довольно быстро отстраняется, ловит его губы коротким поцелуем и улыбается кончиком губ. — Всё пройдет замечательно.       — Иначе и быть не может, — тихо говорит Габриэль прежде, чем открыть перед ней дверь. — Ведь они создали тебя, а ты самый прекрасный человек на земле.       — Какой льстец, — смущённо бормочет Маринетт, щеки которой начинает покрывать румянец, и проскальзывает внутрь, в мягкое тепло родного дома, ставшего теперь совсем немного отдаленным и чужим, но все равно вызывающим приятные чувства. Том и Сабин встречают их едва ли не у самого входа и сразу же заключают Маринетт в объятия, но на этом все не заканчивается, потому что в следующее мгновение они как-то совершенно естественно тянутся к Габриэлю и по очереди крепко его обнимают.        — Как я рад, наконец, видеть вас, а не только слышать хвалебные оды моей дочери, — зычным голосом приветствует его Том и, отстранившись, протягивает ещё и ладонь для рукопожатия. — Представляться, наверное, ни к чему, мы же одна семья?       — Я уже заранее знаю все те милые мелочи, которые должны знать члены семьи,       — немного неловко фыркает Габриэль, пожимая его руку, и Том широко улыбается, накрывая его руку второй ладонью. — Маринетт рассказывала о вас так много, что у меня складывается впечатление, будто я знаю вас всю жизнь. — Это отличные новости, Габриэль, просто отличные, — Сабина сжимает руку Маринетт в своей в немой поддержке. — Потому что как раз сегодня — по, конечно, совершенно непредвиденным обстоятельствам — мы накрыли стол и поставили на него наш «семейный» пирог.       — Надо же, какое удивительное дело, — соглашается Габриэль, позволяя Тому увести себя в гостиную. — Бывают же такие совпадения.       Маринетт смотрит им вслед, способная только удивлённо хлопать глазами. Они будто бы всю жизнь приходили в гости к ее родителям — они ведут себя так, словно Габриэль был им не менее родным, чем сама Маринетт, а она ещё даже ни слова не сказала о том, что они встречаются.       — Мам, а…       — Он такой милый, так смутился, — тихо говорит Сабин, прижимаясь к её плечу так, что Маринетт приходится немного пригнуть колени. — Немудрено, что ты в него влюбилась — как он на тебя смотрит… Я так рада, милая.       — А я… — снова пытается Маринетт, но её перебивает выглянувший из-за угла гостиной Том:       — Маринетт, Сабина, идите быстрее сюда! Габриэль, оказывается, умеет жонглировать апельсинами.       — Что он умеет?.. — ошарашенно открывает рот Маринетт, покорно идя за смеющейся Сабиной. Они входят в комнату, замирая в дверях, и Маринетт сразу же находит взглядом Габриэля, который лёгкими движениями руки, даже не напрягаясь, жонглирует тремя апельсинами.       Габриэль никогда не говорил, что так умеет, и эта маленькая мелочь о нём наполняет её сердце теплом и любовью. Он ловит её взгляд и немного смущённо улыбается, а затем внезапно сбивается с ритма и апельсины с глухим звуком один за одним валятся под стол, у которого он стоит.       — Простите, я…       — Сражён наповал нашей Маринетт, мы понимаем, — обрывает его Сабина мягким тоном и поднимает с пола укатившийся к ее ногам апельсин. — Но это было чудесно!       — Если вы про вашу дочь, то я вполне согласен, — отзывается Габриэль, тоже опускаясь, чтобы поднять фрукты, и Том громко смеётся, посмотрев на Маринетт с прищуром. Та смущённо краснеет и касается пальцами шеи.       — И про ваши несомненные таланты, — говорит Сабина, подмигивает ему и проходит мимо, исчезая на кухне. Маринетт смотрит ей вслед ещё более смущённо и тянет вслед «ма-а-ам», прежде чем взять себя в руки и подойти к Габриэлю ближе.       Она осторожно обхватывает его под локоть пальцами и прижимается щекой к его плечу, глядя на отца снизу вверх.       — И как ты заставил его это сделать? — спрашивает Маринетт у него, улыбаясь кончиками губ, потому что Габриэль несколько озадаченно и растерянно замирает, не зная, может ли он обнять Маринетт в ответ.       — Я твой отец! — тут же вполне возмущённо восклицает тот и скрещивает могучие руки на груди. — Если он хочет на тебе когда-нибудь жениться, и не такое сделает!       — Вполне верно, — вставляет Габриэль быстрее, чем Маринетт успевает сказать хоть что-нибудь — потому что она определенно точно чувствует невероятное смущение, — и все-таки обнимает её за талию привычным, нежным движением. От его ласки Маринетт моментально остывает и, показав отцу язык, отворачивается, утыкаясь носом Габриэлю в плечо, как будто это он привёл её знакомиться с Адрианом, а не она его — со своими родителями.       Том по-доброму смеётся над её детской выходкой, и Маринетт становится очень хорошо от этого смеха, от того, как тепло и уютно ей в этот миг, как уверенно и крепко обнимает её Габриэль, знающий, что ей нужно.       Маринетт приподнимает голову и смотрит на него — на его профиль, красивый и тонкий, наблюдает за его шевелящимися губами — Габриэль рассказывает, как они решили пройти до них пешком и их едва не снесло ветром, и о том, как они забыли дома пакет с подарками — Габриэлю очень за это неловко. Она почти не слушает его монолог и отцовские восклицания, погружаясь в странную негу вдали от реальности. Она просто думает о том, как любит его и как ей повезло, и что больше ей, пожалуй, ничего не надо, разве что кусочек фирменного пирога, который мама ставит на стол и от которого исходит просто потрясающий запах.       — Я пришлю вам билеты на ближайший показ, вы просто обязаны там быть, Маринетт творит чудо с моим бизнесом, — слышит она голос Габриэля, довольный и ласковый, постепенно перерастающий в тихий смех, и послушно идёт с ним к столу, позволяя себя посадить рядом. — Знаете, когда я её впервые увидел, я и подумать не мог, что она так сильно все перевернёт в моей жизни.       — Ага, — включается в разговор Маринетт и укладывает подбородок на ладони, лукаво смотря на Габриэля. — Он думал, что я сплю с Адрианом и тот поэтому попросил за меня.       — Я вовсе не думал, что вы спите!..       — Но ты допустил такую мысль.       — Это разные вещи, моя хорошая, и я естественно был насторожен — нельзя быть такой талантливой и одновременно такой юной, — Габриэль улыбается ей в ответ и отворачивается обратно к её родителям, с теплотой наблюдавшим за их разговором. — У вас невероятная дочь, я даже не верю, что она человек.       — Мы иногда тоже не верим, — пофыркивая, смеётся Том, накладывая жене еды. — Подумать только: она была отличницей, старостой класса, участвовала во всех возможных школьных и внешкольных конкурсах, шила и рисовала для своих друзей, ещё и занималась какой-то волонтёрской деятельностью, из-за которой могла подскочить посреди ночи. При этом каждый день она всегда выполняла свои обязанности, даже в пекарне нам умудрялась помогать. Иногда мы думаем, что у неё в сутках сорок восемь часов.       — Ещё она помирила Тома с его отцом, хотя этого никто не мог сделать около двадцати лет, — добавляет Сабина, прислонившись локтями к столу, и Маринетт, смущённо зардевшись, закрывает лицо руками.       — Вы меня так нахваливаете, как будто мы с Габриэлем итак не вместе!       — Я не знал, не мог даже предположить… — изумлённо говорит Габриэль, поворачиваясь к Маринетт всем корпусом — она видит это через разведённые пальцы, что Габриэль смотрит на неё, но не может заставить себя убрать руку. Габриэль тянется к ней и осторожно касается запястий, но не отводит её ладони от лица. — Ты никогда не говорила про всё это, ты… Теперь я понимаю, почему ты можешь столько без устали работать, у меня не было столько энергии в твои годы.       — В твои годы, — фыркает Маринетт, передразнивая его, и всё-таки опускает руки. Смущение никуда не делось — она и представить себе не могла, что родители о ней такого высокого мнения, да и сама не думала, что делала так много всего. Ей всегда каким-то волшебным образом хватало энергии на все. Маринетт думает, что это не только её заслуга, но и удача Ледибаг, которая помогает ей правильно распределять время, но, должно быть, и этого было бы недостаточно, чтобы объяснить, почему она до сих пор стоит на ногах. Она очень, очень жаждала жизни, хотела взять от неё всё, и до сих пор хочет, и эти даёт ей силы из тех резервов, которые вообще нельзя открывать — пусть и во взрослом мире обязанностей куда больше и устаёт она куда чаще и больше, запала у неё всё равно больше, чем у многих в их офисе. — Говоришь так, словно служил при дворе ещё Людовика Четырнадцатого. Или как этот, Владислав со сложным житием в шестнадцать лет… — Маринетт резко замолкает, осознав, что в попытке отойти от основной темы, заговорила совсем уж бессвязно. Габриэль всё ещё на неё смотрит. — Ну что? В этом нет ничего особенного, и я уже твоя, так что можешь прекратить строить на меня планы, если ты, конечно, их строишь.       — Нет, просто теперь я ощущаю себя совсем уж маленьким по сравнению с тобой, — мягко улыбается Габриэль. — Может, это твою фамилию нужно в название бренда?       — Вполне может быть, — отвечает Маринетт достаточно шутливо, чтобы он не подумал, что она действительно ставит себя выше него, но это, кажется, и не было нужно — если раньше Габриэль смотрел на неё, как на спустившегося с небес ангела, то теперь как на богиню, которая снизошла до него и мельком взглянула.       — Тебе нужно только подписать бумаги, как только вернёмся домой, — улыбается Габриэль такой невероятно очаровательной улыбкой, что у неё дух выбивает, и поднимает её руку, ласково касаясь губами костяшек пальцев. — Всё, что захочешь, станет твоим.       — Бумаги? — вмешивается в их диалог Сабина. — Брачный договор?       — Да, кстати, когда вы собираетесь пожениться? — тут же спрашивает Том, будто только и ждал возможности это спросить, и Маринетт возмущённо поворачивает к родителям голову. — Что? Я, может, двадцать пять лет ждал возможности сделать свадебный торт для моей малышки.       — Пап, мы ещё это не обсуждали, — очень тихо, свистящим шёпотом произносит Маринетт, выразительно выпучив глаза и стараясь не смотреть на Габриэля, но Том, будто и не смутившись, только взмахивает рукой.       — Вы только сразу скажите, как обсудите, чтобы я мог испечь помолвочный торт тоже.       — Разумеется, Том, — мягким тоном говорит Габриэль, прежде чем Маринетт снова успевает возмутиться. Маринетт всё равно на него не смотрит, хотя ей, определенно, бояться нечего. В её жизни ещё не было человека, настолько спокойно берущего на себя любые обязательства. Маринетт теперь кажется далёким и диким, что когда-то она переживала и не спала ночами, раздумывая о том, серьезные ли у Габриэля намерения и не стоит ли ей одной рукой собирать вещи. — Будет честью поделиться с вами такой радостью, как только мне хватит духу попросить руки вашей дочери, хотя мне всё чаще кажется, что я даже не достоин.       — Хотелось бы мне знать, кто достоин, если не ты, — смущённо бормочет Маринетт, опуская глаза и сжимая свободной рукой вилку. — Собираешься найти такого, если не решишься?       — Нет, — тут же вполне спокойно отвечает Габриэль, накалывая на вилку кусочек тефтели. — Но если его вдруг найдёшь ты и окажется, что он лучше меня и ты с ним счастливее, я не стану тебя преследовать. Может, буду очень долго плакать в подушку. Ближайшую вечность, пожалуй.       — У тебя ужасный юмор, надеюсь, он не передаётся по наследству, иначе наши дети будут ехидными младенцами, — бормочет Маринетт, тоже ковыряясь ножом в тарелке, и они одновременно смотрят друг на друга, тут же смущённо отворачиваясь. — Хотя, передаётся. Адриану же досталось.       — Ты очень хорошо его воспитываешь, раз я не слышал ещё ни одной ужасной шутки от него, — как бы между прочим замечает Габриэль, и Маринетт громко фыркает.       — Он как бродячий кот, а они не поддаются ни воспитанию, ни дрессировке, и это означает только одно: ты не слышал ни одной его ужасной шутки только потому, что они все для тебя смешные.       Габриэль смотрит на неё, как будто она открыла ему целый мир. Пару мгновений он молчит, переваривая его ответ, а затем проводит пальцами по подбородку и тихо хмыкает.       — Черт, а мне правда кажется, что он очень забавный, — говорит Габриэль, улыбаясь кончиками губ, как всегда, когда речь заходит об Адриане. Маринетт обожает эту его особую улыбку и готова вечно на него смотреть в такие мгновения — меняется даже тон его голоса, стоит ему заговорить о сыне. — Он же всегда и во всём находит, о чём посмеяться.       — Как и ты, — мягко говорит Маринетт и накрывает его бедро под столом. — За это я вас и люблю, вы делаете мою жизнь чуть менее серьезной. Но куча Агрестов, постоянно шутящих вокруг…       — Куча?       — Штук пять, не меньше, — улыбается Маринетт. — И кот. Подаришь мне кота?       — Целый кошачий приют, если захочешь, — вполне искренне обещает Габриэль с мягкой и нежной улыбкой.       Щелкнувшая без звука вспышка камеры заставляет их обоих одновременно обернуться на медленно опускающего телефон Тома.       — Ну вы так чудесно смотрели друг на друга, что я не мог оставить это только своей памяти!       Маринетт заправляет волосы за ухо, внезапно осознавая, что они за своим разговором немного забылись и оставили за бортом ее родителей. Она протягивает руку, и Том без раздумий вкладывает в неё свой телефон.       На фотографии они такие невероятно счастливые и так смотрят друг другу в глаза, что у неё сдавливает горло. Она хочет, чтобы так оставалось всегда, хочет, чтобы он никогда не переставал так на неё смотреть, чтобы связь между ними всю жизнь была такой крепкой, как на этом фото. Маринетт не особо задумывается, как они смотрятся со стороны, когда разговаривают, касаются друг друга, а это, оказывается, и правда прекрасное зрелище.       — Хотите, перейдем в гостиную? — спрашивает Сабина, заметив в глазах дочери блеснувшие слёзы. — Наверняка Габриэлю будет интересно взглянуть на более старые фотографии, где Маринетт чуть больше наперстка?       — О да!       — Только не это!       Они произносят это синхронно и тут же смеются — Маринетт приподнимается, обнимает одной рукой Габриэля за шею и целует его в щеку.       — Ладно уж, раз тебе так интересно, я буду смущаться не очень сильно, — она отстраняется совсем неохотно, погладив его ладонью по плечу, и Габриэль так тянется ей вслед, будто не может прожить без неё ни мгновения. — Перенесём к столику в гостиной чай и десерты.       — Отличная идея, моя дочь гений, — моментально восхищается Том, подскакивая из-за стола, и они все в течение некоторого времени начинают осторожно перемещаться из комнаты в комнату, раскладывая на диване подушки и альбомы и перенося тарелки для пирога на небольшой столик рядом с камином.       Когда родители садятся по обе стороны от Габриэля, не оставив Маринетт возможности сесть рядом с ним, она, слишком соскучившаяся по       прикосновениям, подходит к нему сзади и обнимает руками за шею, соскользнув ими вниз достаточно, чтобы упереться подбородком в его плечо. Габриэль перехватывает её запястье, рассеянно поглаживая его пальцами и не отвлекаясь от рассказа Тома, который показывает на одну из самых первых фотографий маленькой Маринетт, очевидно, только-только вынесенной на руках из больницы.       — Ты такая крошечная, — говорит Габриэль умилённым голосом, на мгновение проводя ладонью по руке чуть выше и поворачивая голову, чтобы коснуться губами ее виска. — А взгляд такой, словно ты уже понимаешь эту жизнь.       — О да, первое время я боялась к ней подходить и всё делал Том, — смеётся Сабина. — Она так строго смотрела, что мне становилось неудобно менять ей подгузник.       — Ну ма-ама-а…       Она не думает, что потеряет для Габриэля сексуальность, если он подумает о ней в подгузнике, но ей все равно как-то не хочется, чтобы он об этом думал.       — А, по-моему, она была очень миленькой, — ревностно говорит Том, почти стягивая с колен Габриэля альбом, чтобы посмотреть на Маринетт. — Я к ней по ночам всё время вставал, кормил её, пеленал, лишь бы моя любимая отдохнула. Смеси варил… Хорошее было время.       — Вы очень хороший муж и отец, — говорит Габриэль, позволяя ему перелистнуть страницу. Маринетт трется щекой о его подбородок и думает, что как-то неосознанно нашла человека, который в этом плане очень похож на её отца. Маринетт почти уверена, что когда у них будет ребенок, Габриэль не даст ей даже до туалета дойти самостоятельно. Подтверждая её мысли, Габриэль добавляет: — Я бы тоже сделал все, чтобы моя жена наслаждалась покоем после того, как совершила невероятное — создала своим телом ребенка.       — Маринетт, если ты не выйдешь за него, это сделаю я, — вдруг очень серьёзным тоном произносит Том, и Маринетт с Сабиной удивлённо восклицают, поворачиваясь в его сторону. — Это же стимул!       — Это очень странно, папа, — бормочет Маринетт, снова отворачиваясь и утыкаясь носом в шею Габриэля. — Это очень, очень странно, не делай так больше. Почему все покушаются на моего мужчину, даже мой собственный отец?       — Кто все? — растерянно переспрашивает Габриэль, и Маринетт, проглотив маленькую подколку, тут же соскользнувшую мыслью к кончику языка, заставляет себя подумать ещё немного.       — Алья, Нино, Мишель… Какое счастье, что хотя бы Адриан не может меня упрекнуть таким образом, — говорит Маринетт, и быстро, почти невесомо целует Габриэля в губы, когда он поворачивает голову. — Иначе я бы села в углу и качалась, обхватив колени.       — Я буду очень скромно молчать о людях, которые покушаются на тебя, иначе буду перечислять ближайшие сутки, — с долей ревности произносит Габриэль, хотя Маринетт может поклясться, что не вспомнит ни одного человека, которому она могла бы нравиться в романтическом плане последние пол года и при этом чтобы Габриэль этих людей знал, поэтому она просто ещё раз целует его в губы, и он отворачивается обратно к альбому. Маринетт целует его в висок, чуть крепче обнимая за шею.       Они снова говорят о детстве Маринетт. Раньше она не могла и представить, что кому-то в ее жизни, кроме Нино, будет интересно слушать эти истории — даже ей порой неинтересно. Но Габриэль впитывает каждое слово, слушая так внимательно, что почти перестает обращать внимание на саму Маринетт.       — А я однажды в детстве упал в строительную яму, — говорит Габриэль, когда Сабина заканчивает рассказывать историю о том, как Маринетт ушла из магазина, когда она отвернулась, и обнаружилась пытающейся перелезть через ограничения к Сене, чтобы достать из трубы щенка. Маринетт отчётливо помнит, что щенка достали, правда, для этого маме пришлось под её истеричные вопли вызывать пожарных. — Пытался достать курткой кошку, чтобы она могла за нее уцепиться и полетел вниз. Такой шикарный был фингал под глазом, в классе все считали меня героем.       — А кошку-то достал? — спрашивает Том, пока Маринетт молча пытается переварить эту историю.       — Да! Она потом у нас жила, красивая такая, сиамская, я называл её Дизой, полное — Дизайн. У неё лапка оказалась сломана, так что я не жалею, что полез туда.       — Сколько нового я о тебе узнаю, — отзывается Маринетт с нежностью, поглаживая его по ладони, и тот рассеянно улыбается, склоняя голову и упираясь щекой ей в висок. — А всего-то надо было сводить тебя на ужин к родителям.       — Вы похожи, — замечает Сабина, переворачивая страницу. — То, какими люди были в детстве, о многом говорит. Защищать невинных и слабых — это выбор, который мы делаем неосознанно.       Маринетт ласково смотрит на Габриэля взглядом говоря ему: смотри, слышишь, что она говорит, ты не плохой, ты просто совершал ошибки. Габриэль, кажется, слышит её мысли, потому что опускает взгляд и растерянно теребит пальцами уголок альбома.       — Взрослые часто забывают детские порывы, — говорит он, но тут же спохватывается и смотрит на Сабину. — Но не имел в виду, что мучаю котят или что-то в этом роде.       — Так мы и подумали, конечно же, — смеётся Том и чуть пихает его в плечо, совсем несильно, просто дотрагиваясь, но Габриэль улыбается ему, благодарно и мягко. — Я рад, что моя дочь выбрала вас.       — Я тоже рад, что она выбрала меня, — очень тихо повторяет Габриэль, и Маринетт смущённо прячет нос в его шее, как будто это не он выбирал её.       Она не представляет, что у неё мог быть выбор, не представляет, как она могла бы сравнить его с кем-то и подумать о другом человеке. Ей не кажется это возможным или правильным, ей не хочется об этом думать, как и о том, что для Габриэля она тоже когда-то была посторонней.       Они нашли друг друга. Это был странный, необычный поворот судьбы, почти фортуна, опустившаяся вниз, но тут же поднявшая Маринетт к высотам счастья, на которые она и не надеялась. Тот несчастный день, когда в списке потерялась её фамилия, стал для неё самым важным в жизни, потому что именно тогда цепочка событий привела её к тому, что у нее есть сейчас. Маринетт невероятно благодарна той неудаче.       — Почему одна я тут смущаюсь? — бормочет Маринетт, не отнимая носа от шеи Габриэля. От него так вкусно пахнет, так приятно, знакомо и правильно, что ей хочется остаться в этом запахе навсегда. — Это нечестно.       — Не волнуйся, я разделяю это чувство вместе с тобой, как честный и любящий партнёр, — улыбается Габриэль, и Маринетт тут же звонко целует его в волосы. — А ещё я смущён тем, что твои родители так мне рады.       — Бросьте, Габриэль, это ведь вы, — моментально подначивает Сабина. — Ещё с рассказов пятнадцатилетней Маринетт мы знали, что вы хороший человек.       Маринетт улыбается ещё шире. Она, в самом деле, знала ещё тогда. ***              Примечание к части       Это больше уже похоже на сборник драбблов хд       Поддержать автора:       4276 3000 4648 4070       Сноски:       [1] Вы говорите по-испански?